Отрицать стало сложнее.
6 февраля 2026 г., 01:23
Солнце совершило свой полный круг, сменив золотистые утренние лучи на холодный, стерильный свет больничного вечера.
Прошли сутки. Или чуть больше? Время здесь тянулось вязкой, липкой субстанцией, измеряемой не часами, а количеством сменившихся пакетов с физ раствором. Но оба чувствовали себя хорошо, спокойно. Было в этом что-то… особенное.
Удивительно, но Майка никто не выгнал.
Медсестры, заходившие менять капельницу, бросали на него короткие, сочувствующие взгляды и тихо прикрывали дверь.
Возможно, их пугал его вид — изможденный, с темными кругами под глазами и жесткой складкой между бровей. А может, в Америке 90-х просто умели распознавать тот вид отчаяния, с которым не спорят.
Майк не отходил. Он сидел на том же неудобном стуле, превратившись в слух и зрение.
Когда зашел лечащий врач — высокий мужчина с усталым лицом, — Майк тут же подобрался, словно гончая, учуявшая след.
— Состояние стабилизировалось, — врач делал пометки в карте, не глядя на них. — Ритм выровнялся. Но мистеру Байерсу нужен тотальный покой. Никаких стрессов. Никаких... физических нагрузок. Сердце сейчас как оголенный провод.
Майк кивал. Он впитывал каждое слово, каждое наставление, словно это были священные тексты.
— Питание, сон, отсутствие раздражителей, — чеканил врач. — Если показатели сохранятся, завтра утром выпишем. Но под строгий надзор.
— Я прослежу, — голос Майка прозвучал хрипло, но твердо, как удар молотка. — У него будет... всё.
Уилл слабо улыбнулся, глядя на то, как серьезно Майк обсуждает все моменты с врачом, будто речь шла о спасении мира, а не об обычном спокойствии. В этом было что-то... неловкое. Но Уиллу нравилось… внимание Майка.
Когда дверь за врачом тихо щелкнула, в палате воцарилась тишина. Но это не была пустая тишина — она была наполнена их общим дыханием и мерным гудением приборов.
Уилл выглядел совсем прозрачным на фоне белых простыней, но в его взгляде, направленном на Майка, было столько жизни, что у того перехватывало горло.
— Тебе нужно поспать, — негромко сказал Майк, поправляя край одеяла с такой осторожностью, будто Уилл был сделан из тончайшего стекла. — Слышал, что сказал врач? Никаких раздражителей. А я, кажется, сейчас главный раздражитель в твоей жизни.
Уилл лишь слабо качнул головой.
— Ты — единственный, кто меня не раздражает, Майк.
Это было сказано просто, без тени кокетства, но Майк почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. Он дождался, пока веки Уилла отяжелеют под действием лекарств и он погрузится в глубокий, восстанавливающий сон. Только тогда Майк позволил своим плечам опуститься, а маске «паладина-защитника» — сползти с лица.
Майк осторожно, стараясь не потревожить глубокий, восстанавливающий сон Уилла, высвободил свои пальцы из его ладони. Это было похоже на попытку отделить живую ткань — болезненно и неестественно. Ему нужно было выйти. Стены палаты, сжатые стерильной белизной, начали медленно сходиться, вытесняя из него остатки кислорода.
Song: What Are We Fighting For—The Federal Empire
Ночь на улице встретила его сырым, липким холодом и запахом бензина. Майк стоял у черного входа больницы, прислонившись затылком к шершавой кирпичной стене, которая казалась сейчас единственной твердой вещью во вселенной.
Пальцы мелко дрожали, когда он доставал измятую пачку. Чиркнула зажигалка, на мгновение выхватив из темноты его лицо — серое, с глубокими тенями под глазами. Майк затянулся. Дым был горьким, тяжелым, он обжигал легкие, и Майку это нравилось.
Это была реальность. Острая, физическая, неоспоримая. Он выпустил серую струю в холодный ночной воздух, глядя, как клочья дыма растворяются в свете одинокого фонаря.
Именно здесь, глядя на пустую парковку, Майк наконец позволил себе вспомнить.
Вы знаете, что такое — страх?
