Я должен был сделать это раньше, прости

Song: I found — Amber Run «I found love where it wasn't supposed to be… in the darkness.» Звук был назойливым. Ритмичным. … Звук. Запах. Резкий, спиртовой. Хлорка. Свет. Даже сквозь закрытые веки он был невыносимо ярким, белым. Он попытался пошевелиться, но тело казалось чужим, налитым свинцом. Руки не слушались, ноги словно исчезли. Где он? Он умер? Память вернулась не плавно, а ударом под дых, сокрушительным и безжалостным. Линкольн-стрит. Выломанная дверь. Ледяной сквозняк, раздувающий шторы. Пустой оранжевый пузырек на полу. И Майк. Майк, лежащий неподвижно. Синие губы. Холод, который прожег Уилла насквозь. Его… нет. — Нет… — мысль сформировалась раньше, чем он смог разомкнуть губы. Слезы брызнули из глаз еще до того, как он их открыл. Он жив, а Майк… Майка больше нет. — Уилл? Голос. Хриплый. Сорванный. Дрожащий. Но… до боли знакомый. Уилл с трудом разлепил веки. Ресницы слиплись от влаги. Мир кружился, расплывался молочным туманом, но постепенно обретал резкость. Белый потолок. Прозрачная трубка капельницы, змеящаяся вверх. Монитор, рисующий зеленые пики ритма. Он медленно, преодолевая сопротивление затекших мышц, повернул голову. Рядом, на неудобном больничном стуле, ссутулившись так, словно у него сломан позвоночник, сидел Майк. Уилл моргнул. Раз. Другой. Это галлюцинация? Агония мозга перед финальным отключением? Майк выглядел ужасно. Лицо серое, осунувшееся, глаза красные и воспаленные, окруженные глубокими, почти черными тенями. На подбородке проступила щетина. Он был в той же мятой рубашке, в которой Уилл его… видел? Или придумал? Но он… дышал. Его грудь судорожно, неровно вздымалась. Он сжимал руку Уилла обеими ладонями, прижимая её к своему лбу, словно молился. Его плечи мелко, беззвучно тряслись. Белый потолок. Капельница. Он медленно, с болью повернул голову. Предсмертное видение? Что происходит? — Майк?.. — прошептал Уилл. Голос был похож на шелест бумаги. Майк всхлипнул и затряс головой, торопливо, много раз подряд, сжимая пальцы Уилла до боли, до побеления костяшек. Майк резко вскинул голову. По его щекам текли слезы. Он смотрел на Уилла с таким отчаянием и неверием, словно тот вернулся с того света. — Боже… Уилл… ты очнулся… — выдохнул он, и голос его сорвался на всхлип. — Ты… — Уилл попытался сжать его руку, чтобы проверить, настоящий ли он. Тепло. Живое, горячее, лихорадочное тепло. Уилл попытался пошевелить пальцами в его хватке. Ему нужно было доказательство. Не зрение, оно может лгать. Осязание. Тепло. Это было не то фантомное тепло, которое он ощущал в квартире. Это был настоящий жар. Ладони Майка были горячими, влажными, лихорадочными. Под его кожей, там, где он сжимал запястье Уилла, бился пульс — быстрый, панический, живой. — Ты жив? — вопрос прозвучал как бред сумасшедшего. — Я сплю… Я снова сплю… Майк всхлипнул и затряс головой, торопливо, много раз подряд, сжимая пальцы Уилла до боли, до побеления костяшек. — Жив. Я живой, Уилл. Я здесь. Я живой, слышишь? — Но… ты был холодный… ты не дышал… пузырек… — слова путались, язык заплетался. — Даниэль сказал… я, видел. Ты не дышал, совсем. Это не правда? Что из этого является кошмаром? Лицо Майка исказилось болью. — Я спал, Уилл. Я просто выпил лекарство от простуды и снотворное, чтобы вырубиться. Я не слышал, как ты вошел… Майк придвинулся ближе, глядя ему прямо в глаза. — Я открыл окно, потому что был жар, а потом меня знобило, поэтому руки были ледяными… Ты ворвался, начал кричать, трясти меня… Я проснулся, только когда ты упал. Ты лежал, ты не дышал… — Врачи сказали — нервный срыв. Острое истощение. Твое сердце просто не выдержало стресса, ты выключился. Я думал… я, думал, что... это конец. Я так... боялся. За тебя. Уилл смотрел на него, и реальность медленно, со скрипом вставала