Я должен был сделать это раньше, прости

Мы привыкли измерять расстояние в милях, часах или количестве сожженных мостов. Нам кажется, что чем дальше мы уедем от места, где нам было больно, тем меньше шансов у прошлого нас догнать. Мы строим маршруты, покупаем билеты в один конец и надеемся, что смена декораций автоматически обнулит наши счетчики, стирая из памяти всё, что мы так отчаянно пытались забыть. Но правда в том, что география бессильна перед памятью. Настоящий побег начинается не тогда, когда поезд трогается с места. Он начинается в тот момент, когда ты перестаешь оглядываться. Когда ты позволяешь себе выйти на безымянной станции, где нет ничего, кроме тишины и запаха мокрой земли. Где тебе, наконец, больше не нужно быть «кем-то». Тебе не нужно доказывать, что ты чего-то стоишь, оправдываться за свои провалы или пытаться соответствовать ожиданиям тех, кто привык видеть в тебе лишь отражение их собственных страхов. Тебе не нужно казаться исцеленным, когда твои шрамы всё еще кровоточат при малейшем движении.  Потому что настоящая свобода — это не отсутствие стен. Это отсутствие возможности за них спрятаться. В этом безмолвии пригорода воздух становится слишком прозрачным, предательски честным. Он не умеет хранить тайны так, как это делает смог городов; он вытягивает из тебя всё, что ты прятал под подкладкой куртки и в самых темных углах сознания. И если ты решил сойти на этой платформе, ты должен быть готов к тому, что платить придется не звонкой монетой, а собственной кожей, которую придется сдирать слой за слоем, пока под ней не обнаружится что-то настоящее, или на каплю честное.

***

Побег действительно удался. Но иногда самая страшная ловушка — это именно то место, где тебя больше никто не ищет, кроме тебя самого. И здесь, под холодным осенним небом, выясняется, что спрятаться от суеты, Даниэля или издательств было в разы легче, чем выдержать один единственный прямой взгляд человека, который видит тебя насквозь. Станция встретила их пронзительным, почти физическим безмолвием. После мерного ритма колес и музыки в наушниках эта тишина показалась Майку оглушительной. Он спрыгнул на перрон, и его тяжелые ботинки глухо ударились о потрескавшийся асфальт. — Добро пожаловать в никуда, Уиллер, — Уилл спрыгнул следом. Ветер тут же растрепал его волосы, но он даже не попытался их поправить. Майк выглядел слегка помятым после короткого сна в поезде, кудри окончательно спутались, а взгляд был расфокусированным. — Я в аду? Почему тут так тихо? — прохрипел он, потирая глаза. — Это называется «природа», привыкай, — Уилл кивнул в сторону небольшого деревянного строения с покосившейся вывеской. — Идем, выпьем кофе. — Если мы сейчас не найдем допинг, я официально заявляю: природа — это худшее изобретение человечества. Майк поежился, поднимая воротник кожанки. Он невольно сунул руку в карман, и кончики пальцев тут же наткнулись на знакомый рельеф пластиковой крышечки. Пузырек был там. Холодный, надежный. Они двинулись по перрону, и Майк поймал себя на мысли, что его шаги становятся всё тяжелее. Чем дальше они уходили от станции, тем яснее он понимал: городские стены больше не защищают его. Здесь, на открытом пространстве, он был как на ладони. И единственное, что отделяло его от окончательного падения в бездну, была рука Уилла, которая время от времени случайно — или намеренно — задевала его плечо. И цена этой тишины уже начинала расти, требуя от него того, к чему он, возможно, всё еще не был готов — полной, беспощадной честности перед самим собой. Они зашли внутрь. Заведение полностью оправдало ожидания Майка: липкие столы, запах пережаренных зерен и скучающий старик за стойкой. Но для них сейчас это место казалось пятизвездочным рестораном. — Два черных. И побольше сахара в один, — скомандовал Майк, когда они подошли к стойке. Пока старик-бариста возился с допотопной кофемашиной, Майк, не выдержав, вышел на крыльцо. Он прислонился к крашеному столбу и наконец-то достал сигареты. Зажигалка чиркнула, огонек вспыхнул, и первая затяжка принесла привычное, горькое облегчение. Дым