Я должен был сделать это раньше, прости

Линии никогда не пересекаются просто так. В геометрии нас учат, что параллельные прямые обречены на вечное одиночество — они могут бесконечно тянуться рядом, но так никогда и не соприкоснутся. Художники знают, что это ложь. На холсте, если правильно выстроить перспективу, даже самые упрямые параллельные линии неизбежно сходятся в одной точке на горизонте. В жизни всё работает точно так же. Мы можем годами идти параллельными путями, возводить между собой стены из городов, обид и непрочитанных писем, убеждая себя, что так безопаснее. Но стоит перспективе чуть сдвинуться, стоит одному из нас оступиться — и линии ломаются, сплетаясь в такой сложный узел, который уже невозможно распутать. Да и не хочется. Мы привыкли считать, что честность — это отсутствие лжи. Но на самом деле самая тяжелая ложь — это та, которую мы подмешиваем в правду, чтобы не напугать тех, кого любим. Мы строим фасады, закрашиваем трещины на стенах и надеваем маски «исцеленных», когда внутри всё еще кровоточит. Это не предательство. Это инстинкт сохранения того единственного светлого, что у нас осталось. Иногда любовь — это не только готовность разделить чужую боль, но и отчаянное желание скрыть свою собственную, чтобы не стать для другого непосильной ношей.

***

Побег — это ведь не всегда про скорость и визг тормозов. Иногда самый правильный побег — это позволить миру вокруг замедлиться до ритмичного стука колес. Квартира, в которой Майк остановился, встретила их запахом пыли и той специфической пустотой, которая бывает в помещениях, где люди не живут, а просто пережидают время. Здесь не было «цвета». Майк много думал о своей рукописи последние дни. Но звонить в издательство… не решался. Был страх что ему не понравится их решение, и это сломает всё что он выстроил сейчас.  Всё что… они выстроили.  — Ты уверен, что нам нужно много вещей? — Уилл прошел вглубь комнаты, с любопытством оглядываясь. Он двигался осторожно, словно боялся спугнуть это странное ощущение близости, которое возникло между ними. —Пригород — это не Эверест, Майк. Мы едем туда всего на пару дней. Майк усмехнулся, открывая шкаф и выуживая оттуда свою старую кожанку. — Зная твою любовь застывать над холстом на три часа, превращаясь в ледяную статую, я лучше возьму лишний свитер, — отозвался он. — И пару фонариков. Если мы задержимся до темноты, я не хочу, чтобы ты пересчитал все кочки своим носом. Уилл улыбнулся, подходя к окну. Вид отсюда был серым — кирпичные стены соседнего здания и узкая полоска неба.  Майк открыл верхний ящик комода, делая вид, что ищет чистые носки. На самом деле его пальцы безошибочно нащупали прохладный пластик, спрятанный под ворохом футболок. Уилл в это время стоял спиной к нему, завороженно рассматривая старый пленочный фотоаппарат, забытый Майком на подоконнике. Солнечный свет падал на профиль Уилла, золотя кончики его ресниц, и Майк на секунду замер, любуясь этой картиной. В груди было тепло и удивительно легко — так, как не было последние три года. Он действительно чувствовал себя хорошо. По-настоящему. Без всякого искусственного допинга. Но именно эта легкость и пугала больше всего. Она казалась слишком хрупкой, слишком… незаслуженной. «А что, если это просто временное затишье?» — предательски шепнул голос в голове. — «Что, если на этих чертовых холмах, когда солнце сядет, та ледяная рука снова сожмет твое горло?» Майк едва заметно вздрогнул. Он не хотел возвращаться в тот ад. Не теперь, когда Уилл снова был на расстоянии вытянутой руки. Его пальцы плотнее обхватили баночку. Он не собирался их пить. Честно. Он просто хотел знать, что они там. Что у него есть этот чертов «выключатель», если мир снова начнет рассыпаться на куски. Майк быстро, почти профессионально, скользнул рукой в карман куртки, которую собирался надеть. Легкий, почти неслышный стук пластика о подкладку показался ему в тишине комнаты грохотом лавины. — Майк? — Уилл чуть повернул голову, его внимательный взгляд художника замер на плече Майка. Сердце