Это не тот резкий испуг, который заставляет кровь пульсировать в висках. Настоящий страх — другой. Он тихий, вязкий и беспросветно холодный. Он не бьет наотмашь, он просачивается под кожу ядовитым туманом, постепенно выжигая в тебе всё живое, пока ты не превращаешься в пустую оболочку. Он прожигает настолько тщательно, что в какой-то момент ты перестаешь чувствовать боль, радость или гнев. Остается только та бездонная тьма, которую он нагоняет.
Все эмоции притупляются. Мир вокруг выцветает до оттенков серого бетона, звуки становятся плоскими и далекими, словно ты находишься на дне колодца. Становится просто — никак.
Майк Уиллер привык к этому «никак».
Последние годы он сознательно возводил вокруг себя стены из этого онемения. Таблетки, которые он глотал горстями — снотворное, антидепрессанты, тяжелые транквилизаторы, — не были попыткой сбежать от чего-то или… кого-то конкретного. Они были его броней против самой реальности, которая стала слишком острой. Он просто хотел выключить свет в собственной черепной коробке, чтобы не чувствовать, как время перемалывает его в пыль. Это был его способ поставить жизнь на паузу, спрятаться в коконе из химической тишины, где нет ни прошлого, ни будущего.
Но здесь, у стен больницы, под бледным светом фонаря, этот кокон окончательно лопнул.
Майк вновь затянулся. Дым был горьким, тяжелым, он продолжал обжигать легкие, и это было единственное доказательство того, что он всё еще существует. Ему не привиделось, как он держал Уилла за руку. В палате, рядом с Уиллом, воздух казался другим — плотным, наэлектризованным, пропитанным каким-то первобытным магнетизмом. Майк ловил себя на том, что боится дышать слишком глубоко, чтобы не нарушить эту призрачную связь, которая тянулась между ними вопреки всем законам логики.
Именно в этой тишине к нему пришло осознание. Оно не было внезапным — оно было старым, как сам мир.
Просто… отрицать стало сложнее.
Он чувствовал это еще три года назад. И пять лет назад. И наверное… всегда. Это странное, тягучее чувство в солнечном сплетении, когда Уилл смотрел на него.
Майк до сих пор отчаянно пытался найти этому другое имя.
Но не мог.
«Дружба», «преданность», «общее детство» — он судорожно цеплялся за эти ярлыки, выстраивая баррикады из слов. Он отрицал саму возможность того, что за этой заботой стоит нечто более темное, глубокое и... неправильное.
Его тянуло к человеку своего же пола с такой силой, которая ломает хребты. Это было странно. Это должно было вызывать отторжение, заставлять его бежать прочь, но вместо этого он чувствовал только одно — он наконец-то нашел свой центр тяжести. Он всё еще боялся этого влечения, он всё еще хотел назвать его ошибкой, но его тело, его изголодавшаяся по теплу душа знали правду раньше, чем мозг успевал её обработать.
Три года он пытался просто существовать, будучи сломанным механизмом. И вот сейчас он будто бы учился заново ходить.
Майк затянулся последний раз, чувствуя, как фильтр обжигает пальцы. Он смотрел на окна третьего этажа и понимал: бежать больше некуда. Бегство закончилось в тот момент, когда он увидел Уилла на полу своей квартиры. Все его таблетки, всё его «никак» были лишь долгой дорогой к этому осознанию — он не хочет быть свободным от этого чувства. Он хочет быть рядом. Даже если это странно. Даже если это разрушит последние остатки его «нормальности».
Его жизнь теперь зависит от ритма чужого сердца.
Он не знал, как это назвать. Он не хотел давать этому определений. Он просто хотел вернуться в палату. Сесть на тот неудобный стул. И смотреть, как Уилл дышит, держать его за руку.
Это было его единственное «хочу» за последние три года. И, возможно, самое опасное.