смешивался с туманом, превращаясь в едва заметные нити. Уилл вышел через минуту, неся кофе. Он остановился рядом, прислонившись плечом к деревянному столбу, и просто смотрел вдаль. — Держи, — Уилл протянул стакан. — Осторожно, горячий. Майк взял кофе, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Тепло Уилла ощущалось сейчас острее, чем жар от стакана. Майк сделал глоток, скривился для приличия, но вместо того чтобы съязвить, просто сделал шаг ближе. Весь его образ «крутого парня», который он так старательно поддерживал в городе, здесь, под этим огромным небом, казался лишним. Майк вдруг замер и, прикрыв глаза, просто уткнулся лбом в плечо Уилла. Он стоял так, чувствуя его запах  — смесь дома, чистого воздуха и чего-то, что невозможно было описать словами. Сейчас, в этом свете, Уилл снова увидел легкую россыпь веснушек на его переносице. Майк выглядел таким...настоящим. Беззащитным и нежным, несмотря на свою тяжелую куртку и сигарету в руке. — Знаешь, — приглушенно произнес Майк прямо в плечо Уилла, — здесь правда легче. Даже с этим ужасным кофе. Уилл осторожно положил свободную руку Майку на затылок, лениво перебирая его волосы, баюкая его этим простым движением. — Я же обещал, Майк, — прошептал Уилл. — Обещал, что тебе здесь понравится.  — Нам пора, — тихо сказал Уилл спустя несколько минут, и Майк почувствовал вибрацию его голоса всем телом. Майк нехотя отстранился. На долю секунды на его лице промелькнуло выражение почти детской потерянности, но он тут же моргнул, возвращая себе привычный прищур. — Ладно, Байерс. Веди к своему алтарю искусства. Надеюсь, там не нужно будет приносить в жертву мои последние приличные ботинки. Они пошли по тропе, которая вела прочь от любого намека на цивилизацию, забирая круто вверх. Здесь тишина перестала быть просто отсутствием звука — она стала фоном. Было слышно, как шуршит под подошвами гравий, как где-то в лесополосе трещит сухая ветка, как мерно и немного тяжело дышит Майк. Чем выше они поднимались, тем сильнее менялся пейзаж. Майк остановился, чтобы перевести дух, и снова потянулся к карману.  — В городе всё кажется… конечным. У всего есть границы, заборы, стены. А тут... — он обвел рукой пустое пространство, — тут страшно. Будто если ты упадешь, то будешь лететь вечно. Уилл обернулся. Он стоял чуть выше по склону, и на фоне светлого неба его силуэт казался почти нереальным, выписанным тонкими, уверенными штрихами. — В этом и смысл, Майк, — мягко ответил он. — Здесь не обо что разбиться. Майк хмыкнул, доставая сигарету, но не зажигая её. Он просто крутил её в пальцах, глядя на свои руки. Он вдруг понял, что здесь, в этой прозрачности, он видит свои ладони иначе. Не как инструмент для набора текста или объект для… а просто как часть себя. В какой-то момент тропинка стала совсем узкой и влажной от росы. Майк, засмотревшись на то, как Уилл уверенно переступает через поваленное дерево, поскользнулся. Ботинок поехал по раскисшей земле, и он неминуемо бы приземлился в грязь, если бы Уилл не среагировал мгновенно. Уилл перехватил его за предплечье, удерживая, и Майк по инерции врезался в него, вцепляясь в плечи. Они замерли. Расстояние между ними сократилось до того самого предела, когда уже слышно не только дыхание, но и то, как бешено колотится сердце — одно на двоих. Майк почувствовал, как пальцы Уилла сжались на его кожанке. В этом жесте не было страха, только странная, почти отчаянная решимость. — Осторожнее, Уиллер, — прошептал Уилл. Его взгляд был направлен прямо в глаза Майка — тот самый «прямой взгляд», о котором Майк думал на перроне. — Я тебя держу. — Не отпускай, — тихо попросил он. — Пожалуйста. «Пожалуйста.» «Пожалуйста.» «Пожалуйста.» «Пожалуйста.» Это «пожалуйста» зависло между ними, как тонкая, почти невидимая нить, готовая лопнуть от любого резкого звука. Майк замер, его пальцы всё ещё судорожно сжимали плечи Уилла.  