Я должен был сделать это раньше, прости

Song: Take Me to Church—Hozier (other voices|video clip) Уилл чувствовал, как дрожат руки Майка — не от холода, а от того, с каким трудом он сдерживает себя, чтобы не впиться в него поцелуем прямо сейчас. Это было чувство на грани срыва, на грани боли. — Майк… — выдохнул Уилл, и его пальцы зарылись в мокрые кудри на затылке друга, слегка потянув. Взгляд Майка вновь скользнул вниз, на губы Уилла, и в этом было столько голода, столько невысказанной за три года тоски, что у Уилла подогнулись колени. — Я больше не могу притворяться, что это просто картина, — прошептал Майк в самые губы. — И я больше не могу притворяться, что я просто… друг. Он замер, давая Уиллу последний шанс оттолкнуть его. Но Уилл лишь крепче прижался к нему, закрывая глаза и позволяя этому жару сжечь всё, что было между ними раньше, чтобы на пепелище построить что-то новое. Настоящее. — Мы были друзьями, Майк. Всегда. Но... я не мог сказать тебе те слова. Ты... я не знаю как это... — Не мог сказать — потому что чувствовал что-то большее, чем дружба? Майкл хотел узнать правду. Он рискнул всем, он черт возьми, поставил на кон буквально всё что у него было. И ни капли не жалел. Сейчас он может узнать всё, и если просто дать волю истинным ощущениям — всё будет в порядке. Наверное? Это был вопрос, который разрезал реальность пополам. Майк произнес его так тихо, что вибрация от его голоса прошла прямо сквозь грудную клетку Уилла, минуя уши, ударяя сразу в оголенный нерв. В этом вопросе не было насмешки. В нём была мольба человека, который три года стоял на краю обрыва и только сейчас решился посмотреть вниз. — Отвечай, — выдохнул Майк, и его горячее дыхание смешалось с дыханием Уилла. Уилл смотрел в эти темные, расширенные зрачки и понимал: ложь больше не сработает. Любое «нет», любое «тебе показалось» сейчас прозвучит как предательство. Не Майка, а самого себя. — Да, — выдохнул Уилл. Голос был едва слышным, но в тишине комнаты он прозвучал как оглушительный выстрел. — Да, Майк. Ты прав. Он сделал судорожный вдох, чувствуя, как в горле встает колючий ком. Майк не сводил с него тяжелого, жадного взгляда, буквально выпивая каждое его слово. Он всё расскажет. Прямо... сейчас. С чего начать? Как... — Ты спросил, почему я так легко говорю это Робин, — Уилл на мгновение зажмурился, и перед глазами вспыхнули тысячи набросков, которые он делал в полумраке своей спальни, когда пальцы сами собой выводили знакомый профиль. — С Робин всё просто. Это правда — я люблю её как друга. Это слово для неё… оно безопасное. Оно весит чуть больше, чем пожелание доброго утра. Я могу бросить его в трубку и пойти пить чай, зная, что мир не рухнет. Уилл открыл глаза. Теперь он смотрел прямо на Майка, и в его взгляде была такая невыносимая, пугающая честность, от которой становилось больно. — Но сказать это тебе… — Уилл горько усмехнулся, и его пальцы, лежащие на мокрых, горячих плечах Майка, невольно сжались. — Сказать это тебе означало бы признать, что я разрушен тобой до основания. Как я мог сказать это и продолжать делать вид, что мы просто друзья? Как я мог произнести эти слова и просто… продолжать смотреть на тебя? Уилл подался чуть вперед, так, что марево горячего пара между ними окончательно исчезло. Его голос сорвался на шепот, полный тихой, выстраданной нежности. — Мои кисти помнят каждый изгиб твоих кудрей, Майк. Каждую чертову веснушку на твоем носу я заучивал наизусть, когда переносил их на бумагу, боясь ошибиться хоть на миллиметр. Я рисовал тебя, когда мне было страшно, и когда мне было больно, и когда я просто хотел почувствовать себя живым. Мое сердце… оно годами билось в ритме твоих шагов. Каждый портрет, каждый штрих — это было моё признание, которое я, задыхаясь, прятал внутри. Уилл почувствовал, как