Я должен был сделать это раньше, прости

Song: Down — The Man Who Любовь… она всегда имеет разный вкус. Иногда она ощущается как топлёное молоко — теплое, обволакивающее, родом из детства. Иногда как ледяная вода, от которой сводит зубы… иногда как крепкий черный кофе без сахара, который заставляет сердце биться быстрее. Но сейчас… эта любовь — их любовь — была на вкус как пепел сожженных мостов и сладость абсолютной, безграничной свободы. Слова Майка о том, что Уилл — единственное настоящее, повисли в воздухе, но ненадолго. Потому что словам больше не было места. Любовь… на вкус как кровь из прикушенной губы. Это был вкус абсолютного, всепоглощающего голода. Майк не просто целовал его — он пытался вдохнуть Уилла в себя, забрать его воздух, его мысли, его душу. Его губы были горячими, влажными, и каждое касание ощущалось как ожог первой степени. Уилл чувствовал, как руки Майка, до этого сжимавшие его плечи, скользнули вниз — медленно, тяжело, словно Майк изучал анатомию заново, на ощупь, вслепую. Ладони — широкие, шершавые, — прочертили линию позвоночника, заставив Уилла выгнуться навстречу, и с собственнической силой сомкнулись на талии. А затем — ниже. — Ты даже представить не можешь, насколько я скучал... — выдохнул Майк в его полуоткрытый рот, и этот шепот был похож на бред больного в лихорадке. — Черт, Уилл, я так скучал... Мир качнулся и перевернулся в эту же секунду. Майк рывком, движимый каким-то животным отчаянием, подхватил его под бедра, отрывая от пола. Уилл не успел отреагировать, инстинктивно обхватывая ногами его поясницу, чувствуя, как напряглись мышцы Майка. Он оказался выше, и теперь смотрел на Майка сверху вниз, но ощущал себя полностью в его власти. — Держу, — хрипло выдохнул Майк, прижимая его спиной к стене, чтобы перехватить удобнее. Его пальцы буквально впились в бедра Уилла, сжимая плоть до синяков, до сладкой боли. — Я тебя держу. Они двигались в сторону спальни как одно странное, сломанное, но наконец-то целое существо. Майк шел вслепую, не разрывая поцелуя ни на секунду, спотыкаясь о пороги, но не ослабляя хватки. Уилл чувствовал каждый его шаг, каждое движение его грудной клетки. От Майка пахло дождем, его собственным гелем для душа и чем-то еще — резким, мускусным, запахом возбуждения и страха, который наконец-то начал отступать. Когда они рухнули на кровать, пружины жалобно взвизгнули, но этот звук тут же потонул в тяжелом, рваном дыхании. Майк навис над ним, не давая опомниться. Он был тяжелым, горячим, реальным. Его колено вклинилось между ног Уилла, создавая трение, от которого внизу живота скручивался тугой, горячий узел. Это было про необходимость почувствовать границы друг друга. Майк перехватил его запястья, впечатывая их в подушку. Его взгляд — дикий, потемневший — метался по лицу Уилла, прежде чем он снова впился в его губы. Уилл отвечал с тем же отчаянием, толкаясь навстречу, задыхаясь от близости и их общего вкуса. — Ты дрожишь, — прошептал Уилл, касаясь ладонями лица Майка. Его пальцы скользнули по мокрым кудрям, зарываясь в них, оттягивая голову назад. Майк посмотрел на него. Его зрачки расширились настолько, что поглотили радужку. В этом взгляде была бездна. — Потому что я все еще не верю, — его голос сорвался. Майк уткнулся носом в изгиб шеи Уилла, туда, где пульсировала жилка, и глубоко, жадно вдохнул. — Я думаю, что сейчас открою глаза, и я снова в том отеле, квартире. Или в подвале. А тебя нет. Майк начал покрывать шею и ключицы Уилла хаотичными, влажными поцелуями. Он пытался убедиться, что кожа под его губами теплая, что кровь бежит по венам. И это была самая настоящая реальность. — Я здесь, — Уилл приподнялся