Я должен был сделать это раньше, прости

Song: I'll Believe in Anything (Album) — Wolf Parade Майк ожидал увидеть всё что угодно. Всё это время он гадал, что именно Уилл прячет за запертой дверью: может, это будет мрачный пейзаж Хоукинса или какая-то сложная метафора его прошлого. Он стоял у стены, готовый защищать любую картину, которую Уилл представит сейчас. Он вспоминал как приходил к нему и видел один и тот же прикрытый холст, и ни разу не осмелился спросить что там. Ткань упала. Но он не был готов к этому. С холста на него смотрел он сам. Майк Уиллер. Но не тот, кого он видел в зеркале каждое утро. Это был Паладин.  Ощущения прижглись.  Ком в горле. Вязко. Страшно? Лично? Слишком? Да. Всё сразу. Уилл не стал льстить ему. И именно в этом крылся самый обезоруживающий удар. Паладин на картине был измотан. Его кудри прилипли к бледному лбу. Тяжелые доспехи не сияли — это был тусклый металл, покрытый глубокими царапинами, вмятинами от чужих ударов и темными подтеками. Взгляд. Взгляд человека, который уверен, что если он хоть на секунду расслабится — его перестанут любить. Уилл знал. Он слишком много знал.  Щит Паладина был поднят, намертво закрывая от тьмы не себя, а зрителя. Но меч... меч в правой руке был опущен острием в землю. Майк сглотнул, чувствуя, как начинают гореть глаза. Он заметил деталь, от которой по спине побежали мурашки. Фон позади Паладина утопал в холодной мгле, слишком похожей на небо изнанки. Но лицо Майка, его линия челюсти и шеи были залиты золотистым светом, и у него была искренняя улыбка. Этот свет исходил не от нарисованного костра или солнца, он падал снаружи. От того, кто стоял перед холстом. От художника. Уилл буквально окутал его своим светом, вытаскивая из темноты. Кто-то в зале восхищенно ахнул, обсуждая технику, но Майк их не слышал. Он понял, почему Уилл всё таки не пускал его глянуть на картину. Майк почувствовал, как очки сползают на кончик носа от того, что лицо стало горячим. Он хотел отвернуться, скрыться, но не мог. Это была любовь, которая не требует, чтобы ты был в порядке. Любовь, которая говорит: «Я знаю, как тебе тяжело стоять. И я всё равно смотрю только на тебя». Майк посмотрел на Уилла. Тот стоял совсем рядом с холстом, бледный, сцепив пальцы за спиной. В его взгляде не было триумфа художника. Там была почти обреченная просьба: «Пожалуйста, не возненавидь меня за то, что я увидел тебя настоящим». Майк моргнул, и мир перед глазами на мгновение поплыл. Одна единственная, обжигающая слеза сорвалась и затекла под оправу очков, но он даже не попытался её вытереть. Было плевать. Если бы сейчас кто-то подошел и ударил его, он бы, наверное, даже не заметил. Начал нарастать гул. Настоящий восторг. Люди подавались вперед, перешептывались. Было видно насколько им нравится работа. — Невероятно... — донеслось откуда-то сбоку. — Она продается?  Майк, наконец, заставил свои ноги двигаться. Он шел сквозь людей, почти не замечая, как задевает плечами чужие пиджаки. Он подошел почти вплотную. Так, чтобы никто не видел их лиц за широким подрамником. Уилл вздрогнул, когда Майк оказался рядом, но не отстранился. — Уилл, — выдохнул Майк. Голос подвел, сорвался на какой-то неровный шепот. — Ты... ты всё это время... Он замолчал, не зная, как упаковать в слова тот факт, что его только что вывернули наизнанку перед всем городом. И что ему впервые в жизни не хотелось от этого сбежать. Уилл едва заметно повел плечом, всё ещё не поднимая глаз. — Я не знал, как еще это сказать, Майк. — Тебе и не нужно было ничего говорить, — Майк быстро, почти