рука Майка на стене дернулась, а дыхание его стало совсем рваным. Но он продолжал. — Я не мог сказать тебе это, потому что это слово слишком маленькое, слишком ничтожное для того, что я чувствую к тебе на самом деле, — продолжал Уилл, и слеза, которую он так долго сдерживал, наконец скатилась по щеке. — Для Робин это — дружба. А для тебя у меня нет другого имени, кроме… «Всё». Ты — это всё, Майк. Мой центр тяжести. Моя единственная правда. Сказать тебе это и продолжать играть роль «лучшего друга» было бы самым страшным обманом. Я бы просто не выдержал этого повседневного вранья, глядя в твои глаза. Уилл не врал. Как можно сказать... слова любви, в контексте дружбы — если чувствуешь большее? Как можно лгать глядя... ему в глаза? Эти чувства... чёрт. Как же бы хотелось найти ту самую кнопку, которая помогла бы выключить все ощущения, эмоции. Как же Уилл этого желал. Прямо сейчас. Вид Уиллера был слишком притягательным в эту минуту. От него пахло такой жадной уверенностью, что у Уилла перехватывало дыхание. Сейчас — или никогда. Нельзя... нельзя больше выстраивать эти чёртовы баррикады. Это было сложно, неописуемо. Сколько лет они знакомы — и ни разу... ни разу не были в таком положении. Неловко... но так притягательно. Дыхание Майка обжигало шею Уилла, и от этого все мысли переставали быть чёткими. Хотелось сделать шаг в бездну. Майк издал звук, похожий на рваный вздох, и его лоб снова коснулся лба Уилла. Напряжение между ними стало почти физическим, густым, как неразбавленное масло на холсте. — Значит… ты молчал, потому что это было слишком по-настоящему? — прошептал Майк, почти касаясь губами его губ. — Я молчал, потому что любил тебя слишком сильно, чтобы осквернять это чувство простым словом, — ответил Уилл, и в этот момент дистанция между ними окончательно перестала существовать. Его голос сорвался на шепот, в котором было больше правды, чем во всей его жизни до этого момента. Майк не поцеловал его. Пока нет. Вместо этого он издал странный, ломаный звук — не то смешок, не то всхлип — и уткнулся лбом в лоб Уилла более открыто, закрывая глаза. Его ресницы, все еще влажные от душа, щекотали кожу Уилла, и это ощущение было невыносимо интимным. — Осквернять... — эхом повторил Майк. Его дыхание опаляло губы Уилла, но он не переступал черту. — Ты думаешь, я хотел этой дружбы, Уилл? Ты хоть представляешь, какой пыткой было видеть тебя каждый день и не иметь права... коснуться? Майк открыл глаза. В них плескалась темная, густая тьма, смешанная с отчаянием. Он чуть отстранился, чтобы видеть лицо Уилла целиком, но его руки на плечах друга сжались до побеления костяшек. — Я ненавидел всех, — выплюнул Майк, и в его голосе прорезалась та самая ревность, острая и злая. — Я ненавидел Робин за то, что она может обнимать тебя просто так. Я ненавидел всех, кто был с тобой, когда я был идиотом. Я ненавидел себя. Но больше всего я боялся, что если я сделаю хоть шаг... ты исчезнешь. Майк не мог фильтровать свою речь. Правда — которую он так отчаянно прятал в самый дальний ящик своего сознания выходила наружу. Местами грязная, но такая... чувственная... и настоящая. Майка ничего сейчас не волновало. Его волновал только взгляд Уилла. — Я бы никогда не исчез, — тихо возразил Уилл, поднимая руку и касаясь пальцами скулы Майка. Кожа была горячей, словно у него был жар. — Я был здесь, Майк. Я всегда ждал тебя. Даже когда ты смотрел сквозь меня. Майк дернулся, словно от пощечины. — Я не смотрел сквозь тебя. Я смотрел на тебя, — жарко зашептал он, снова сокращая дистанцию. — Я смотрел на твои губы, когда ты говорил о картинах. Я смотрел на твои руки, когда ты держал карандаш. Я сходил с ума, Уилл. Я пил эти чертовы таблетки, чтобы заглушить голос в голове, который орал, что я хочу своего лучшего друга так, как нельзя