***
С утра врач дал последние рекомендации, Уилла выписывали. Майк вновь внимательно слушал всё, желая запомнить каждую деталь. Теперь он точно не позволит подобному случиться, и будет… рядом. Врач, потирая переносицу, долго смотрел на Майка. Он видел сотни таких «опекунов», но в Уиллере было что-то пугающее — эта фанатичная готовность стать живым щитом. И это была правда. Ему было страшно что это может вновь повториться. Он не желал терять время. Снова. Нужно... нет, он хотел быть рядом. — Мистер Уиллер, я повторяю: покой. Это не просто слово. Это отсутствие резких звуков, эмоциональных всплесков и… — он бросил взгляд на трясущиеся пальцы Майка, — нервных людей рядом. Пациенту нужно заземлиться. Сердце, я повторюсь — оголённый провод сейчас. Майк кивнул так резко, что кудри упали ему на глаза. Он впитывал эти слова как самое важное, что вообще может существовать. — Мистер Байерс, не забывайте про лекарства. Это временно, позже ждем вас для диагностики. — продолжил врач. Когда они вышли в холл, Майк тут же начал свою привычную партию: — Так, план такой: такси через минуту, едем ко мне. Я заварю тебе тот травяной сбор, и... Уилл остановился. Резко. Майк по инерции пролетел вперед на два шага и обернулся, наткнувшись на взгляд Уилла. И в этом взгляде больше не было той болезненной прозрачности, которая пугала Майка последние сутки. Уилл стоял, выпрямившись, и, несмотря на бледность, в нем вдруг проснулась та самая тихая, стальная уверенность, которая всегда была его скрытым оружием. — Мы не поедем к тебе, Майк, — спокойно, почти властно произнес Уилл. Майк моргнул, опешив от такого тона. — Что? Но почему? Я... — Там нет двери, — Уилл слегка прищурился, и в уголках его губ промелькнула тень усмешки — не злой, а скорее снисходительной и самой искренней на свете. Честно сказать, ему трудно было сдержать смех в этот момент. — И если мне не изменяет память, это я её выбил. А значит, я лучше всех знаю, что твоя квартира сейчас — это холодный бетонный мешок, в котором гуляет ветер. Ты звонил хозяину, я слышал. Неделю без двери, Майк? Ты серьезно думаешь это хорошая затея? Майк открыл было рот, чтобы что-то возразить про «безопасность» и «защиту», но Уилл сделал шаг вперед. Он сократил дистанцию настолько, что Майк почувствовал запах Уилла и того самого «первобытного магнетизма», который ночью сводил его с ума. — Ах, это. Да. Хозяин квартиры... я звонил ему утром, пока ты спал. Знаешь, он даже не удивился. Просто вздохнул так, будто я каждый вторник выношу дубовые косяки. Сказал, что плотник придет, но в этом районе и с такими повреждениями... в общем, неделю мне жить с дырой в стене. — Ты только заехал, а тут сломанная дверь. Точно нет проблем? — Я сам удивился. Мужчина очень... лояльный. — Послушай меня, — Уилл понизил голос, и в нем зазвучали те самые нотки — уверенные, не терпящие возражений. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы кого-то спасать. Ты сам на грани, Уиллер. Посмотри на свои руки — они дрожат. Майк невольно спрятал ладони в карманы пальто. — Мда уж, читаешь как открытую книгу. Всё в порядке. Я просто хочу... чтобы тебе было хорошо и спокойно. Не знаю, я правда... странно себя чувствую, думая что ты можешь остаться один. — Будем вдвоем, но у меня. Майк посмотрел на него, и в этот момент что-то внутри окончательно сдалось. Его «центр тяжести» переместился. Больше не было его квартиры, его крепости, его одиночества. Было только это предложение — спрятаться вдвоем там, где еще сохранился свет. — Ладно, — выдохнул Майк. — К тебе. Но я не отойду ни на шаг. — Я на это и рассчитываю, — тихо отозвался Уилл. Когда они вышли на крыльцо больницы, город встретил их обилием звуков и людей. Вся та спокойная иллюзия рассеялась, и теперь перед ними было много дел, выборов. Для Уилла, который только что вернулся с той стороны забытья, всё это было слишком громким. Он покачнулся, зажмурившись от резкого света, и тут же почувствовал на своем локте тяжелую, уверенную ладонь Майка. — Держись