на локтях, ловя губами висок Майка, его скулу. — Чувствуешь? Я здесь. Я настоящий. Мы здесь. — Ты... — Майк поднял голову. Его рука скользнула по торсу Уилла, оглаживая ребра. Его ладонь была горячей, почти обжигающей на прохладной коже. — Ты ощущаешься как... как будто я впервые за три года начал дышать. Уилл закрыл глаза, отдаваясь этим ощущениям. Каждое касание Майка было похоже на мазок кисти — яркий, насыщенный, перекрывающий серый фон прошлых лет. Они терлись друг о друга носами, лбами, губами, не в силах насытиться этой близостью. Это была агония нежности. — Я люблю тебя, — прошептал Майк. Он говорил это так, словно пробовал слова на вкус, словно учил новый язык. — В каждой строчке. В каждой тени. — А я люблю тебя, — ответил Уилл, глядя в эти невозможные глаза. — Даже когда ты был идиотом. Особенно тогда. Майк издал звук, похожий на смешок, который тут же перешел в стон, когда Уилл прижался к нему всем телом. Они лежали в темноте, переплетенные конечностями, не зная, где заканчивается один и начинается другой. Время потеряло значение. Остались только запахи, тепло и ритм двух сердец, которые пытались подстроиться друг под друга. Постепенно, очень медленно адреналин начал спадать, уступая место свинцовой усталости. Это была не та тяжелая, черная усталость от депрессии. Это была приятная истома тела, которое наконец-то получило то, в чем нуждалось. Майк, который годами не мог уснуть без таблеток, вдруг почувствовал, как веки тяжелеют. Он лежал, уткнувшись лицом в плечо Уилла, его рука тяжелым грузом покоилась на груди Байерса — прямо над сердцем, охраняя его стук. — Не отпускай, — пробормотал Майк уже на грани сна, его голос был тягучим, пьяным от окситоцина. — Никогда, — шепнул Уилл, накрывая ладонь Майка своей и переплетая пальцы в замок.

***

Song: I Wanna Be Adored — The Stone Roses Утро наступило не сразу. Этот город за окном жил своей жизнью, равнодушный к тому, что в одном из домов только что закончилась многолетняя война. Те самые чувства... наконец выбрались наружу. Но... сколько же еще осталось вопросов. Уилл моргнул, чувствуя во рту пустыню, а во всем теле — странную, незнакомую ломоту. Но это была не та ломота, что бывает после бессонных ночей или рисования до рассвета. Это было физическое эхо чужих прикосновений. Он попытался пошевелиться и тут же замер. Тяжесть. Теплая, живая тяжесть поперек ребер. Уилл медленно опустил взгляд. Рука Майка. Бледная при свете, с костяшками, на которых еще виднелись розоватые следы от старых ссадин, она лежала на нем по-родному, даже во сне удерживая на месте. Майк спал, уткнувшись носом ему между лопаток, и его дыхание щекотало кожу сквозь тонкую ткань футболки, которая за ночь задралась почти до подмышек. Уилл лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть слишком глубоко. Ему казалось, что если он пошевелится, магия рассеется, и он снова окажется в своей комнате в Леноре, один, с телефоном, который молчит уже нескончаемое количество дней. Но Майк засопел, дернул ногой, еще сильнее переплетая их конечности, и пробормотал что-то неразборчивое в спину Уилла. Майк лежал рядом, буквально придавив его к матрасу. На нем была старая, растянутая футболка Уилла, которая была ему явно мала — воротник впивался в широкие плечи, а рукава комично обтягивали бицепсы. Из-под края торчали домашние шорты — тоже Уилла. Уилл смутно помнил, как в полубреду, уже в спальне, помогал ему натянуть хоть какую-то одежду, чтобы тот не замерз. Майк в вещах Уилла выглядел... правильно. Словно он наконец-то надел на себя часть его жизни. Это было реально. Осторожно, по миллиметру, Уилл выпутался из этого тесного, жаркого