на свои места. Страх. Бессонница. Слова Даниэля. Всё это наложилось друг на друга, заставив его мозг дорисовать то, чего не было: синеву губ, отсутствие пульса, запах смерти. Майк не умирал. Он просто спал глубоким, тяжелым сном больного человека. И он... был здесь. Чёрт. Мысли сбивались. Дышать было сложно, сердце начинало суетливо биться в такт ощущениям. Казалось, что это его сон. Что он просто... воображает, что Майк... тот самый, его Майк — сейчас рядом. Мозг не хотел воспринимать правду, и вот — защитная реакция. Но это была реальность. Иногда реальность сложно полностью прочувствовать. Это было схоже на момент когда в преддверии панического приступа сердце вот-вот выпрыгнет из груди. И всё вокруг перестает быть чётким, теряется резкость. Мысли забиваются глубоко в кожу, и ты ощущаешь, как они поглощают тебя полностью. Не давая тебе... свободы. Но это была самая настоящая реальность. Майк сидел рядом с Уиллом, его взгляд был полностью прикреплен к нему. Его уставшие, красные глаза выглядели настолько истощенно, что казалось... они оба выжили. Из самого своего жуткого кошмара. Уилл смотрел на него, жадно впитывая каждую деталь, каждое несовершенство, которое доказывало, что Майк — настоящий. Майк выглядел так, словно его пропустили через мясорубку. Его обычно непокорные кудри смотрелись еще более неаккуратными. Губы были искусаны в кровь, покрыты коркой. Под глазами залегли такие глубокие, фиолетовые тени, что казалось, будто его ударили. Он дрожал — мелкой, противной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал, и Уилл не мог понять, от чего это: от остатков болезни или от пережитого кошмара. Но страшнее всего был взгляд. В темных глазах Майка плескался первобытный страх. Тот самый, который ломает людей пополам. — Иди сюда... — прохрипел Уилл. Он дернулся, пытаясь сесть, игнорируя резкую боль в висках и натяжение трубки капельницы. Ему было плевать на пищащий монитор, на слабость, на всё. — Уилл, тебе нельзя, лежи... — начал было Майк, голос его срывался. — К черту, — выдохнул Байерс. — Иди сюда. Сейчас же. Он протянул слабую руку и рванул Майка за ворот той самой мятой рубашки. Майк не сопротивлялся. Он буквально рухнул вперед, позволяя Уиллу обхватить себя за шею, и уткнулся лицом в изгиб его плеча, прямо в больничную сорочку. Этот момент был неуклюжим и отчаянным. Потребность убедиться в существовании друг друга. Уилл зарылся носом в его волосы. От Майка пахло лекарствами, больничной пылью и чем-то родным, теплым, живым. Уилл вдохнул этот запах, и легкие наконец-то расправились. Майк в его руках трясся, как в припадке. Его горячие ладони вцепились в спину Уилла, сжимая ткань сорочки так сильно, что, казалось, он хотел прорвать её и добраться до кожи. — Я думал, ты умер... — глухо пробормотал Майк куда-то в ключицу Уилла, и его плечи снова заходили ходуном. — Ты просто упал. Как подкошенный. И перестал дышать. Уилл, ты не дышал целую минуту. Я пытался нащупать пульс, но руки не слушались... Я орал, звал на помощь, а ты был такой... тяжелый. Я... так испугался. Уилл гладил его по спине, по спутанным волосам, чувствуя, как влага от слез Майка пропитывает его одежду. — Я здесь, — шептал он, сам едва сдерживая рыдания. — Я здесь. Всё хорошо. Мы оба здесь. — Сутки, — Майк резко отстранился, но не убрал рук с плеч Уилла. Его глаза, полные слез, смотрели прямо в душу. — Ты лежишь здесь уже сутки. Врачи сказали — сильное нервное истощение. Сердце дало сбой от стресса. Они накачали тебя седативом, чтобы ты не сгорел. Я... не знаю. Правда... это... Уилл моргнул. Сутки. Двадцать четыре часа выпали из его жизни. Майк еще несколько раз повторял, что же всё-таки сказали врачи, что они посоветовали, что нужно делать. Он был в панике, но то что Уилл очнулся было лучшим успокоением. Майк