незаметно для окружающих, коснулся своей ладонью тыльной стороны руки Уилла. Буквально на секунду. — Это... это лучшее, что я видел в жизни. Даже если на ней — я. Их момент прервал уверенный звук шагов и восторженный хлопок в ладоши. — Браво, Уилл! Просто браво! Грейтен материализовался рядом с ними, весь сияющий, с бокалом шампанского, которое опасно плескалось у самого края. Он выглядел так, будто только что выиграл в лотерею. Его взгляд на секунду замер на холсте, скользнул по фигуре Паладина, а затем медленно, с профессиональной цепкостью, переместился на Майка. Он перевел взгляд с нарисованного лица на живое — на покрасневшие глаза Майка, на его растерянность, на то, как он всё ещё стоит в полушаге от Уилла. Грейтен не был дураком. Он видел сотни портретов, но он знал разницу между «натурщиком» и «смыслом». На его губах заиграла тонкая, понимающая улыбка. Он не стал ничего спрашивать, просто мягко кивнул Майку, как старому знакомому, которого наконец-то узнал в гриме. — Теперь я понимаю, почему эта работа должна была стать финальным аккордом, я видимо почувствовал, что она не простая. — негромко произнес Грейтен, глядя на Уилла.  — Знаешь, мальчик мой, ты только что выставил в этой галерее не картину. Ты выставил здесь чью-то душу. Он снова взглянул на Майка, и в этом взгляде не было издевки. Только одобрение. — Похоже, Паладин сегодня не только на холсте, — Грейтен подмигнул и, сделав глоток шампанского повернулся к толпе, которая уже жаждала комментариев.  — Дамы и господа! Позвольте представить вам автора этого шедевра поближе…

***

Спустя пару часов людей меньше не стало, а наоборот. Майк стоял у фуршетного стола, вертя в пальцах уже третий по счету бокал. Шампанское было кислым, пузырьки неприятно покалывали язык, но это помогало хоть как-то заземлиться. Уилл был в самом центре этого хаоса. Грейтен водил его от одной группы гостей к другой, так как многие были его знакомыми, и Майк видел, как Байерс постепенно бледнеет, как он чаще обычного поправляет край своего пиджака. Грейтен, кураторы… очень много людей и ответственности. А потом появилась она. Высокая, в тонком шелковом платье цвета глубокого вина, она скользнула к Уиллу так естественно, будто знала его сто лет. Майк замер с бокалом у губ. Она не просто смотрела на картину — она стояла к Уиллу почти вплотную, их плечи соприкасались. — Это... — до Майка долетали лишь обрывки её восторженного шепота, — ...такая глубина. Я никогда не видела, чтобы так писали свет и ощущения. Вы настоящий гений, Уилл. Она улыбнулась, и эта улыбка была слишком яркой. Уилл что-то тихо ответил, смущенно опустив взгляд, и тогда она сделала это. Её рука, тонкая, с длинными пальцами, легко легла Уиллу на предплечье. Она не просто коснулась его — она чуть сжала его руку, наклоняясь ближе, чтобы что-то прошептать прямо ему в ухо. Со стороны это выглядело как интимный, закрытый от всех разговор. Майк почувствовал, как внутри всё моментально сжалось в тугой узел. Бокал в руке дрогнул. Майк видел, как Уилл вежливо улыбается ей, как он пытается не отстраняться, чтобы не выглядеть грубым перед важными людьми. Но рука девушки всё еще была там, на его локте, и её пальцы чуть поглаживали ткань пиджака. Ревность? Да. Но всё таки Майк смог убрать это ощущение, вспомнив что вообще сегодня произошло. Лично. Ему буквально признались в любви! Через… да чёрт возьми, это слишком красивое признание в любви. В голове понемногу прояснялось. Всё, что говорила эта девушка, все её восторженные слова о «глубине» и «технике» — всё это было