за меня, — скомандовал Уиллер. В машине они молчали. Уилл смотрел в окно на мелькающие улицы, а Майк... Майк смотрел на Уилла. Он изучал профиль друга так, словно видел его впервые. Сейчас это приносило настолько неестественное удовольствие, будто прямо сейчас момент может закончиться. Его волосы, серьга... кажется, Майку уж слишком запал в душу новый стиль друга. Такси мягко покачивалось на выбоинах, а Майк всё не мог отвести взгляда от Уилла. Это было почти физическое наслаждение — просто видеть его живым, ощущать его присутствие в этом тесном пространстве, пропахшем дешевым освежителем воздуха и кожей. Взгляд Майка скользил по линии подбородка, задерживаясь на золотистой серьге в ухе, которая ловила блики пролетающих мимо фонарей. Этот «новый» Уилл, повзрослевший, с каким-то горьковатым привкусом свободы в облике, пугал Майка и одновременно притягивал так сильно, что во рту становилось сухо. Уилл сидел, прислонившись затылком к подголовнику, и хотя его глаза были закрыты, он чувствовал на себе этот пристальный, тяжелый взгляд. Он не открывал их, боясь спугнуть ту хрупкую искренность, которая наконец-то воцарилась между ними. — Приехали, — негромко сказал водитель, притормаживая у невысокого кирпичного дома. Они поднялись на крыльцо, и Майк невольно засмотрелся на то, как Уилл возится с замком. В голове всё еще крутилось ночное осознание, и теперь каждое будничное движение друга — то, как он перебрасывает ключи из руки в руку, как поправляет воротник — казалось Майку каким-то чересчур значимым. Внутри дома было прохладно и пахло... правильно. Никакого хлора. Просто старое дерево, кофе и едва уловимый аромат растворителя для красок. Майку нравился дом и атмосфера. Здесь всё было таким... настоящим. Не хотелось отсюда уходить... В тот день тоже. Он не хотел уходить. — Проходи, не стой на пороге, — Уилл скинул ботинки. — Кидай пальто куда угодно. Майк аккуратно положил пальто на стул у входа, и прошел в гостиную. Там до сих пор стоял мольберт с по всей видимости не законченной картиной. И недалеко еще пара больших холстов прикрытые тканью. — Чай не хочешь? — Нет. Ты не против, я схожу в душ? Мне нужно смыть с себя ароматы этой чертовой больницы. — Ага. Бери любое полотенце. А я пока пару звонков сделаю, надеюсь меня никто не успел потерять. Song: Magic—SAINT PHNX Майк прошел в ванную, включил горячую воду и позволил пару заполнить комнату. Он стоял под струями, пытаясь смыть с себя липкий страх последних суток. Мысли путались. Он чувствовал себя странно: здесь, в доме Уилла, он был в безопасности, но само это чувство «безопасности» теперь было неразрывно связано с человеком, к которому его тянуло так, что становилось страшно. И знаете, этот страх был обоснован... многим. Майк Уиллер не то чтобы не мог любить, он особо не понимал что это. Было сложно понять: это оно? Или... нет, он всё же понял. Но появился более весомый страх, тот который заставлял его тело чувствовать каждую частичку кожи четче. Страх... потерять его. Потерять время. Снова. Нет. Нет. Нет. Нет. Горячая вода с шумом разбивалась о плечи, заполняя тесную ванную густым, осязаемым паром. Майк стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как вместе с этими струями с него сходит многослойная корка — больничная пыль, запах лекарств и тот парализующий холод, который пробирал его до костей последние трое суток. Даже вспоминать тот момент было невыносимо больно. Он уперся одной ладонью в мокрый, скользкий кафель. Пальцы чувствовали твердость стены, и эта осязаемость реальности сводила с ума. Майк закинул голову назад, подставляя лицо под обжигающие капли. Его длинные, ставшие тяжелыми от воды кудри облепили лоб и щеки, мешая дышать, и он резким, размашистым движением убрал их назад. С волос потекло за шиворот, капли заструились по острым лопаткам, но он только сильнее надавил на кафель, чувствуя, как мышцы плеча натягиваются от этого усилия. И он улыбнулся. Это была странная, почти безумная улыбка — первая за три