клубка. Майк недовольно нахмурился во сне, его рука шарила по простыне в поисках потерянного тепла, но он не проснулся. Он спал глубоко — впервые без той судорожной морщинки между бровей, которая преследовала его годами. Он дышал ровно. Его кудри рассыпались по подушке Уилла чернильными пятнами. Уилл встал, чувствуя, как босые ноги обжигает прохлада пола. Он подошел к зеркалу у стены и замер. Губы припухшие, искусанные в кровь, горящие даже сейчас. А потом он увидел это. Уилл медленно оттянул ворот футболки вниз. На бледной коже шеи, чуть ниже уха, там, где бьется пульс, расцветали темные, багрово-фиолетовые пятна. Они были отчетливыми, бесстыдными. След чужих губ. След чужого голода. Это выглядело... грязно. И это было самым красивым, что Уилл когда-либо видел на себе. Уилл коснулся кончиками пальцев, и в памяти тут же вспыхнул жар вчерашних губ Майка. — Не вздумай это прятать, — раздался хриплый, сонный голос позади. Уилл вздрогнул и обернулся. Майк сидел на кровати, опираясь на локти. Его волосы торчали во все стороны, под глазами залегли тени, но взгляд... Взгляд был ясным. И в этом взгляде не было ни капли стыда. Только темное, тягучее удовлетворение. Он смотрел на Уилла — тяжело, собственнически, не отрывая взгляда от его шеи. Майклу Уиллеру явно не было неловко. Но так лишь казалось. На самом деле он пару раз просыпался ночью с ощущением, что всё это... сон. Кошмарная галлюцинация, порожденная его воспаленным мозгом, который просто решил подарить ему милосердный финал перед тем, как окончательно сломаться. Он просыпался и судорожно сжимал пальцы на ткани серой футболки, чувствуя под ней живое, мерное тепло чужого тела. Проверял пульс. Слушал дыхание. И сейчас, сидя в этой нелепо тесной одежде, он выглядел как человек, который готов вцепиться в это утро зубами. Майк испытывал что-то странное. Неужели? Неужели он это сделал? А если... будет неловкость? Стоит ли им поговорить о том, что произошло вчера? — Майк, это... — Уилл обернулся, все еще прижимая пальцы к шее. — Это не пройдет за день. Мы в городе, люди будут смотреть... Майк приподнялся на локтях. В его глазах, все еще затуманенных сном, не было ни капли раскаяния. Он окинул Уилла долгим, тяжелым взглядом — от босых ног до этого самого пятна. — Пусть смотрят, — Майк сел, и футболка Уилла комично подпрыгнула на его торсе, подчеркивая, насколько он крупнее. — Мне нравится, что на тебе есть мой след. Он поднялся с кровати — нескладный, длинноногий, в чужих вещах, которые выглядели на нем так, будто он всегда должен был их носить. Майк подошел почти вплотную, заставляя Уилла снова почувствовать себя маленьким, зажатым между зеркалом и этим невозможным человеком. Майк протянул руку и аккуратно убрал пальцы Уилла от шеи, заменяя их своими. Его большой палец медленно, почти ласково очертил край синяка. — Ты в моей одежде, — тихо сказал Уилл, пытаясь отвлечься от электричества, которое снова начало искрить между ними. — Она пахнет тобой, — Майк наклонился ниже, касаясь кончиком носа того самого пятна. Его голос вибрировал у самого уха Уилла. — Я всю ночь чувствовал твой запах. Это лучше любых таблеток, Уилл. Так хорошо я наверное… никогда не спал. Без кошмаров. Майк снова поднял взгляд на зеркало, рассматривая их двоих. Это был момент абсолютной, кристальной ясности. Майк не выдержал первым. Он сделал шаг, сокращая те жалкие сантиметры, что их разделяли, и накрыл ладонями талию Уилла, притягивая его к себе. Его руки были собственническими, сильными, но в то же время дрожали от переизбытка чувств, которые он больше не пытался прятать за таблетками или грубостью. Уилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он