шумом. Она видела картину. Красивую, сильную, дорогую работу. Но она не видела того, что на ней было написано на самом деле. Она не знала, каково это — когда тебя рисуют не как модель, а как любовь. Майк поставил бокал на стол. Стеклянное донышко тихо звякнуло. Ему стало невыносимо скучно здесь, хотелось поговорить с автором этих шедевров, обнять, коснуться. Да что угодно. Он поправил очки и направился к ним. Он просто подошел и встал рядом, так, чтобы Уилл почувствовал его присутствие. Уилл тут же замолчал, обрывая какую-то фразу на полуслове. Он посмотрел на Майка, и в его глазах больше не было того страха «не возненавидь меня». Там была просто бесконечная усталость. — Уилл, — негромко сказал Майк. — Ты как? Может, уже пора? Девушка в красном осеклась, переведя взгляд с одного на другого. Она, видимо, только сейчас по-настоящему осознала, насколько долго вела эту беседу. И на секунду сравнила Майка с Паладином. Но кажется, не поняла. — Мы как раз обсуждали, как... — начала она, но Уилл мягко, но решительно высвободил руку. — Простите, — голос Уилла был тихим, почти севшим от бесконечных разговоров. — Мой друг прав. Мне нужно... мне нужно выйти. Но в его голосе не было ни капли сожаления, только искренняя благодарность Майку. Майк не стал ждать продолжения. Он просто взял Уилла за плечо — собственнически, осторожно — и повел в сторону запасного выхода, мимо восторженных групп и Грейтена, который в этот момент как раз что-то увлеченно рассказывал кураторам из популярных галерей. Они выскользнули через тяжелую дверь в узкий переулок. Свежий вечерний воздух ударил в лицо, вымывая из легких запах масла и пыли. Стало непривычно тихо и спокойно, только где-то вдалеке гудели машины. Майк наконец отпустил плечо Уилла. Они прошли несколько метров вглубь переулка, в тень, и остановились. Уилл прислонился спиной к кирпичной стене, запрокинул голову и закрыл глаза, жадно вдыхая прохладу. — Боже, — выдохнул он. — Я думал, это никогда не кончится. Майк стоял напротив, засунув руки в карманы брюк. Ему хотелось и кричать, и курить. Всё вместе. Сейчас он чувствовал себя так… странно. Столько всего хотелось сказать. Сделать. Написать. Но стоит ли? Вдруг он всё… испортит? Нет. Один раз он уже… испортил. Тем, что не сказал о своей догадке Уиллу. Да какая к черту догадка. Это была правда, которую он узнал, понял, но чёрт возьми, не смог озвучить. Уилл тоже не смог. Но сейчас его картина… говорила громче той. Она говорила громче всех тех набросков, которые упали на них в его доме. Это было необыкновенно… непривычно. Майк Уиллер не мог поверить в столь глубокую удачу, как такой человек может любить его? Неужели?  Уилл будто почувствовал состояние Майка и притянул его к себе за руку.  Его пальцы скользнули по запястью Майка, уверенно его сжали — и дернули на себя. Рывок был неожиданным. Майк едва успел переступить с ноги на ногу, подаваясь вперед, и инстинктивно выставил свободную руку, чтобы не впечататься в Уилла всем весом. Его ладонь встретилась с холодным кирпичом прямо над плечом Байерса. Расстояние между ними исчезло. Майк замер, тяжело дыша, обнаружив себя нависающим над Уиллом. Он оказался близко, вновь чувствовал запах его парфюма. Лично. Уилл не попытался отстраниться. Наоборот, чуть запрокинул голову, чтобы встретиться с Майком взглядом. Усталость с его лица никуда не делась, но уголок губ пополз вверх, складываясь в абсолютно спокойную и какую-то дразнящую улыбку.  Ту, которую в светлом зале галереи не досталось ни одному человеку. — О чем думаешь? — спросил Уилл, и его голос прозвучал тихо, с легкой хрипотцой. — Я… я не знаю как тебе сказать.  — Майк, мы же договорились. Новая страница.  — Д… да. Да. Майк смотрел куда-то сквозь Уилла, пытаясь сконцентрироваться на том, что нужно сказать, а не на том, как же хорошо сидит на Байерсе эта рубашка и пиджак... Сегодня они оба были одеты очень официально, и если честно… Уиллеру это нравилось. — Так всё таки, о чем думаешь? — повторил Уилл. Майк сглотнул.  Будь что будет. — О том, что мне страшно, Уилл, — выдохнул Майк, поднимая глаза. — Пока ты не сорвал эту ткань, я думал, что готов ко всему. К монстрам, к изнанке, к твоим ощущениям жизни… Но я не был готов к тому, что ты увидишь меня таким. Он на мгновение зажмурился, и перед глазами снова всплыл холст. Не сияющий, а избитый. С мечом, опущенным вниз. — Я ведь всю жизнь пытаюсь соответствовать, — Майк горько усмехнулся, и его голос дрогнул. — Пытаюсь быть тем, кто всех вытащит, кто не сломается. А ты… ты нарисовал меня в шаге от пропасти. Ты выставил напоказ всё то, что я прячу даже от самого себя. Эту чертову усталость. Страх, что если я хоть на секунду опущу щит, я стану никому не нужен. Я смотрел на холст и думал: «Почему он любит меня? Я же жалок.» Уилл молчал, его взгляд стал мягким. Он поднял руку и коснулся пиджака Майка, осторожно потянув его на себя. — Ты не жалок, Майк, — тихо сказал Уилл. — Ты просто человек. Ты гадал, почему я не пускал тебя? Не потому, что я боялся, что тебе не понравится. А потому, что я знал: ты увидишь там правду. И не хотел, чтобы ты увидел её раньше времени. Уилл чуть наклонил голову, и его лицо оказалось в паре сантиметров от лица Майка. — Все видят в тебе лидера. А я видел, какой ценой тебе это дается. Этот свет на картине… помнишь? Он падает не сверху. Он идет от меня. Я хотел показать, что мне плевать на твои доспехи. Мне плевать, блестят они или покрыты ржавчиной. Я рисовал того, кого люблю. Того, кто защищает всех, даже когда у него самого не осталось сил стоять. Я хотел, чтобы ты увидел: тебе не нужно быть идеальным, чтобы я не мог отвести глаз. Майк почувствовал, как напряжение в плечах начинает спадать. Непривычно. Прямолинейно. Кажется, он впервые сказал правду о своих эмоциях и чувствах настолько… быстро. А не через кучу лет.   Song: Blouson Noir — AaRON Для Уилла эта картина значила многое. Нет, она значила всё. «Я писал её всю жизнь» — это не просто пафосная фраза. Он вложил в неё всё, что у него ассоциируется с его любовью к кудрявому парню, который прямо сейчас прижимал его к кирпичной стене, слегка смущаясь. Любовь. Она всегда разная. У неё разный вид, вкус, запах.  И Уилл очень отчетливо понимал все аспекты своей любви к Майку. Это было сложно описать словами, но… холст. Рисунок. В это он вложил каждую частицу своей искренней любви и… принятия. Ему хотелось не просто показать свои чувства, ему хотелось изобразить того, кому эти чувства посвящены. В полном объеме.  Знал ли он, что всё сложится так? Что любовь всей его жизни… увидит эту картину? Нет. Не знал. Даже догадываться не мог. Но судьба самая интересная штука. Забавно? «Я захожу сюда каждое утро, и ни разу не видел тебя. Видимо я… не замечал?» Не замечал. Так было бы… легче?  Но забавен факт, что Уилл переехал именно сюда из Нью-Йорка. Забавен факт, что он не выходил на утренние смены из-за недосыпа и обилия «ночной» работы над картинами.  И… Майк. Он оказался здесь. Он переехал сюда из Хоукинса. Именно сюда. Нет, это не судьба. Это что-то большее.  Они долго молчали. Долго отнекивались. Долго отрицали. Но сейчас! Сейчас!  