пропустило удар. Он замер, засунув вторую руку в сумку и делая вид, что что-то там поправляет. — Да? — голос прозвучал ровно, почти обыденно. — Ты берешь тот синий свитер? Мне кажется, он теплее, — Уилл улыбнулся, и в его глазах не было ни капли подозрения. Только забота, от которой у Майка болезненно сжалось всё внутри. — Да, уже положил, — Майк выдохнул, чувствуя, как ладонь в кармане куртки медленно разжимается, оставляя баночку на самом дне. — Надеюсь, он нам не понадобится, и погода будет на нашей стороне. «Надеюсь, ты не заметил. Надеюсь, ты никогда не узнаешь, насколько я на самом деле боюсь собственного разума», — подумал Майк, застегивая сумку. Он подошел к Уиллу и осторожно коснулся его локтя, стараясь переключить внимание на что угодно, кроме своих карманов. — Пошли. Чем дольше мы здесь торчим, тем больше шансов, что город нас не отпустит. Уилл кивнул, и они вышли из квартиры, оставляя позади тишину и пыль. В кармане Майка тихо перекатывались таблетки — его маленький, постыдный секрет, его гарантия того, что это утро не превратится в очередной кошмар. Он был готов к исцелению. Но он всё еще не был готов идти в темноту без фонарика, даже если этот фонарик был сломан. Майк подошел к Уиллу со спины. На мгновение ему захотелось просто уткнуться лбом в его лопатки и стоять так целую вечность, слушая, как где-то внизу, за окном, живет своей жизнью чужой, равнодушный город. — Готов? — тихо спросил Майк, касаясь ладонью плеча Уилла. Уилл вздрогнул, но не от испуга, а от того, как сильно этот голос теперь резонировал у него где-то под ребрами. Он обернулся, и Майк увидел в его глазах ту самую нежность, от которой во рту становилось сладко, а в коленях — слабо. — Готов, — выдохнул Уилл.

Когда они вышли на улицу, город встретил их утренней прохладой и шумом. 90-е здесь ощущались в каждом звуке: из проезжающего мимо «Форда» доносился приглушенный бит хип-хопа, на углу парень в широких джинсах яростно что-то доказывал в трубку телефона-автомата, а витрины магазинов пестрели яркими, вырвиглазными вывесками. До вокзала было минут пятнадцать пешком. Майк нес основную сумку, закинув её на плечо, а Уилл бережно прижимал к себе чехол с мольбертом. — Тебе не тяжело? — Майк кивнул на его ношу. — Давай заберу, ты и так выглядишь так, будто тебя сейчас ветром унесет. — Я художник, Майк, а не фарфоровая кукла, — Уилл беззлобно усмехнулся, но тут же охнул, когда Майк, не слушая возражений, перехватил чехол свободной рукой. — Теперь ты просто Уилл Байерс, у которого свободны руки, — Майк подмигнул ему. — А значит, ты можешь сделать вот так. Он протянул свою ладонь. Уилл замер на секунду, глядя на длинные пальцы Майка. В этом жесте было столько простоты и в то же время столько вызова всему миру. Уилл медленно вложил свою руку в его. Майк не просто взял его за руку. Он переплел их пальцы так крепко, кожа к коже, и вдруг остановился прямо посреди тротуара, игнорируя ворчание прохожих. Ему было плевать на прохожих. Ему нужно было чувствовать пульс Уилла под своей кожей, чтобы не дать страху взять верх. Он потянул Уилла на себя, заставляя того почти врезаться в свою грудь. Свободной рукой Майк осторожно заправил выбившуюся прядь волос Уилла ему за ухо, а затем его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию челюсти. — У тебя здесь... — Майк запнулся, глядя прямо в глаза Уиллу. — У тебя здесь взгляд другой. В Хоукинсе ты смотрел так, будто всегда прощаешься. А сейчас... — А сейчас я смотрю так, будто наконец-то поздоровался, — тихо закончил за него Уилл. Майк наклонился и быстро, почти невесомо коснулся губами кончика его носа. Это было так по-детски и так интимно одновременно, что у Уилла на мгновение перехватило дыхание. В животе словно рассыпали пригоршню искр — теплое, щекотное чувство, которое заставило его улыбнуться во весь рот. — Пошли, — Майк легонько потянул его дальше. — Электричка до пригорода не ждет тех, кто слишком долго стоит с открытым ртом. Он улыбался. Искренне. И эта улыбка была самой красивой на свете. 