хотеть друзей. — Майк... еще хоть слово, и я не знаю как потом буду смотреть в твои глаза... — Я... правда долго держался. Я не знаю... зачем. Мне так хотелось быть рядом, моё сердце разбивалось на тысячи осколков, когда я осознавал что не могу держать тебя за руку. — Сейчас можешь. Уилл осознавал — это тот самый... момент. Он медленно поднял руку. Его пальцы, дрожащие не меньше, чем у Майка, коснулись горячей, влажной щеки друга, стирая невидимую границу. Границ между ними уже не существовало. Он смотрел в эти глаза — карие, расширенные, в которых плескался коктейль из страха и обожания — и наконец-то видел правду. Не холодность. Не безразличие. А изнуряющую борьбу. Воздух стал тяжелым, почти твердым. Что... происходит? У Майка оголился каждый нерв. Каждая частичка сердца желала лишь одного. Его. — Скажи мне, — потребовал Майк, и его голос упал до опасных, вибрирующих частот. — Скажи мне, что я не разрушу нас. Скажи мне, что если я сейчас сделаю то, что хочу... ты не оттолкнешь меня. Уилл посмотрел на губы Майка — пухлые, искусанные, находящиеся в миллиметре от его собственных. Он понимал: пути назад нет. Если они переступят эту черту, дружбы больше не будет. Будет что-то другое. Страшное, огромное, но их. Они не смогут вернуться назад, не смогут сказать нужные слова в "нужный" момент. Но они могут сделать это сейчас. Уилл понимал, что еще немного... одна капля, и он будет кричать от напряжения которое воцарилось между ними. Именно то напряжение, когда ты... не просто хочешь чего-то, ты в этом нуждаешься. Желаешь каждой частицей кожи, каждым оголенным нервом. Каждое ощущение... только об этом. — Ты не сможешь разрушить то, что уже принадлежит тебе, Майк. — выдохнул Уилл. — А я... уже разрушен тобой, Уилл Байерс. Ты... Майк смотрел на него еще секунду — долгую, бесконечную секунду, впитывая разрешение. Слова повисли в тишине, тяжелые и осязаемые, как капли ртути. Майк замолчал, и в этой паузе было слышно только их рваное, общее дыхание. Майк не двигался, но Уилл видел, как на его шее бешено бьется жилка. Его взгляд на мгновение расфокусировался, скользнув по лицу Уилла так, словно он пытался запомнить его в последний раз перед тем, как ослепнуть. Пальцы Майка, всё ещё упиравшиеся в стену по обе стороны от головы Уилла, едва заметно скребли по штукатурке. Он был похож на зверя перед прыжком — напряженного, измученного этой близостью, которая одновременно была и спасением, и пыткой. Уилл затаил дыхание. Он чувствовал этот жар, исходящий от тела Майка, чувствовал, как воздух между ними буквально вибрирует от невысказанного электричества. Ему хотелось закричать от этого ожидания, сорвать эти чертовы невидимые цепи, которые всё ещё удерживали Майка в паре сантиметров от него. В голове Уилла было слишком шумно. Он лишь смотрел не в силах разорвать это чёртово расстояние. Майк медленно, почти мучительно, сократил расстояние еще на пол сантиметра. Теперь он вдыхал воздух, который только что выдохнул Уилл. — Ты даже не представляешь... — сорванным, низким голосом произнес Майк, и его ресницы дрогнули. — Как сильно я хотел это прекратить. И как сильно я хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. Он смотрел на губы Уилла — искусанные, влажные, приоткрытые в немом призыве. В голове Майка что-то окончательно сломалось. Вся эта осторожность, все эти «мы друзья», все таблетки и попытки быть «нормальным» — всё это сгорело в одно мгновение. А потом его выдержка лопнула. — К черту, — прорычал он. И мир взорвался. Губы Майка накрыли губы Уилла — и это не было ударом. Это было похоже на то, как две части одного магнита наконец-то с щелчком соединяются намертво. Сначала Майк коснулся его мягко, почти неверяще, словно спрашивая: «Это правда? Ты здесь? Я могу?». Но как только он почувствовал теплый, живой