поднял руки, неуверенно касаясь плеч Майка, ощущая под пальцами напряженную ткань своей футболки. Электричество, о котором он говорил, теперь не искрило — оно полыхало, заполняя легкие вместо воздуха. Майк медленно развернул его к себе, заставляя Уилла полностью оставить зеркало и встретиться с ним взглядом. В глазах Майка больше не было той пугающей бездны — там была нежность, такая глубокая и нерастраченная, что у Уилла на миг закружилась голова. Он потянулся к губам Уилла. В этом не было вчерашнего отчаяния или животной потребности выжить. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-исцеление. Майк едва касался его губ своими, словно пробовал на вкус саму возможность быть счастливым. Это было мягко, невыносимо медленно, со вкусом утреннего солнца и бесконечного облегчения. Уилл прикрыл глаза, тая в этих руках, чувствуя, как Майк осторожно оглаживает его скулу большим пальцем. Это ощущалось как возвращение домой после долгой, изнурительной войны. В этом жесте было столько заботы, что сердце Уилла, казалось, вот-вот не выдержит и просто рассыплется на миллионы сияющих осколков. Майк прижал его к дверце шкафа сильнее, желая почувствовать каждую линию его тела, и в этот момент старый, расшатанный шкаф издал тихий, протестующий скрип. С верхней полки, потревоженной их движениями, что-то сорвалось. Негромкий хлопок — и на головы парней, а затем и на плечи, посыпалось что-то легкое и шуршащее. Майк вздрогнул, мгновенно разрывая поцелуй и инстинктивно прикрывая Уилла собой, словно на них обрушился потолок. Уилл зажмурился, ожидая удара, но вместо этого почувствовал лишь мягкое касание бумаги. Когда они открыли глаза, комната выглядела как сцена из какого-то странного, нелепого сна. Весь пол вокруг них был засыпан старыми набросками. Листы бумаги, пожелтевшие и свежие, с углем и карандашом, кружились в воздухе, как странный бумажный снег. Майк замер, глядя на один из листков, который зацепился за его плечо, а затем плавно соскользнул на пол, ложась рисунком вверх. Это был он. Майк. Спящий в подвале, нарисованный тонкими, почти благоговейными линиями еще в Хоукинсе. — Мои старые папки... — прошептал Уилл, чувствуя, как щеки заливает густой румянец. — Я... я засунул их на самый верх, чтобы не видеть. Чтобы не помнить. Майк медленно наклонился, поднимая один из рисунков. На нем был изображен его профиль, запечатленный в момент, когда он смотрел куда-то вдаль, хмурый и недосягаемый. Наступила та самая неловкость, которой Майк боялся, но она не была колючей. Она была теплой и какой-то... домашней. Майк посмотрел на рисунок, потом на Уилла, который готов был провалиться сквозь землю, и вдруг тихо, искренне рассмеялся. Это был первый настоящий смех Майка Уиллера за три года. — Значит, — Майк поднял еще один лист, где был изображен его взгляд, полный той самой скрытой боли, — ты хранил меня на шкафу всё это время? Пока я хранил неотправленные письма в ящике стола? Уилл неловко улыбнулся, стряхивая бумажную пыль с плеча Майка. — Видимо, мы оба те еще идиоты, Майк. — Определенно, — Майк снова притянул его к себе, игнорируя бардак под ногами. — Но, кажется, шкаф решил, что нам пора перестать прятать правду в папках. Он снова склонился к Уиллу, и этот поцелуй, прерванный нелепым «листопадом», стал еще нежнее. Теперь в нем была примесь легкой улыбки и осознание того, что их секреты больше не имеют власти. Пепел мостов остался в прошлом, а здесь и сейчас была только бумага, карандашные штрихи и два человека, которые наконец-то нашли путь друг к другу. Song: Move Out The Way — Outskrts Каждое прикосновение отзывалось в груди Уилла нежной вибрацией. Майк