***

На вокзале пахло кофе и гуталином. Огромное табло с перекидными табличками ритмично щелкало, меняя расписание. Мыслей у Уилла Байерса было много.  Но они выстроились в определенном порядке, благодаря чему не было ощущения… тяжести. Только спокойствие.  Он смотрел на уходящие вдаль рельсы, и вдруг поймал себя на странном чувстве. Раньше вокзалы и перроны были для него символами личного ада. Хоукинс — это всегда был перрон, с которого он уезжал, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Калифорния — это бесконечное ожидание писем, которые не приходили, и пыльные дороги, ведущие в никуда. Нью-Йорк — это холодный блеск металла и вечная спешка, за которой он пытался спрятать свое одиночество. Перрон всегда был про тревогу. Про то, что кто-то уезжает, а кто-то остается сломанным. Но сейчас, глядя на Майка, который стоял рядом и ворчал что-то про медленную очередь, Уилл понял: линии наконец-то сошлись. Этот перрон не был местом прощания. Он был точкой старта. Впервые за столько лет дорога не забирала у него Майка, а дарила им обоим шанс просто быть. Уилл почувствовал, как на губах сама собой появляется улыбка. Легкая, почти невесомая. Он скользнул взглядом по профилю Майка. Как художник, он привык разбивать мир на формы и оттенки. Сейчас он видел, как жесткий свет вокзальных ламп ложится на острые скулы, как подчеркивает упрямую линию его челюсти и темные, еще не до конца сошедшие тени под глазами. Майк выглядел уставшим, но в этой усталости больше не было той пугающей, стеклянной пустоты. Он был здесь. В каждой своей нервной привычке, в том, как он переминался с ноги на ногу, ожидая посадки. — Нам на третью платформу, — сказал Майк, поворачиваясь к нему. Встретив пристальный взгляд Уилла, он чуть нахмурился, но в глазах заплясали теплые искорки. — Ты опять меня сканируешь, Байерс? Пытаешься понять, правильно ли наложил тени на своем рисунке? Уилл тихо рассмеялся, качнув головой. — Нет. Просто думаю о том, что реальность всё равно лучше любого рисунка. Даже если эта реальность вечно лохматая и не умеет завязывать шнурки. Майк фыркнул, демонстративно опустив взгляд на свои тяжелые ботинки, шнурок на одном из которых действительно предательски развязался. — Это концептуальная небрежность, — парировал Майк, наклоняясь, чтобы его завязать. Пока он возился со шнурками, Уилл смотрел на его склоненную голову, на открывшуюся полоску бледной кожи на шее, и в его памяти вдруг, совершенно не к месту, вспыхнул фрагмент вчерашнего вечера. Яркий, обжигающий и до одури неловкий. Майк выпрямился, откидывая кудри со лба, и заметил, как Уилл поспешно отводит взгляд, а кончики его ушей стремительно краснеют. — Так, — Майк прищурился, делая шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Уилла с той самой новой, собственнической уверенностью. — О чем ты сейчас подумал? — Ни о чем, — быстро ответил Уилл, прижимая к себе чехол с мольбертом, словно щит. — Байерс, ты врешь хуже, чем кто-либо. Колись. Уилл закусил губу, пытаясь сдержать улыбку, но она всё равно прорвалась. В груди порхали те самые пресловутые бабочки, о которых пишут в дешевых романах, но сейчас Уиллу было плевать на клише. Это было так по-человечески. Так нормально. — Я просто… — Уилл понизил голос, чтобы их не услышала женщина с газетой, стоящая неподалеку. — Вспомнил вчерашний день. Когда ты пошел в душ. Майк замер. На его лице отразилось искреннее непонимание. — И что там такого смешного? Я смывал с себя запах хлорки. — Да, но потом мы… и…, — Уилл чуть наклонился к нему, его глаза лукаво блестели.  — Ты не был одет. В какой-то момент… твое полотенце… ну, оно решило, что гравитация важнее скромности. И упало. До Майка дошло. Осознание ударило по нему так резко, что Уилл буквально увидел, как краска — густая, яркая — заливает шею Майка, стремительно ползет по щекам и достигает самых кончиков ушей. Весь его образ «крутого парня в кожанке» рассыпался в пыль. — Боже мой, — Майк судорожно сглотнул, отворачиваясь к табло расписания, которое вдруг стало для него самым интересным объектом в мире. — Ты… ты это запомнил? Я думал, ты тогда был слишком занят, чтобы вообще что-то заметить! Мы были… заняты! — Я… эм, Майк. Я замечаю детали, — мягко, но с откровенным удовольствием добил его Уилл. — Особенно, когда эти детали так… впечатляюще внезапны. Майк издал звук, похожий на сдавленный стон, и закрыл лицо свободной рукой. — Я сейчас просто прыгну под этот чертов поезд, — пробормотал он сквозь пальцы. — Забудь это. Немедленно сотри это из своей идеальной памяти, Байерс. Уилл тихо рассмеялся, чувствуя, как сердце сжимается от нежности. Он сделал шаг вперед и мягко, но уверенно обхватил запястье Майка, отводя его руку от пылающего лица. — Не буду я ничего стирать, — шепнул Уилл, глядя в смущенные, растерянные глаза Майка. — Ты так красиво краснеешь, Уиллер. Оказывается, тебя всё-таки можно смутить. Майк тяжело сглотнул. Жар на его щеках смешался с тем самым электричеством, которое неизбежно возникало каждый раз, когда Уилл касался его. Он посмотрел на пальцы Уилла, сжимающие его запястье, а затем поднял взгляд. — Однажды, — хрипло пообещал Майк, и в его голосе прорезалась та самая низкая, вибрирующая нотка, — я заставлю тебя краснеть так же. И посмотрим, кто тогда будет смеяться. Уилл почувствовал, как по позвоночнику пробежала сладкая дрожь. — Ловлю на слове. Громкий, механический голос диспетчера разорвал их зрительный контакт, объявив посадку на пригородный рейс. Они прошли на перрон. Ветер здесь был прохладнее. Старый поезд с потертыми серыми вагонами уже ждал их, тяжело дыша паром. Они зашли в полупустой вагон. Дерматиновые сиденья, тусклый свет, мерный гул двигателей. Это пространство казалось изолированной капсулой, оторванной от остального мира. Уилл прошел к окну, Майк сел рядом. Он мог бы сесть напротив. Мог бы оставить между ними зазор. Но он опустился так близко, что их бедра плотно прижались друг к другу. Майк положил свою сумку на колени. Его правая рука невольно скользнула в карман куртки, где лежал прохладный пластиковый пузырек. «А что, если это просто временное затишье?» — снова шепнул ядовитый голос в его голове. — «Что, если на этих холмах тебе станет хуже? Что ты будешь делать если станет снова… никак?» Майк стиснул челюсти. Он чувствовал, как гладкий пластик давит на подушечки пальцев. Он ненавидел этот страх. Ненавидел то, что даже сейчас, когда Уилл был так близко, его мозг всё еще ждал подвоха. Он не собирался пить эти таблетки. Но ему было жизненно необходимо знать, что они есть. Как спасательный круг на корабле, который вроде бы не должен утонуть. Поезд дернулся, издал протяжный гудок и медленно пополз прочь от платформы, набирая скорость. Вдруг Уилл, не говоря ни слова, отвернулся от окна. Он посмотрел на напряженный профиль Майка, на то, как жестко сжаты его губы. Уилл не знал о баночке в кармане. Но он знал Майка. Он чувствовал ту невидимую пружину, которая всё еще была натянута внутри него. Уилл понимал: за этой улыбкой на перроне всё еще прятался человек, который боится собственной тени. — Майк, — тихо позвал Уилл. Тот не ответил, лишь сильнее сжал челюсти. В вагоне было шумно: стучали колеса, где-то в начале вагона спорили старики, но для Майка мир начал схлопываться до размеров того самого пузырька в кармане. Тогда Уилл сделал то, чего Майк никак не ожидал. Он не стал просто накрывать его ладонь своей. Он потянулся к рюкзаку, вытащил оттуда свой старый желтый плеер и, распутав провода, вложил один наушник Майку в ухо, а второй — себе. Song: Just Like Heaven (Remastered 2006) — The Cure — Послушай это, — прошептал Уилл. Он нажал на кнопку, и в уши Майка хлынул мягкий, обволакивающий звук. Музыка звучала так чисто и уютно, что внутренний крик Майка на секунду притих. Но Уилл на этом не остановился. Он пересел еще