Тот смотрел на него — прямо, без тени жалости, но с такой безграничной теплотой, что Майку на мгновение стало больно дышать. Уилл аккуратно помог выровняться на скользкой тропе и, шутливо хлопнув его по плечу, двинулся вперед, давая Майку те несколько секунд тишины, которые ему были жизненно необходимы. Майк остался стоять на месте, тяжело дыша. Он почувствовал, как по щеке, ближе к виску, прокатилась одинокая, обжигающе холодная капля. Он тут же, почти зло, дернул рукой и с силой вытер лицо жестким рукавом кожанки. Ветер. Это просто резкий пригородный ветер вышиб слезу. Или этот чертов чистый воздух, от которого щиплет глаза. Ничего больше. Майк шмыгнул носом, поправил сумку и зашагал следом за Уиллом, стараясь попадать точно в его следы на влажной земле. Дрожь в коленях еще не утихла, но то, как Уилл просто пошел дальше, не делая из его секундной слабости трагедию, подействовало мгновенно. Майк просто в моменте… понял что мог сказать эти слова раньше. Не в этом контексте нелепого падения. Остаток пути они прошли почти в полном молчании, но это была не та неловкая тишина, которую хочется заполнить бессмысленной болтовней. Это было молчание двух людей, которые давным-давно вместе заглянули в бездну и решили, что пока они держатся друг за друга, падать не так уж и страшно. Когда они наконец достигли вершины, мир перед ними распахнулся. Это был старый, раскидистый дуб, стоящий на самом краю холма. Его ветви, уже наполовину обнаженные осенью, тянулись к небу, как вены. А внизу… внизу расстилалась долина, залитая осенним светом солнца, пробивающегося сквозь туман.  Никаких границ. Никаких издательств. Никаких кабинетов с мягкими креслами. Только бесконечная перспектива, уходящая в точку схода где-то за горизонтом. Уилл молча начал устанавливать мольберт. Его движения были точными, почти ритуальными. Майк сел на поваленное бревно неподалеку, снова достал сигарету и на этот раз всё-таки зажег её. Огонек вспыхнул ярко, а дым тут же был подхвачен ветром. Он наблюдал за Уиллом. За тем, как тот прищуривается, измеряя взглядом расстояние, как его пальцы привычно пачкаются в графите. Его всё еще потряхивало — то ли от крутого подъема, то ли от того позорного «пожалуйста», которое до сих пор звенело в ушах. Он ненавидел себя в такие моменты. Ненавидел за то, что расклеился, за то, что Уиллу пришлось его ловить. Ненавидел себя за то что не сказал эти слова перед уездом Уилла в Нью-Йорк. Для Уилла этот нелепый момент ничего не значил. А Майка… это навело на воспоминания. Song: Headhunters — Krooked Kings Ему вспомнился июль. Жара в Хоукинсе тогда была такой плотной, что ее можно было назвать пыткой. Они возвращались с карьера на велосипедах, и Майк, как обычно, гнал впереди, проверяя дорогу. Уилл тогда зацепился педалью за корень и едва не улетел в кювет. Майк затормозил так резко, что асфальт взвизгнул под шинами, и перехватил его за руль, удерживая от падения. Он помнил то чувство: гордость, смешанную с почти болезненным желанием всегда быть на чеку. Ему казалось, что если он хоть на секунду отведет взгляд, Уилл рассыплется. Это было его смыслом, его главной задачей — быть тем, кто не дает упасть. Не потому что Уилл был слабым, нет. Просто… так словно было нужно. А теперь, глядя в спину Уилла, который уверенно устанавливал мольберт на неровной земле, Майк вдруг понял, что роли поменялись. И произошло это не сегодня, а, возможно, еще перед уездом Уилла в Нью-Йорк, пока он сам старательно выстраивал вокруг них стены из заботы и контроля. Майк невольно усмехнулся своим мыслям. Он прислонился спиной к шершавому стволу дуба и почувствовал, как напряжение в лопатках начинает медленно, по миллиметру, отпускать. — Чего ты там замолк? — не оборачиваясь, спросил Уилл. Он уже вовсю шуршал грифелем, и этот звук в тишине казался самым правильным на свете. — Да так. Вспомнил, как ты чуть не съехал в кювет у карьера, — Майк вытянул ноги, пачкая и без того грязные ботинки в рыжей траве. — Я тогда думал, что я самый крутой спасатель в Индиане. Уилл хмыкнул, на мгновение замирая. — Ты и был. Только ты тогда так вцепился в мой руль, что у меня потом неделю синяки на руках не сходили. — Прости, — Майк тихо рассмеялся, и этот смех прозвучал на удивление легко.  — Видимо, у меня всегда были проблемы с тем, чтобы вовремя разжать пальцы. Он посмотрел на свои ладони. Они больше не сжимались в кулаки. Здесь, под холодным осенним небом, выяснилось, что всё не так уж и плохо. Быть тем, кого поймали — не значило проиграть. Это значило, что тебе наконец-то есть на кого опереться. — А ты? — Майк сделал еще одну затяжку, глядя, как серый дым мгновенно съедается в воздухе. — Что ты помнишь? Ну, из такого... обычного. Не когда всё рушилось, а когда просто был Хоукинс. — Я помню те вечера в подвале, когда шел сильный дождь, — тихо сказал Уилл. — Помнишь, как у нас перегорела главная лампа, и мы сидели с фонариками? Ты тогда пытался пересказать мне вторую часть «Властелина колец», потому что я уснул на середине главы, пока ты читал. Майк фыркнул, вспоминая, как он тогда отчаянно жестикулировал в темноте, едва не сбивая фонариком пустые банки из-под газировки, пытаясь изобразить масштаб битвы. — Ты так серьезно объяснял мне про Рохан, — Уилл улыбнулся. — Я тогда смотрел на твой профиль на стене — фонарик делал твою тень огромной.  — Я помню, как ты просто был рядом. В подвале пахло пылью, старыми комиксами и твоим одеколоном, который ты втихаря таскал у Нэнси. И этого было... достаточно.  — А ещё! Я помню ноябрь, — тихо продолжал Уилл, не отрываясь от рисунка. — Лил ледяной дождь, и твоя мама запретила нам выходить из дома. Мы сидели в подвале, ели какие-то черствые чипсы и по кругу слушали ту кассету, которую я выпросил у Джонатана. Майк усмехнулся, глядя на свои ботинки. — Точно, — Майк улыбнулся, та самая его улыбка — открытая, немного сонная и совершенно искренняя. — Помнишь, как мы спорили, какая песня там самая депрессивная? Я тогда пытался казаться очень сложным и глубоким, а ты просто рисовал в блокноте и подпевал. — Ты тогда уснул прямо на полу, — Уилл хмыкнул, наконец отложив карандаш. Он повернулся к Майку, щурясь от мягкого света. — А я сидел рядом и думал, что мне крупно повезло. Просто сидеть в подвале, слушать, как ты сопишь, и знать, что нам никуда не нужно идти. Это было… уютно. Пожалуй, это самое точное слово. Майк рассмеялся, качая головой. Он затушил сигарету и, помедлив, пересел с бревна на траву, прямо к ногам Уилла. Здесь, на вершине холма, всё казалось каким-то правильным. Никаких издательств, никаких лишних людей — только они и этот бесконечный простор. Солнце уже светило очень ярко. Непривычно для октября. Майк зажмурился, подставляя лицо под лучи. В этом тепле все городские проблемы казались какими-то мелкими и неважными. Уилл запустил пальцы в спутанные кудри Майка, вытряхивая из них какую-то сухую травинку. Его рука осталась там, мягко поглаживая затылок, и Майк невольно прикрыл глаза, подставляясь под это касание. — Знаешь, — негромко произнес Уилл, — я ведь тебе все уши прожужжал про Нью-Йорк. Про выставки, про дурацкие заказы, про то, как я там обустроился. Про то, как приехал сюда. Он на мгновение замолк, продолжая перебирать темные пряди. — Но ты ведь почти ничего не рассказал о том, как жил в Хоукинсе всё это время. Ну, когда мы… когда я уехал. Ты ведь остался там. Чем ты занимался? Майк открыл глаза и посмотрел на Уилла снизу вверх.  Вопрос не был внезапным — он висел в воздухе с самой их встречи, просто Майк мастерски обходил его стороной, прикрываясь иронией или очередными метафорами без особого смысла.  — Да ничем особенным я не занимался, Байерс, — Майк пожал плечами, удобнее устраиваясь у его ног. — Я много времени уделял книге, ходил по тем же улицам, спорил с родителями из-за пустяков. Но, знаешь… география — странная штука. Нам кажется… что расстояние измеряется милями, но на самом деле оно измеряется тем, как часто ты ловишь себя на желании что-то сказать человеку, которого нет рядом. Майк перехватил руку Уилла, и сплел их пальцы. — Я не могу сказать, что я страдал или ждал тебя у окна, как в дешевом романе. Просто…ты был везде. Я видел закат и думал: «Уилл бы сейчас точно искал подходящий оттенок оранжевого». Слышал новую песню по радио и прикидывал, понравится она тебе или ты назовешь её слишком попсовой. Я даже в магазине замирал перед полкой с комиксами, потому что в голове автоматически начинался наш с тобой спор о сюжете. Глупо, да? Майк улыбнулся кончиками губ, глядя на их соединенные руки. — Получается, я всё это время вел с тобой долгие, бесконечные диалоги. В Хоукинсе было нормально, честно. Просто… там всегда не хватало твоего ответа.  