отклик, как только Уилл судорожно выдохнул ему в рот, сил сдерживаться не осталось. Это... казалось сном. Тем самым, той самой смелой фантазией. Казалось, что они оба в бреду. Но... им нравилось. Это было столкновение двух миров, двух изломанных душ, которые наконец-то совпали краями. Майк целовал отчаянно, глубоко, с привкусом соленой влаги — от слез Уилла или своих собственных, он уже не понимал. Его руки, до этого упиравшиеся в стену, теперь судорожно обхватили лицо Уилла, пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, еще ближе, пытаясь стереть даже саму идею пространства между ними. Уилл ахнул, открываясь этому напору, и его собственные руки обвили шею Майка, цепляясь за него, как за единственный спасательный круг в штормовом океане. Он чувствовал горячую, влажную кожу Майка под своими ладонями, чувствовал, как бешено колотится его сердце — ударяясь о ребра так сильно, что это отдавалось в собственном теле Уилла. Майк застонал — низко, вибрирующе, — и углубил поцелуй. Он целовал так, словно пытался вдохнуть жизнь в утопающего, и этим утопающим был он сам. Это было сладко до головокружения, жарко до спазмов во всём теле. Вкус Уилла был именно таким, каким Майк представлял его в своих самых смелых, лихорадочных снах: вкус кофе, мяты и чего-то неуловимо родного, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно. Левая рука Майка, всё ещё влажная после душа, поднялась и зарылась в густые волосы на затылке Уилла. Пальцы сжались, мягко, но властно, слегка оттягивая голову друга назад, открывая доступ, чтобы Майк мог целовать глубже, чувственнее. Он не просто касался — он запоминал себя в этом моменте, запутываясь в прядях, о которых мечтал годами. Он запоминал каждую деталь. Каждое ощущение. Каждый вздох Уилла. Каждое касание. А затем правая рука Майка двинулась. Уилл вздрогнул всем телом, когда горячая, широкая ладонь скользнула под край его футболки. Контраст между прохладной тканью хлопка и обжигающей кожей Майка был ошеломляющим. Майк провел ладонью вверх, по плоскому животу, пересчитывая ребра, касаясь так, словно Уилл был сделан из тончайшего фарфора, который Майк боялся разбить, но не мог перестать трогать. Song: Brother Run Fast—KALEO — Майк... — имя сорвалось с губ Уилла полустоном, когда большие пальцы Майка очертили линию талии, сжимая плоть с собственнической нежностью. — Спроси. Я умоляю... умоляю тебя. Спроси... — низким голосом произнес Майк, вдыхая аромат Уилла настолько близко — насколько позволяет момент. — Ты знал? — Я... слишком поздно понял, Уилл. Но сейчас я готов сам признаться тебе в каждом вздохе, — голос Майка сорвался, он уткнулся лбом в изгиб шеи Уилла, жадно вдыхая запах его кожи. — В каждом вздохе, который я тратил на то, чтобы просто не закричать от желания коснуться тебя. Майк чуть отстранился, его пальцы, всё еще сжимающие талию Уилла под футболкой, дрожали так сильно, что это передавалось всему телу Байерса. — Ты думаешь, я таскал ту картину за собой просто как память? — Майк горько усмехнулся, и в его глазах блеснули слезы, которые он больше не пытался скрыть. — Я смотрел на неё и ненавидел этого рыцаря. Ненавидел, потому что он был храбрее меня. Он стоял там, на холме, и ничего не боялся. А я... я прятался. Я боялся, что если я признаюсь хотя бы себе, в том насколько ты мне дорог — мир рухнет. Уилл слушал, боясь даже вздохнуть, словно любое лишнее движение могло разрушить этот хрупкий, пропитанный искренностью момент. Каждое слово Майка — хриплое, надтреснутое — ощущалось кожей, как разряды статического электричества. Слишком осязаемо. — Мир не рухнул. Мы здесь. Ты… и я. Вдвоём. — Рухнул, Уилл, — Майк посмотрел на него так, словно видел впервые — и одновременно так, будто знал каждую черточку его лица вечность. В его взгляде плескалась такая