посмотрел на него исподлобья, и в этом взгляде было столько боли, что Уиллу стало трудно дышать. — Я так боялся потерять тебя, Байерс. Ты даже представить себе не можешь. Если бы ты не очнулся... я бы лег рядом и больше никогда не вставал. Я серьезно. Слова ударили Уилла сильнее, чем физическая боль. Это было признание. Не такое, какое пишут в романах, а страшное, кровавое признание человека, который стоял на краю бездны и заглянул в неё. — Не смей, — прошептал Уилл, снова притягивая его к себе, потому что смотреть в эти глаза было невыносимо. — Никогда не смей так говорить. — Прошу... никогда так не делай... я всё сделаю, только, будь в порядке. Ты... дорог мне. — прошептал Уиллер. Он потерял страх. Страх своего осознания, что этот парень, который был в его детстве... который позже начал появляться в каждом его сне, значит для него намного больше, чем просто лучший друг. Они сидели так, вцепившись друг в друга посреди стерильной белой палаты, под ритмичный писк монитора, который теперь звучал не как угроза, а как единственная музыка, имеющая смысл. Музыка жизни. — Мы идиоты, — хрипло рассмеялся Майк ему в плечо, но это был смех сквозь слезы. — Господи, какие же мы идиоты. — Живые идиоты, — поправил его Уилл, закрывая глаза и чувствуя, как бешено колотится сердце Майка у него под ладонью. — Это самое главное.

***

Майк помнил этот момент как обрывок кошмара, который наложился на реальность. Он был на самом дне. Снотворное и жар выстроили вокруг него стену из мутного стекла. Майк чувствовал, как его затягивает в ту самую тишину, о которой он писал в рукописи, но какая-то часть его сознания — упрямая, злая, зацикленная на Хоукинсе — продолжала цепляться за жизнь. Та тишина, которая тянула к себе. Чтобы не чувствовать. Ничего. Он находился в глубокой, вязкой яме сна, когда дверь в его квартиру разлетелась в щепки. Грохот вырвал его из забытья, но тело, накачанное снотворным и измотанное жаром, отказывалось повиноваться. Он вытаскивал себя из забытья, как из болота, раз за разом воскрешая в памяти один и тот же образ: залитый солнцем фургон, запах пыли и картина. И... холмы. Та самая картина, которую Уилл подарил ему когда-то. Паладин. Сердце группы. Майк помнил каждое слово, которое Уилл тогда сказал — или, скорее, всё то, что он не сказал, но что Майк наконец-то научился читать между строк. Это воспоминание было его якорем. Холмы... он хотел их увидеть вместе с ним. Сейчас... завтра. Сейчас, когда «голоса» становились слишком громкими, он представлял руку Уилла, сжимающую кисть. Он не хотел умирать. Он чертовски сильно хотел жить, чтобы просто иметь шанс еще раз посмотреть Уиллу в глаза и сказать правду. А потом был холод. И резкое, судорожное касание. Майк почувствовал, как чьи-то ледяные пальцы сжали его ладонь — на мгновение, так сильно, что боль прошила предплечье. А затем — глухой, тяжелый удар об пол. Он очнулся не сразу. Прошло несколько минут — бесконечно долгих, вязких минут, прежде чем он смог разлепить веки. В комнате гулял ледяной ветер. Майк с трудом повернул голову и похолодел. Уилл лежал на ковре, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в ворс. — Уилл?.. — Майк попытался позвать его, но голос был сорванным хрипом. Адреналин выжег остатки снотворного. Он сполз с кровати, путаясь в собственных конечностях. Когда он дотронулся до плеча друга, тот не шевельнулся. Когда он перевернул его на спину, сердце Майка едва не остановилось: Уилл был белым, как мел, а его дыхание было таким поверхностным, что его почти невозможно было уловить. — Нет, нет, нет, только не ты, — шептал Майк, трясущимися руками пытаясь нащупать пульс на шее друга. — Пожалуйста, Байерс, дыши! Майк не знал о Даниэле. Он не знал, что Уиллу сказали, будто он уже мертв. В голове Майка пульсировала только