Они вместе. Сбежали с выставки как два ребенка. И в этом было самое настоящее счастье.  День был насыщенным. Да и осень вышла… необычной. Им нужно будет вернуться в галерею, Уиллу необходимо обсудить некоторые детали с куратором, но сейчас они были вместе. Только они. Майк всё ещё перебирал всё случившееся в мыслях. Тяжело.  Тяжело просто смотреть. Он незаметно осмотрелся, нет ли людей поблизости… И никого не было. Майк легким движением приподнял голову Уилла за подбородок. Сейчас ему нужен был… самый искренний зрительный контакт. Он любил этого парня. Он любил его зеленые глаза. Его мысли.  Его творчество. Каждую его родинку. Каждый сантиметр… его тела. Он любил его. Большой палец Майка аккуратно огладил скулу Уилла, и тот невольно подался навстречу этому касанию, прикрывая глаза на долю секунды. — Помнишь тот день в фургоне? По дороге в Неваду? Уилл едва заметно сглотнул и кивнул. Конечно, он помнил. Он прикрывался некой ложью, лишь бы не выдать себя.  — Ты тогда сказал... Чёрт. — Ты сказал, что я — сердце группы. Что я всех объединяю. — Я тогда поверил в это. И я годами тащил это на себе, Уилл. Я так боялся оступиться. Боялся, что если это «сердце» перестанет биться правильно, если я позволю себе просто устать — стану никому не нужен. Я потеряю вас. Потеряю тебя. — Майк чуть наклонился, его дыхание теперь обжигало губы Уилла.  — Но сегодня, когда увидел твою работу... я понял, насколько всё это было глупо. Уилл смотрел на него, а сердце начинало ускоряться. Его пальцы, всё это время лежавшие на талии Майка, мелко дрогнули. Глупо? Почему? Глупо?  — Ты говорил, что я сердце, Уилл, — Майк прижался своим лбом к его лбу, окончательно стирая границы между ними. — Но моё сердце уже давно у тебя. Целиком. Со всеми этими вмятинами, царапинами и страхами. Оно твоё. Уилл судорожно выдохнул. Его руки сжались, сминая ткань пиджака Майка, притягивая его еще ближе, хотя ближе было уже некуда. В этом жесте было столько облегчения, что у Майка перехватило горло. Наверное, он никогда не был настолько честен. Ни с кем. Даже с самим собой. Он хотел поцеловать его. Прямо сейчас, стереть его об эту кирпичную стену, выплеснуть всё, что копилось с того самого дня осознания. Но Майк лишь нервно сглотнул, скользнув взглядом ниже. На расстегнутую верхнюю пуговицу белой рубашки. На ткань темного пиджака, который делал Байерса до одури взрослым и красивым. Майк усмехнулся — немного нервно, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над собственным телом. — Моё сердце… полностью принадлежит тебе, Уильям Байерс.  «Принадлежит тебе.» — Майк… не уходи больше никуда. Никогда. Прошу тебя. И прежде чем Майк успел хотя бы выдохнуть обещание, Уилл сам подался вперед. Он притянул его к себе.  Майк издал рваный стон в глубине горла от… неожиданности. Его ладонь на кирпичной стене сжалась в кулак, а вторая мертвой хваткой вцепилась в плечо Уилла, сминая ткань пиджака. Всё перестало проявлять хоть какую-то тень значимости, ощущался только вкус Уилла, мягкость его губ… и жар двух мужчин, которые желали быть друг с другом слишком сильно.  Уилл желал этого поцелуя весь день. Было неимоверно сложно просто смотреть на Майка в столь… красивом костюме. Майк почувствовал, как всё его напряжение, все его попытки «соответствовать» и «защищать» просто исчезают. Здесь, на этой темной улице, он наконец-то опустил свой меч. Ему больше не нужно было спасать мир. Потому что его мир сейчас сам обнимал его за шею, целуя так, будто в этом был единственный смысл всего их сложного, и чёрт возьми, слишком долгого пути.