пугающая, оголенная нежность, что у Уилла предательски подогнулись колени. — Мой мир — тот серый, пустой мир, где я был один — сгорел к чертям. В ту самую секунду, когда я почувствовал твой вкус... всё остальное превратилось в пыль. — И я не хочу его спасать, — выдохнул Майк прямо в губы Уилла, делясь с ним своим рваным, горячим воздухом. — Пусть горит. Я хочу, чтобы от него не осталось даже пепла. Только это ощущение. Только ты. Майк зажмурился, и его руки под футболкой Уилла судорожно сжались, обжигая кожу холодных ребер. — Уиллер, ты начинаешь сводить меня с ума. Это слишком… — Уилл, пообещай мне… что не пожалеешь об этом. — потребовал он, и в этом «потребовал» было больше мольбы, чем силы. — Вцепись в меня. Не отпускай, даже если я начну метаться, даже если мой страх снова попытается нас отравить. Я хочу быть рядом с тобой. Всегда… хотел. Я три года был призраком в собственном теле. А сейчас... сейчас мне больно от того, как сильно я хочу чувствовать тебя. Каждой гребаной клеткой. — Я не отпущу. Даже если ты решишь, что тебе нужно сбежать — я буду бежать следом, пока ты не поймешь, что бежать больше некуда. Майк, я буду… рядом. Уилл рвано выдохнул, и его пальцы зарылись в кудри на затылке Майка, притягивая его в поцелуй, который был больше похож на клятву на крови. В этом было отчаяние, и желание прочувствовать момент каждой частицей кожи и сердца. — Я люблю тебя, — прохрипел Майк, оторвавшись от губ Уилла всего на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза были темными, безумными, пьяными от осознания. — Я люблю тебя так, что мне больно дышать, Уилл. Я люблю тебя все эти чертовы годы. Я был слепым идиотом, но я люблю тебя. Я люблю тебя Я люблю тебя Я люблю тебя Я люблю тебя Я люблю тебя Он не дал Уиллу ответить. Он снова накрыл его губы своими, на этот раз мягче, тягучее, но с той же собственнической силой. Song: Way You Are—Daniel Ellsworth & The Great Lakes, Ruby Amanfu Это было... до жути необходимо. Два человека, которые... да к чёрту. Это было сексуально до дрожи, но в этом не было ни грамма грязи. Это была чистая, концентрированная любовь, которая слишком долго была заперта в темной комнате и теперь, вырвавшись на свет, ослепляла своей яркостью. Как они этого ждали. Голод. Тоска. Истязание собственных душ превратилось в суетливые прикусы, в лихорадочное сплетение рук. Они не могли насытиться, они сталкивались телами, пытаясь стать единым целым, словно это могло защитить их от всего мира. Грань между ними стиралась, превращаясь в общую дрожь и рваный ритм двух сердец, которые наконец-то забились в унисон. — Байерс, ты правда не хочешь оттолкнуть меня сейчас? — прохрипел Майк, отрываясь от его губ лишь на миллиметр, обжигая их своим рваным дыханием. Его зрачки были настолько огромными, что карий цвет глаз исчез, поглощенный первобытным, пугающим обожанием. Уилл не ответил словами. Вместо ответа он сильнее сжал пальцы на затылке Майка, втискиваясь в него, ломая последние крупицы пространства. Его пальцы запутались в мокрых кудрях, потянули вниз, заставляя Майка снова склониться, снова утонуть. Это было его «да». Его окончательное, бесповоротное согласие на всё. Майк издал звук, похожий на сдавленный рык, и снова обрушился на его губы. Теперь это было жестко. Это были не просто поцелуи — это была попытка залезть друг другу под кожу, прорасти венами, костями, нервами. Майк действовал лихорадочно. Его ладонь, скрытая под футболкой Уилла, больше не двигалась осторожно. Она обжигала. Он резко провел рукой вверх, и Уилл почувствовал жесткую кожу на его ладони — след от бесконечного сжатия кулаков в моменты ярости или отчаяния. Эта шершавость на нежной коже ребер заставила Уилла вскрикнуть прямо в поцелуй. — Я сходил по тебе с ума, — Майк шептал это в промежутках между жадными