года, которая не была маской. Майк чувствовал себя... пугающе хорошо. Как будто он долго шел под дождем и вдруг оказался в тепле, у камина. Внутри всё вибрировало от осознания: он в доме Уилла. Уилл за дверью. Живой. Настоящий. С той самой золотистой серьгой, которая теперь стояла перед глазами Майка как наваждение. «Ах, черт...» — пронеслось в голове. Майк прикрыл глаза, чувствуя, как горячая вода смывает последние крохи его отрицания. Он больше не хотел прятаться. Он не упустит это. Не в этот раз. Он будет цепляться за это чувство, за этот дом, за этого человека. Он ни за что... не отступит первым. К чёрту все рамки. Он будет тянуться к нему, он узнает всю... правду? Он уже признал правду в своём сердце. Остальное... уже имело не так много значения. Главное, что теперь он рядом, и даже если нужно рискнуть всем ради одного момента истины — он это сделает. «Я больше не потеряю ни секунды. Слышишь, Уиллер? Ни одной чертовой секунды», — поклялся он самому себе, и эта мысль заставила его сердце забиться в унисон с ударами воды об пол.***
Уилл в это время заканчивал разговор с мамой. Та немного взволновалась, но он быстро её успокоил. Ведь сейчас всё в порядке, переживать не о чем. О выставке он решил не говорить, так как уже не был уверен что успеет закончить главную картину к дате. Завтра созвониться насчёт этого, а пока — не хотелось думать о чем-то слишком серьезном. Затем он набрал номер гостиницы, где остались Викки и Робин. Нужно было поговорить с Бакли, может она звонила? — Добрый день. Соедините меня с Робин Бакли, пожалуйста. Нет, нет, номер я не помню... не знаю. Робин была на месте. Они немного по обсуждали последние события. — Я думала ты занят своей выставкой или еще чем-то, в твоём стиле. Поэтому особо не названивала. А ты у нас видите ли в больнице пропадал. Удивил... хоть бы предупредил, я бы зашла. — Всё в порядке. И... я был не один. — Неужели? Уилл слегка улыбнулся, прокручивая провод от телефона в руках. — Так, подожди. — голос Робин стал слегка серьезнее, чем обычно. — Ты был... с Уиллером? — От тебя ничего не скроешь. — Время абсолютно зря не теряешь... хорошо. Расскажешь поподробнее? Или всё еще восстанавливаешься? Они еще немного поговорили, но Уилл не вскрыл всю правду. Просто поверхностно объяснил ситуацию, без всяких кошмаров наяву. Робин, итак, начинала переживать, не хотелось усугублять ситуацию. Они поспрашивали о планах на предстоящую неделю, и в итоге пришли к выводу, — вряд ли успеют встретиться до её уезда. Но у неё, итак, было много планов, и Викки нужна была помощь. Поэтому они особо не расстроились. — Я побегу. Викки скоро приедет, мы хотели попасть на выставку в той же галерее где и ты будешь. Будем просвещаться в местное искусство, но думаю ты точно лучше будешь того чудака. Он выключил воду. Тишина ударила по ушам, и в этой тишине из-за двери донесся приглушенный голос Уилла. Майк замер, накинув на бедра полотенце и вытирая лицо вторым. Он не хотел подслушивать, но в небольшом доме звуки летали легко. — Льстишь. Давай, надеюсь всё-таки скоро увидимся. — Еще бы. Теперь мы тебя ждем! Люблю тебя, Байерс. Передавай привет Уиллеру. — И я люблю тебя. Последняя фраза прозвучала так просто. Так естественно. Так... буднично. Майка словно окатили ледяной водой, хотя он только что вышел из горячей. «И я люблю тебя». Эти четыре слова — «И я люблю тебя.» — повисли во влажном воздухе ванной, как тяжелый, удушливый дым. Майк замер, так и не донеся полотенце до головы. Внутри него что-то с треском надломилось. Последние три года он жил в вакууме, где слова «любовь» просто не существовало, а тут… Уилл произносит их так легко. Так искренне. Кому-то, кто не он. «Мне он так не говорил. И не скажет. Никогда», — эта мысль обожгла изнутри сильнее кипятка. Он почувствовал, как в груди начинает ворочаться холодная, колючая ревность, которую он отчаянно пытался замаскировать под «простое любопытство». Он просто толкнул дверь и вышел в гостиную. Уилл, всё еще держа руку на телефонной