Мастерски. Чертовски мастерски он снова выстроил стену из этого «нормально». Майк даже сам почти поверил в это слово, пока оно не повисло в прозрачном воздухе, прозвучав жалко и фальшиво. Это не было ложью специально — это была старая, въевшаяся в кости привычка защищаться. «Нормально»? Да кого он пытался обмануть? Сказать Уиллу правду — значило вывернуть себя наизнанку, показать всю ту серую, вязкую пустоту, в которой он тонул три года. Всё это… до их встречи теперь казалась Майку затянувшимся кошмаром. Не тем, где за тобой гонятся монстры, а тем, самым страшным — обыденным. Где ты просыпаешься, пьешь кофе, идешь по знакомым улицам, но внутри у тебя — выжженная пустошь. И ты вспоминаешь этот сон каждое утро, потому что он стал твоей реальностью. Он правда вспоминал Уилла. Каждую чертову минуту. Те последние дни перед его отъездом пульсировали в памяти болью. Майк помнил, как горели его ладони от желания просто перехватить пальцы Уилла, дернуть на себя и выдохнуть в самое ухо, наплевав на гордость и страх: «Не уезжай. Пожалуйста, просто останься». Но тогда он выбрал «правильное». Он выбрал промолчать, решив, что его чувства… странные. Решил, что его чувства не имеют ни малейшего права на существование. В те дни между ними стояла тишина. Но она не была похожа на эту — теплую и солнечную, как сегодняшний полдень. Та тишина была тяжелой. Она пахла несказанными словами, которые застревали в горле, превращаясь в острые осколки. Из-за этого они потеряли три года. Три года жизни, которые Майк измерял не днями, а количеством выкуренных сигарет и исписанных страниц. Майк почувствовал, как сердце кольнуло от внезапного страха. Он кожей ощутил: если он сейчас снова спрячется за своим «нормально», если не рискнет разрушить этот хрупкий покой правдой — нить оборвется окончательно. Больше нельзя было ждать. Больше нельзя было позволять словам умирать внутри. Он сделал вдох, чувствуя, как трепещет что-то глубоко в груди. Пришло время быть честным. — Ты спросил, чем я занимался? Я учился дышать в пространстве, где нет твоего кислорода, где нет чего-то по-настоящему родного. И у меня это хреново получалось, если честно. Всё это время в Хоукинсе... я просто был на паузе. Как зажеванная пленка в старом магнитофоне.  Он наконец поднял голову и посмотрел Уиллу прямо в глаза. Без прищура «крутого парня», не было сарказма. Только Майк — напуганный, честный и бесконечно влюбленный. — Я больше не хочу молчать, — прошептал он, и его рука в руке Уилла чуть дрогнула. — Я не хочу больше терять годы из-за того, что я побоялся показаться «неправильным». Твоя тишина на этом холме... она лечит. Но моя… в Хоукинсе меня убивала. Пожалуйста... просто не давай мне больше замолкать. Уилл смотрел на него так, словно Майк был самым ценным произведением искусства в его жизни. Без жалости — только с огромным, светлым пониманием. Он медленно наклонился, и на этот раз не Майк уткнулся в его плечо, а Уилл мягко коснулся своим лбом его лба. — Я буду рядом. Обещаю. Со мной ты можешь говорить хоть каждую минуту. В этот миг солнце, кажется, действительно вспыхнуло еще ярче. Майк зажмурился, чувствуя, как тепло ложится на веки. Но за этим светом всё равно прятался настоящий октябрь — резкий, пронизывающий ветер пробежал по телу, заставляя Майка поежиться под кожанкой. Холод был отрезвляющим. — Твои пальцы совсем ледяные, Байерс, — негромко пробормотал Майк. Он бесцеремонно запихнул ладонь Уилла в свой карман, ища тепла.  Но стоило их рукам оказаться внутри, как пальцы Уилла с размаху наткнулись на что-то твердое. Пузырек сухо клацнул о зажигалку, и этот звук в тишине холма прозвучал как выстрел. «Твою ж…» — только и успело пронестись в голове Майка, прежде чем он заставил себя снова взглянуть в лицо реальности.