прикусами губ Уилла, переходя на его подбородок, а затем — к острому кадыку. — В каждой гребаной таблетке, в каждом глотке виски я искал способ забыть, как сильно я хочу содрать с тебя эту одежду и просто… просто знать, что ты мой. Майк прижал его к стене так сильно, что Уилл почувствовал спиной холод дома, но этот холод тут же испарялся под напором тела Майка. Полотенце, которое всё это время было лишь условностью, не выдержало этого хаоса движений. Узел ослаб, и ткань мягко соскользнула вниз, но ни один из них этого даже не заметил. Ощущение обнаженной кожи Майка, прижатой к телу Уилла сквозь тонкую ткань домашней одежды, ударило по нервам электрическим током. Руки Уилла скользили по влажным плечам Майка, царапая кожу, запоминая каждый бугорок мышц. Он чувствовал, как дрожат бедра Майка, когда тот вклинился коленом между его ног, лишая опоры, заставляя Уилла полностью довериться его рукам. Это было сексуально до дрожи, до темных пятен перед глазами. Майк перехватил запястья Уилла, прижимая их к стене над его головой. Это был жест доминирования, но в его глазах при этом было столько уязвимости, столько мольбы, что Уилл почувствовал, как сердце разрывается от этой невыносимой, прекрасной боли. — Ты... всё, что у меня есть, — выдохнул Майк, впиваясь в его шею, оставляя там багровый след — свое клеймо, свое первое «прости» и «люблю», запечатленное на коже. Уиллер даже мечтать об этом не мог. Он хотел раскрыть Уиллу каждую долю своего разума, вскрыть всю истину — но оторваться от него было невозможно. Уилл выгнулся навстречу, когда Майк, не разрывая поцелуя, потянул край его футболки вверх, желая избавиться от этой последней преграды. Его пальцы коснулись оголенного позвоночника, и электрический разряд прошил их обоих. — Ты любишь меня, Уилл Байерс? — Майк заставил его посмотреть себе в глаза, удерживая его лицо своими горячими ладонями. Его голос вибрировал от напряжения, что казалось, еще секунда — и он просто сломается физически. В этом коридоре, пропахшем паром, мокрым деревом и запоздалыми признаниями, больше не было Майка и Уилла по отдельности. Было только это «мы» — выстраданное, грязное, настоящее и ослепительно яркое. — Скажи это. Сейчас. У Уилла перед глазами всё плыло. Он видел Майка — растрепанного, с губами, которые горели от их поцелуев. В этом требовании было столько отчаянной жажды подтверждения, столько лет накопленного голода, что сердце Уилла просто сдалось. Уилл подался вперед, почти касаясь носом носа Майка, и его выдох опалил кожу Уиллера. — Я люблю тебя, — произнес он, и это было не просто признание. Это было разрушение последней стены. — Я люблю тебя так сильно, что это должно было убить меня еще три года назад. Майк издал звук, похожий на всхлип, и с такой силой прижался своим лбом к его, что Уилл почувствовал этот удар всем телом. — Еще раз, — потребовал Майк, задыхаясь, его пальцы до боли впились в скулы Уилла. — Умоляю. Еще раз. — Я люблю тебя, Майкл Уиллер. Всегда. Каждую секунду. В каждом рисунке, в каждой гребаной таблетке, которую ты пил — я был там. Я люблю тебя. Майк замер, и на мгновение показалось, что он перестал дышать. Он зажмурился так сильно, что по щекам снова потекли слезы, и в ту же секунду его руки рванули Уилла на себя, намертво впечатывая его в стену. Он не просто обнял его — он вцепился в него, как в последний шанс на спасение, и снова уткнулся лицом в изгиб шеи Байерса. — Чёрт, Уилл… — голос Майка больше не дрожал, он вибрировал от опасного, густого напряжения. — Если бы ты знал, как долго я ждал этих слов. Все эти годы… всё, что я делал, каждая попытка сбежать, каждая чертова минута — это был просто долгий, мучительный путь к тебе. Ты — единственное, что было настоящим в моей голове, Уилл. Единственное, ради чего стоило возвращаться из этой тьмы.