одна, убийственная мысль: «Это я. Я сделал это с ним. Моя тьма перекинулась на него». Следующие сутки в больнице были для Майка пыткой. Он провел эти двадцать четыре часа на пластиковом стуле в коридоре, а потом — у кровати Уилла. Он не ел, не пил и почти не моргал. Майк просто сидел, вцепившись в руку Уилла, и слушал ритмичный писк монитора, который стал для него самым важным звуком во вселенной. Страх. Он почувствовал что не может его потерять, что произойдет? Как ему смотреть на столь красивое небо, поля — когда знает, что Уилла больше нет? Он не просто ждал его пробуждения. Он ждал приговора. И когда Уилл наконец открыл глаза, Майк почувствовал, что ему дали второй шанс — не просто существовать, а искупить всё то горе, которое он принес в жизнь человека, бывшего его сердцем все эти годы. Майк осознал самое главное — он больше никогда не будет медлить. Он сможет признать всё, что копилось в его сердце вечностью. Нужно лишь дать время... немного подождать. Но долго он не сможет терпеть. Больше — не сможет. Он чуть ли не потерял его. И эта правда была самой тяжелой из всех. Хотелось сделать всё, лишь бы Уилл улыбался и был уверен в каждом своём дне.

***

Song: Stay Alive—Joze Gonzalez Наверное, они всё-таки сошли с ума. Два сердца — два рвения. Это была реальность, которая оголяла каждую частицу чувств. Здесь, в белейшей палате — наконец два человека осознали своё истинное желание быть рядом друг с другом. Не как друзья. Не как партия. Не как бывшие знакомые, которые учились вместе... росли вместе. А как... два кусочка пазла. Которые невозможно отсоединить друг от друга. Три года вдали — тот срок, который теперь казался ничтожным. Оба ощущали что... могли не успеть. Сколько слов могло быть не сказано. Майк вспоминал все свои мысли когда... хотел покончить с этим. Теперь казалось что тот Уиллер — не настоящий. А лишь галлюцинация, которая была в бреду из-за своих слишком выжженных воспоминаний и утрированной боли. Сейчас он понимал, он хочет быть здесь. Он хочет жить, чувствовать. И никогда не отпускать руку близкого человека. Это... было единственное, что имело смысл. Уилл чувствовал, как внутри него медленно оседает пыль после долгой, изнурительной войны. Весь его страх перед своими чувствами, вся его неуверенность и годы молчания теперь казались просто помехами на радиочастоте, которую они наконец-то настроили правильно. Это было схоже на конец самого глупого фильма... который предложил посмотреть тот самый странный друг. В этой стерильной, пустой палате они были как два выживших после кораблекрушения, которые наконец-то нащупали твердую землю. Больше не было «я» и «ты». Было только это общее дыхание, один на двоих ритм монитора и осознание того, что три года разлуки были лишь долгой дорогой к этому самому моменту. Уилл закрыл глаза, чувствуя, как внутри него что-то наконец-то встало на место. Тот самый кусочек пазла, который он искал в картинах, в чужих городах, в пустых разговорах. Его Майк. Его паладин. Его сердце. Они сидели, обнявшись, в тишине просыпающейся больницы, и через огромное окно палаты в комнату медленно вливался настоящий, золотистый свет. Он ложился на их переплетенные руки, на измятые простыни, выжигая остатки кошмара. Где-то там, за пределами этой палаты, еще существовал Даниэль, существовали издательства, недопонятые рукописи и сложные вопросы. Но здесь, в этом квадрате света, была только одна правда. Они больше не были одинокими холмами на горизонте. Теперь они были одной землей. Майк крепче сжал руку Уилла, прижимая её к своей груди, туда, где под ребрами ровно и сильно билось живое сердце. Уилл улыбнулся сквозь слезы и уткнулся носом в его плечо. Впервые за очень долгое время в голове Майкла Уиллера стало по-настоящему тихо. Но это была не тишина смерти. Это была тишина дома.