чуть сильнее сжал его талию, притягивая ближе, и Уилл невольно выдохнул в этот поцелуй, чувствуя, как его собственное сердце пускается вскачь. Мир вокруг перестал существовать — исчезла комната, засыпанная рисунками, исчез город за окном, остались только эти губы и обволакивающее тепло, проникающее под самую кожу. Потом объятия, настоящие, искренние. В голове в этот момент царил хаос, который постепенно превращался в ослепительный белый свет. «Это происходит. Это действительно происходит», — пульсировала единственная мысль, перекрывая все остальные страхи. Он чувствовал себя так, словно после многолетнего пребывания в темной, удушливой пустоте его наконец-то вытащили на солнце. Но это солнце не обжигало — оно исцеляло. Каждое касание Майка было похоже на финальный мазок на картине, которую он писал всю свою жизнь, но никак не мог закончить. Все тени, все серые пятна жизни, вся та едкая, душащая боль, что копилась в нем эти годы, — всё это таяло под тяжестью ладоней Майка на его бедрах. Уилл чувствовал странную, почти пугающую легкость. Его сознание фиксировало каждую деталь: шершавую ткань своей футболки на плечах Майка, то, как его собственные пальцы невольно сжимают лопатки Уиллера, и этот бесконечный, тягучий поцелуй, который ощущался как глоток кислорода после долгого погружения под воду. «Значит, не только я сумасшедший», — пронеслось в сознании. — «Значит, все те ночи, когда я сжимал кисти до хруста в пальцах, пытаясь выплеснуть его на холст, были лишь подготовкой к этому моменту». Ему хотелось плакать и смеяться одновременно. В груди разливалось что-то горячее и густое, похожее на расплавленное золото. Это было осознание собственной ценности, которое он так долго искал в чужих глазах и наконец нашел здесь, в этой нескладной нежности Майка. Уилл кожей чувствовал, как рушатся последние преграды, как его душа, привыкшая прятаться в складках теней, наконец-то расправляется, заполняя собой всё пространство. Это было больше, чем просто влюбленность. Это было узнавание. Любовь. Словно они были двумя частями одного и того же пазла, который кто-то когда-то грубо разбросал, а теперь они, израненные и потертые, наконец-то встали на свои места. И этот щелчок — идеальное совпадение — был самым громким звуком в его жизни. Уилл прижался к Майку еще сильнее, пряча лицо в изгибе его шеи. Он вдыхал запах Майка — запах дома, безопасности и будущего, которое больше не казалось ему черной дырой. «Он здесь… со мной». Эта мысль была такой огромной, что не умещалась в голове, и Уилл просто позволил ей течь через себя, наслаждаясь каждым мгновением этой новой, удивительной реальности. — О чем ты думаешь? — прошептал Майк, не выпуская его из объятий, и его голос, вибрирующий в самой груди Уилла, заставил того вздрогнуть от переизбытка чувств. — О том, что шкаф был прав, — Уилл поднял голову и посмотрел в глаза Майка, в которых теперь отражалось всё его небо. — Нам действительно пора было перестать прятаться. — Нам... нам надо поговорить, Майк? — это сорвалось с губ Уилла прежде, чем он успел себя остановить. — О том, что произошло вчера. И о том, что будет сегодня. Майк чуть отстранился, но рук не убрал. Наоборот, он собственнически перехватил Уилла за талию, прижимая к себе почти вплотную. В его взгляде промелькнула та самая знакомая искорка — дерзкая, немного вредная. — Поговорить? — Майк приподнял бровь, и на его губах заиграла ленивая, почти издевательская усмешка. — Байерс, ты серьезно? На полу валяются доказательства того, что ты одержим моей физиономией последние годы, а ты хочешь устроить официальное интервью? Он кивнул на один из рисунков, где был изображен его