трубке, медленно повернул голову. Его слова застряли в горле. Он ожидал увидеть «старого доброго» Майка в растянутой футболке, но перед ним стоял человек, от которого верило почти пугающей физической силой и… уязвимостью. Song: My Moon My Man—Feist Уилл почувствовал, как к щекам приливает жар. Он судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд от того, как блики света играют на мокрой коже Майка. — Майк… ты… — Уилл запнулся, голос предательски дрогнул. — Ты забыл одеться. Майк даже не моргнул. Он продолжал сверлить Уилла взглядом, в котором сквозила такая откровенная, неприкрытая обида, смешанная с желанием забрать эти слова себе, что воздух между ними начал искрить. Его сейчас волновало совсем другое. — Это была Робин? — спросил он. Голос прозвучал слишком тихо, почти буднично, но в этой тишине Уилл уловил опасное напряжение. — Ты… так нежно с ней прощался. Майк сделал шаг вперед, совсем не думая о чем-то еще, и полностью забыв, что на нём лишь одно чертово полотенце. «Люблю тебя…» — эти слова продолжали звучать в его голове набатом. Ему хотелось спросить: «А меня? Ты когда-нибудь скажешь это мне?» Но он лишь плотно сжал губы, стараясь выглядеть равнодушным. — Да, Робин, — Уилл наконец заставил себя смотреть Майку в глаза, хотя его лицо всё еще пылало. Майк не просто ревновал — он горел. Это чувство было тёмным, густым и абсолютно собственническим. Он смотрел на Уилла, который всё ещё сжимал телефонную трубку, и чувствовал, как внутри него всё кричит: «Почему ей? Почему так просто? Почему не мне?» — Робин, значит? — голос Майка был непривычно низким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения. Майк понимал, что вероятнее всего он сейчас не имеет права на подобные чувства. Да и вообще... не имеет права. Не только сейчас. Но... что делать, если чёрт возьми, хочется услышать честный ответ? Или... те самые слова, адресованные именно ему. Бесконечные мысли сбились в одну тягучую, и в голове уже не было никаких границ. Может он и не имеет права это чувствовать, но он точно имеет право спросить. Он сделал медленный, намеренно тягучий шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Уилла. Мокрые кудри липли к лицу, скрывая глаза, но взгляд, пробивающийся сквозь них, был тяжёлым как свинец. — Ты... часто это говоришь? — Майк остановился в двух шагах, уперев свободную руку в бок. — Ну, вот это «люблю». Уилл слегка усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, хотя его сердце всё еще колотилось где-то в районе горла. — Уиллер, может... всё-таки оденешься? Ты в одном полотенце. Майк практически пропустил это мимо ушей. — Ответь на вопрос, Уилл. Ты так легко разбрасываешься этим словом? Уилл почувствовал, как по его собственному телу пробежала дрожь — и вовсе не от холода. Он судорожно обвёл взглядом плечи Майка, его руки, на которых после душа отчетливо проступили вены. Уилл замер, боясь даже пошевелиться. Он видел каждую капельку воды на ключицах Майка, чувствовал его сбитое дыхание. И в этот момент он понял: Майк Уиллер не просто вернулся в его жизнь. Он пришел, чтобы занять в ней всё свободное место. Это... то о чём он думает? Или нет? Что это всё значит? — Это... это просто Робин, Майк, — выдохнул Уилл, глядя прямо в эти безумные, возможно... ревнивые глаза. — Она мой друг. Это другое «люблю». — А мне ты этого не скажешь, да? — почти в самые губы прошептал Майк. Его глаза потемнели до цвета грозового неба. «Плевать. Будь что будет. Я услышу ответ.» — пронеслось в голове Уиллера. Уилл смотрел на его обнаженный живот, на то, как напрягаются мышцы пресса Майка, и чувствовал, что мир вокруг медленно плавится. — Ты... ты заставляешь меня чувствовать себя преступником, Майк, — прошептал Уилл, и его взгляд на мгновение стал по-настоящему смелым, скользнув по влажному торсу друга. — И ты всё ещё не оделся. Ты вообще понимаешь, как ты сейчас выглядишь? — Я просто... я за твоим этим дурацким огромным пальто даже не видел, насколько ты... ну... Уилл запнулся, густо