ближе, практически забираясь Майку под бок, и, игнорируя тяжелую кожанку, обхватил его руку обеими своими, заставляя Майка вытащить ладонь из кармана. Майк медленно выдохнул, и его плечи наконец опустились. Он подался вперед, сокращая те несчастные сантиметры между ними, и уткнулся носом в изгиб шеи Уилла. Это было так… знакомо. Что-то, родом из самого детства. — Ты пахнешь как дом, — прошептал Майк в воротник его кофты, чувствуя, как Уилл в ответ обнимает его за шею, зарываясь пальцами в кудрявые волосы на затылке. Они сидели так, сплетясь в нелепый, тесный узел в углу старого вагона.  — Знаешь, — прошептал Уилл, и его губы почти коснулись мочки уха Майка, — ты зря так переживаешь из-за того случая с полотенцем. Майк снова начал стремительно краснеть, но на этот раз не от стыда, а от того, как уверенно Уилл вел эту игру. — Уилл, — предупреждающе выдохнул Майк, чувствуя, как внутри всё плавится. Но Уилл не остановился. — Потому что, — он сделал паузу, и Майк буквально почувствовал, как тот улыбается, — я тогда подумал, что ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. И никакое полотенце не могло этого испортить. Скорее наоборот. Майк издал какой-то странный звук — не то смешок, не то стон. — Ты невыносим, Байерс, — пробормотал он. — Ты это специально делаешь? Чтобы я окончательно перестал соображать? Уилл тихо рассмеялся, и этот звук, смешанный с музыкой в наушниках, стал для Майка лучшим саундтреком в жизни. Это было так непривычно — позволить себе быть слабым. Просто быть тем, о ком сейчас заботятся. Уилл ничуть не удивился, когда Майк сильнее прижался к нему. Он лишь поудобнее устроил руку, обнимая Майка за плечи, и его длинные пальцы привычно и мягко зарылись в темные кудри на затылке. — Боже, — приглушенно пробормотал Майк в воротник его кофты. — Я бы сейчас душу дьяволу продал за сигарету. — А я за кофе, — тихо отозвался Уилл, не прекращая поглаживать его по волосам. — За самый отвратительный привокзальный кофе в бумажном стаканчике. — Извращенец, — беззлобно фыркнул Майк. — Но ладно. Выйдем на станции, найдем самую убогую дыру в округе, и я с наслаждением выкурю целую пачку, пока ты будешь давиться своим картоном. Уилл тихо рассмеялся, отчего его грудная клетка завибрировала, и эта вибрация успокаивающе передалась Майку. Уилл чуть опустил голову, разглядывая его. Сейчас, когда Уиллер не хмурился, не пытался казаться старше, жестче и не держал оборону, его лицо выглядело поразительно умиротворенным. Солнце падало на его щеки и нос, высвечивая легкую россыпь веснушек. Майк вечно о них забывал, а Уилл — всегда помнил каждую из них. Не удержавшись, Уилл осторожно провел указательным пальцем по переносице Майка, словно соединяя эти невидимые созвездия. — Ты чего делаешь? — Майк даже не открыл глаза, лишь смешно наморщил нос, как сонный, разомлевший на солнце кот. — Считаю твои веснушки, — прошептал Уилл с искренней нежностью. — Ты всегда так отчаянно стараешься быть самым крутым и непробиваемым парнем в комнате, Уиллер, что люди забывают, какой ты на самом деле… — Какой? — Майк всё-таки приоткрыл один глаз, глядя на Уилла снизу вверх со смесью подозрения и любопытства. — Милый, — совершенно честно и без капли иронии ответил Уилл. Майк снова почувствовал, как к щекам приливает предательский жар. И это он-то — «милый»? Он недовольно фыркнул, попытавшись напустить на себя суровый вид, но вместо того чтобы отстраниться, лишь сильнее вжался в теплое плечо Уилла, пряча пылающее лицо. — Еще одно слово, Байерс, и я передумаю угощать тебя кофе, — сонно проворчал Майк. Угроза прозвучала бы убедительнее, если бы он при этом так откровенно не ластился к руке Уилла. — Молчу, — Уилл мягко улыбнулся. — Спи. Я разбужу тебя, когда приедем. И Майк действительно уснул. Под ритмичный стук колес, музыку в наушниках и тихое дыхание Уилла он провалился в сон. В самый спокойный, и к его сожалению — короткий.