профиль. — Хотя, должен признать, здесь я чертовски хорош. Ты специально добавил мне драматизма в этот взгляд или я действительно всегда так выгляжу, когда не знаю, что ты на меня смотришь? Уилл вспыхнул, пытаясь отвести глаза, но Майк не позволил. Он подался вперед, заставляя Уилла снова упереться спиной в шкаф, и понизил голос до вкрадчивого шепота: — О чем ты хочешь поговорить? О том, что я — идиот? Это мы уже выяснили. О том, что ты — безнадежный романтик, который прячет свои шедевры на шкафу? Тоже факт. Майк наклонился к самому уху Уилла, обжигая кожу дыханием. Он поднял руку, медленно, и коснулся скулы Уилла. Его большой палец начал выводить на коже невидимые узоры, лаская кость, спускаясь к челюсти и снова поднимаясь выше. Это было чертовски уверенное, собственническое движение. Именно это и бесило. — А может, ты хочешь обсудить план побега? Потому что, если ты думал, что после вчерашнего я просто пожму тебе руку и спрошу, что у нас на завтрак, то ты очень глуп. — Майк, перестань... — выдохнул Уилл, чувствуя, как от этого простого движения пальца по скуле по телу расходятся круги, словно от камня, брошенного в воду. — Перестать что? — Майк чуть склонил голову набок, его улыбка стала шире, увереннее. — Любоваться тем, как ты краснеешь? Нет, это мой новый любимый вид искусства. Он мягко, но настойчиво прикусил мочку уха Уилла, вызывая у того рваный вдох. — Знаешь, — вкрадчиво продолжил Майк, — я ведь полночи думал, что если это сон, то я чертовски талантливый сценарист. Но сейчас... я чувствую, как твоя кожа горит под моими пальцами. И это не галлюцинация. Майк на мгновение перевел взгляд на искусанные, припухшие губы Уилла, и в его глазах вспыхнул тот самый «интересный» огонек — голодный, искрящийся, обещающий. — Так что там насчет разговора? — Майк прищурился, явно наслаждаясь тем, как Уилл затаил дыхание. — Хочешь обсудить композицию вот этого рисунка? — он кивнул на лист под ногами. — Или всё-таки признаешь, что я в жизни выгляжу лучше, и мы перейдем к более... наглядным методам общения? Уилл почувствовал, как шкаф за его спиной снова скрипнул, когда Майк навалился на него всем телом, не разрывая зрительного контакта. — Ты невозможен, — прошептал Уилл, чувствуя, как его собственная рука сама собой тянется к воротнику футболки на Майке. — Ты просто... невозможный идиот, Уиллер. — Зато я здесь… с тобой, — Майк перехватил его ладонь и прижал ее к своей груди, прямо к сердцу, которое колотилось под тканью серой футболки как сумасшедшее. — И тебе придется с этим жить. Весь остаток дня. И жизни. Ну, если ты этого захочешь. Он снова заглянул Уиллу в глаза, и на этот раз его уверенность на секунду дрогнула, пропуская вперед что-то отчаянно-искреннее. — Я не просто хочу поговорить, Уилл. Я хочу, чтобы ты мне рассказал про каждый этот штрих. Про каждую секунду, когда ты думал обо мне, пока я был занят тем, что разрушал свою жизнь. Я хочу наверстать всё. — Мы наверстаем, обещаю. — К чёрту. Нам действительно нужно поговорить. Обо всём. О том, почему я молчал. О том, как я чуть не сошел с ума в этой тишине. О том, что вчера... — Майк на мгновение прикрыл глаза, коснувшись лбом лба Уилла. — Вчера это не было просто срывом. Это было самым правильным, что я делал в жизни. Уилл почувствовал, как напряжение в груди Майка сменяется чем-то другим — готовностью открыться. — Я хочу поговорить, — прошептал Майк. — Я хочу рассказать тебе про каждое письмо, которое я сжег. Про каждую ночь, когда я представлял твой голос. Я просто... я не знаю, с чего начать, чтобы не звучать как идиот. Чтобы ты не подумал, что ты — это просто «случайность». Уилл ласково провел ладонью по его