краснея до самых кончиков ушей. — Насколько я что? — Майк сделал ещё полшага. Теперь он стоял так близко, что Уилл чувствовал исходящий от него жар и запах шампуня. Майк наклонился чуть ниже, опираясь рукой на стену прямо над головой Байерса. Его мокрая прядь волос коснулась Уилла, обжигая холодом на фоне общего жара. — Сейчас ты... ты здесь. Слишком здесь. Это... Майк сократил последние сантиметры. Его ладонь, всё еще горячая после душа, с глухим стуком окончательно уперлась в стену прямо над ухом Уилла, блокируя любой путь к отступлению. От него пахло раскаленным паром, кедром и какой-то первобытной, пугающей уверенностью. — «Слишком здесь»? — Майк повторил слова Уилла шепотом, который пробирал до костей. — А где я должен быть, Уилл? Снова в Хоукинсе, подальше от тебя? Или прятаться за тоннами одежды, чтобы ты не видел, как меня трясет каждый раз, когда ты на меня смотришь? Он наклонился еще ниже. Теперь их разделяло лишь марево горячего воздуха. Уилл видел каждую ворсинку на ресницах Майка, каждую темную искорку в его расширенных зрачках. — Ты сказал ей «люблю». Так легко. Будто это ничего не стоит, — Майк почти касался губами уха Уилла, обжигая его своим дыханием. — А я... я чуть не сдох в том коридоре больницы. Я считал каждый твой удар сердца. И я не слышал от тебя этого слова годами. Ни разу. Уилл чувствовал себя пойманным в ловушку. Он сглотнул, и его взгляд против воли снова соскользнул вниз — на четкие линии пресса Майка, на его сильные руки с проступившими венами. Майк изменился. И... кажется, всё начинало слишком накаляться. Еще минута... нет, еще хоть одна чёртова секунда, и Уилл не сможет сдерживать свои истинные чувства. Это становилось слишком сложным. Невыносимо. — Майк, ты... ты сейчас не в себе, — выдохнул Уилл, чувствуя, как его собственные руки невольно тянутся к обнаженной груди Майка — то ли, чтобы оттолкнуть, то ли, чтобы притянуть ближе. — Ты ревнуешь к Робин? Это безумие. — Да, я ревную, — Майк не стал отрицать. Он произнес это прямо, без тени сомнения, глядя Уиллу прямо в губы. — Я ревную к каждому твоему вздоху, который не принадлежит мне. К каждому слову, которое ты даришь другим. Майкл Уиллер... сделал свой выбор. К чёрту рамки. Он знал больше, чем Уилл думал. Он хотел достучаться до правды, хотел услышать истину из уст самого Уилла. Майк желал, чтобы то о чём он размышлял все эти годы... до сих пор было правдой. И если ради этой правды нужно надавить, он это сделает. Если нужно сократить эти чёртовы сантиметры, он сократит. И если... Майк медленно, мучительно медленно перевел взгляд на губы Уилла. Напряжение в комнате достигло того пика, когда границы между «дружбой» и «чем-то еще» окончательно стираются в пыль. — Ты сказал, что я единственный, кто тебя не раздражает, — Майк прошептал это почти в самые губы Уилла. — Проверь это сейчас. — Ты действительно хочешь это проверить? — прошептал Уилл, и его голос сорвался, превратившись в едва слышный выдох. — Майк, ты даже не представляешь, какую дверь ты сейчас пытаешься открыть. Майк лишь сильнее уперся рукой в стену, нависая над Уиллом как грозовая туча. Его взгляд стал острым, почти болезненным. — Я уже её выбил, Уилл. Помнишь? Как ту дверь в моей квартире, которую выбил именно ты. Я больше не хочу стоять снаружи. Ирония. Для Майка это уже ощущалось как настоящий накал чувств. Слишком много. Слишком осязаемо. И до жути... близко. Уилл не только выбил ту чертову дверь, он полностью ворвался в разум Майка. И теперь это ощущалось по-настоящему... запредельно. Все отрицания ушли, он не мог больше терпеть этот порыв эмоций рядом с... другом? Нет. Майк не отстранился. Наоборот, он подался вперед, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства. Воздух между ними сгустился, став вязким, горячим, пропитанным запахом влажной кожи и того самого кедра, который теперь казался Уиллу запахом собственной погибели. Он на мгновение зажмурился, и его лоб коснулся лба Уилла. Это соприкосновение было интимнее любого прикосновения