щеке, чувствуя колючую утреннюю щетину. — Начни с самого начала, Майк. У нас есть всё время этого мира. Здесь нет Хоукинса. Никто не прервет нас. Уиллер снова накрыл губы Уилла своими — на этот раз поцелуй был наглым, собственническим, с привкусом того самого вызова, который всегда был между ними. Майк издевался, да. Он дразнил его, наслаждаясь тем, как Уилл плавится в его руках. Но в каждом его движении, в каждом смешке было столько нескрываемого обожания, что у Уилла не осталось сомнений: этот «разговор» будет самым искренним в их жизни. Майк медленно отстранился, но лишь на пару сантиметров, оставляя между их губами лишь тонкую прослойку раскаленного воздуха. Его рука, все еще покоившаяся на скуле Уилла, скользнула выше, запуская пальцы в его каштановые волосы. — С самого начала, значит? — Майк криво усмехнулся, и в глубине его зрачков Уилл увидел отражение собственного смятения. — Ладно. Начало было в тот день, когда ты уехал в Ленору, а я остался стоять на обочине, чувствуя, как из меня вырывают хребет. Я тогда написал тебе письмо. Настоящее. Не то, где «от Майка», а то, где... ну, ты понимаешь. Но… это именно осознанное начало. Странное. Но… сейчас я полностью его понимаю. Тот Уиллер был придурком. Он сделал глубокий вдох, его уверенная улыбка на миг стала почти виноватой. Уилл слушал, не дыша. Каждый звук голоса Майка был как удар сердца. — Вчера я решил что сделаю всё, чтобы ты был рядом. И кажется… стер последнюю границу в сознании. Думаешь, зря? Уилл смотрел на него, и в этом взгляде было столько невысказанного прощения, что Майку на секунду стало трудно дышать. Фраза о «стертой границе» повисла между ними — тяжелая, значимая, окончательная. — Думаешь, зря? — повторил Майк, и в его глазах снова заплясали те самые дерзкие искорки. Он чуть сильнее сжал пальцы в волосах Уилла, притягивая его лицо еще ближе, почти заставляя дышать одним воздухом. Уилл сглотнул, чувствуя, как по телу прошла теплая волна. — Стирать границы — это вообще-то опасно, Уиллер, — прошептал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если стереть границы, вся картина может превратиться в одно сплошное пятно. Майк тихо, хрипло рассмеялся, и этот звук провибрировал прямо в груди Уилла. — Тогда считай, что я решил стать твоим пятном, — Майк снова провел большим пальцем по его нижней губе, чуть более требовательно. — Любимым пятном. И нет, лично я не думаю, что это было зря. Наоборот. Мне кажется, я впервые за всю жизнь вижу всё четко. Без того тумана, в котором жил раньше. Он сделал паузу, его взгляд стал на мгновение совершенно серьезным, почти торжественным. — Тот придурок на обочине в Хоукинсе... он бы никогда не решился сделать то, что я сделал вчера. И он бы точно не сидел сейчас здесь, в твоих шортах, чувствуя себя самым удачливым на планете. Майк снова улыбнулся — уверенной, чуть нагловатой улыбкой, от которой у Уилла всегда подкашивались ноги. — Продолжим? У меня много слов. Я буду говорить их тебе в лицо. Каждый день. Пока тебе не надоест. Майк вдруг подхватил Уилла под бедра — так же уверенно, как ночью, но на этот раз бережно, — и усадил его на край комода, вставая между его колен. — Так что привыкай, Байерс. У нас много работы. Нужно разобрать эти рисунки, сварить кофе и решить, как мы будем объяснять всем, почему я выгляжу так, будто наконец-то выиграл эту чертову жизнь. Уилл рассмеялся — тихо, счастливо, прижимаясь лбом к плечу Майка. — Мы что-нибудь придумаем, Майк. Обязательно. — О да, — прошептал Майк, с самой искренней улыбкой на лице, снова вовлекая его в поцелуй, который на вкус был как долгожданный штиль после шторма. — Мы определенно что-нибудь придумаем.