до этого. — Я видел, как ты рисуешь меня, Уилл, — прошептал Майк. Его голос был низким, вибрирующим, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него после долгих бессонных ночей или истерик. Но сейчас в нем не было слабости. В нем звучала пугающая, оголенная решимость. — Я видел те наброски на кухне, когда заходил в прошлый раз. Я видел их, но не смог об этом сказать. Ты думаешь, я слепой? Уилл почувствовал, как спина упирается в холодную стену. Отступать было некуда. Майк навис над ним, уперевшись одной рукой в стену возле его виска, создавая клетку, из которой Уиллу совершенно не хотелось выбираться. — Майк, это просто… — начал было Уилл, но слова застряли в горле, когда Майк качнул головой, отрезая путь к оправданиям. — Не смей, — выдохнул он, глядя Уиллу прямо в глаза. Его зрачки были расширены, черные, как та бездна, в которую он смотрел последние месяцы. — Не смей говорить, что это «просто». Майк сделал вдох — рваный, тяжелый. Его грудь коснулась груди Уилла, и этот контакт прошел сквозь тело электрическим разрядом. Он не хотел чтобы это было чем-то простым... сейчас Майкл был готов признаться, не только сам себе... но и ему. — Я до сих пор храню её, Уилл. Ту чертову картину. Сердце Уилла пропустило удар. Он замер, боясь дышать. — Она лежит у меня в чемодане, завернутая в старую рубашку, чтобы не помялась, — продолжал Майк, и его голос дрогнул, обнажая ту самую уязвимость, которую он так тщательно прятал за стенами из сарказма и таблеток. — Я таскал её с собой три года. Из Хоукинса в общежитие, из общежития в отели, из отелей в эту пустоту. Майк наклонился ниже. Теперь... их носы почти соприкасались. Уилл видел каждую капельку воды, оставшуюся на его темных ресницах, видел, как лихорадочно блестят его глаза. — Я смотрел на неё, когда мне хотелось исчезнуть, — шепот Майка обжигал кожу. — Когда я глотал эти таблетки, чтобы выключить голову. Я разворачивал её и смотрел на того рыцаря на холме. Я знал, что это не про кого-то другого. Я всегда знал, что это мы. Что это ты так меня видишь. Рука Майка, упиравшаяся в стену, сжалась в кулак. Он ненавидел себя за то, что молчал так долго, но сейчас, в приглушенном свете этой комнаты, плотина рухнула. Уже нет смысла отступать. Ни за что. Нет. Ничто не заставит Майка сейчас отступить. Всё слишком... на пределе. — Ты рисовал меня светом, когда я чувствовал себя сплошной тьмой, — произнес Майк с горечью и нежностью одновременно. — Зачем, Уилл? Зачем ты тратил на меня свои краски, если я был просто… пустым местом? — Ты никогда не был пустым местом, — выдохнул Уилл. Его собственные руки жили отдельной жизнью: они поднялись и легли на обнаженные, влажные плечи Майка, чувствуя, как под кожей напряжены мышцы. — Ты всегда был всем. Майк издал звук, похожий на сдавленный стон. Он подался вперед всем весом, вжимая Уилла в стену так сильно, что тот почувствовал твердость штукатурки лопатками. Но это не причиняло боли — это лишь обостряло ощущения... чёрт. — Был всем? Поэтому... ты сейчас говоришь, что Робин — друг, и спокойно произносишь для неё слова о любви? А я — не был другом? — Был... ты помнишь. Мы... — Если мы — друзья, почему ты не мог сказать что любишь меня? Ты ни разу не произнес этих слов в мою... сторону. Ни разу. Ни разу. Ни разу. — Майк... Сердце Уилла пропустило удар. Что он черт возьми должен ответить? Правду? А если... если это всё испортит? Чёрт. Мозг уже не мог обрабатывать информацию трезво, сердце билось настолько сильно, что казалось адреналин и те самые, отложенные в дальний ящик сознания, но всегда согревающие чувства — вот-вот вылезут наружу. И это будет неисправно. Он не сможет это изменить. Никогда. — Проверь, — напомнил Майк свои же слова, сказанные минуту назад. — Ты сказал, что я единственный, кто тебя не раздражает. Он чуть повернул голову, и его губы оказались в опасной, мучительной близости от губ Уилла. Миллиметр. Один ничтожный миллиметр, разделяющий дружбу и бездну, в которую они оба летели уже много лет.
