Часть 10 О любви и квиддиче
30 января 2026 г., 19:48
Гул толпы настиг их, едва ноги коснулись травянистой окраины стадиона для квиддича на Илклейских болотах. Солнце палило в зените, отбрасывая длинные золотистые полосы на бушующее море болельщиков, одетых в синие цвета «Паддлмира» и черно-белые «Монтроза».
Важный матч, как утверждалось. Гермионе было бы все равно, рухнула бы вся лига в Северное море или нет.
Рука Джинни сомкнулась у нее на запястье.
— Пошли, — сказала она, увлекая ее за собой через толпу. — Сейчас начнется. О, и чтоб ты знала — Джонс будет с нами.
Гермиона замерла на месте.
— Что?
Болельщик «Паддлмира», размахивавший флагом размером с небольшую палатку, чуть не сбил ее с ног. Она удостоилась недовольного бормотания: «Эй, проходи, дорогая» — и стойкого шлейфа от жареного лука.
Джинни одарила ее победоносной улыбкой.
— Вообще-то, именно благодаря ей мы здесь. Билеты распроданы еще недели назад. Ей пришлось упрашивать кого-то в лиге, чтобы достать эти места.
— Она… Джинни. — Гермиона уставилась на нее, возмущенная до глубины души. — Почему ты не сказала мне раньше?
У Джинни хватило наглости выглядеть совершенно нераскаивающейся.
— Потому что боялась, что ты откажешься.
— И было за что!
Гвеног Джонс. Бывшая квиддичистка, на год ставшая преподавателем Защиты от Темных Искусств. Та самая, для которой «планирование урока» сводилось к решению, учить ли дуэлям со щитами или без. Которая не раз припирала Гермиону к стенке, чтобы похвалить ее искусство в заклинаниях, а затем поинтересоваться, не хочет ли та выпить и не нужен ли массаж спины.
Джинни взяла ее под руку и мягко подтолкнула вперед.
— Ты не можешь сердиться на меня за это. Совсем крошечное умолчание по сравнению с, скажем, гипотетическим сокрытием скандальных тайных отношений от лучшей подруги.
— Это совсем не одно и то же.
— Разве? Чувствуется похоже. Скверное поведение. Ложь умолчанием. Сама ткань доверия, разорванная в клочья.
Гермиона закатила глаза.
— Она будет сидеть с нами?
— Разумеется.
Гермиона издала сдавленный звук протеста.
— Послушай, — продолжила Джинни, совершенно, на взгляд Гермионы, не сочувствующая, — я знаю, она была немного настойчива с тобой. Но Хогвартс был не ее сценой. Сейчас, когда она тренирует нас, она невероятно забавна, особенно когда не угрожает сломать кому-нибудь нос.
— Это не та блестящая рекомендация, какой тебе кажется, — парировала Гермиона, но все же пошла за ней.
Они выбрались на основные трибуны, хаотичные и забитые до отказа. Над ними волшебное табло непрерывной лентой показывало эмблемы команд, а громоподобный голос объявлял стартовые составы.
— Вот она, — Джинни помахала рукой, словно они прибыли на чертов пикник. — Эй, Джонс!
Джонс обернулась с места в первом ряду, солнцезащитные очки сдвинуты вверх, в густые темные косы. Она выглядела так, будто в один день выиграла Кубок и драку в баре и с радостью готова была повторить и то, и другое. Медленная ухмылка расползлась по ее лицу, а ее эго зримо раздулось, заполнив собой еще три ряда.
Гермиона подумала о том, чтобы сбежать в киоск со снедью и притвориться, что подавилась пирожком.
— Гермиона, — донесся тот знакомый беззаботный голос, пока они спускались по ступеням. — Подумала, ты слишком занята наведением порядка в стране, чтобы беспокоиться о такой ерунде, как квиддич.
Гермиона собрала свою самую дипломатичную улыбку.
— Джинни бывает очень убедительна.
— О, я знаю, — Джонс рассмеялась. — Она ужасно мне действует на нервы, но, Мерлин, как она умеет бросать квоффл.
— Я принесла нам победу в прошлом матче, — самодовольно заявила Джинни, плюхаясь рядом с ней. — Имею право быть настолько невыносимой, насколько хочу.
— Полегче, тигрица. Посмотрим, что ты покажешь на следующей неделе.
Гермиона заняла место по другую сторону от Джинни, с облегчением осознав, что ее не втиснули, словно несчастный ломтик огурца, в очень шумный бутерброд.
Джинни тут же погрузилась в прогнозы на матч, сыпля статистикой и последними заменами игроков. У Джонс, естественно, было мнение по каждому пункту. Они перекидывались комментариями, прерываясь лишь чтобы освистать одного из талисманов, и Гермиона быстро поняла, что улавливает смысл примерно трех процентов сказанного. Она перестала слушать.
Усиленный голос вновь прозвучал над стадионом, возвещая начало матча. Гермиона вежливо похлопала. Арена взорвалась овациями и конфетти, а какой-то бедолага справа от нее получил пиво за шиворот.
Джинни возбужденно толкнула ее боком.
— Смотри, это Вильда Гриффитс. Она блестяща.
Гермиона прищурилась, разглядывая крошечную точку в небе, которая двигалась очень быстро и, на ее взгляд, крайне безрассудно. Гриффитс выполнила сложный маневр, включавший переворот вверх ногами, удар по квоффлу ногой и уклонение от смерти в последний миг. Трибуны взревели.
— Она, кажется, в порядке, — заметила Гермиона. — Хотя все еще остается взрослой, которая кидает мячи в других взрослых.
Джинни простонала и швырнула в нее своим шарфом.
— Ты такая ханжа.
Гермиона приготовилась к худшему от Джонс — похабной шутке, долгому взгляду, подмигиванию, которое могло бы длиться целую жизнь. Но ничего не последовало. Джонс просто хлопала, кричала и иногда выкрикивала что-то в адрес судьи, что, как была уверена Гермиона, нарушало как минимум три министерских устава о приличиях.
И… все.
Может, Джинни была права. Возможно, в Хогвартсе Джонс скучала до умопомрачения. Может, год, проведенный среди холодных каменных стен и сотен гормональных подростков, толкнул ее на морально сомнительные поступки и флирт.
Гермиона продолжала обводить взглядом толпу, украдкой высматривая что-то, что покажется… неладным. Анонимная угроза все еще сидела где-то за ребрами. Время от времени кому-то казалось, что на нее смотрят чуть дольше положенного, но на лице неизменно читалось запоздалое узнавание. Ничего, что заставило бы ее насторожиться.
Когда прозвучал свисток на перерыв и игроки с ревом одобрения все более опьяненных пивом болельщиков умчались с поля, Джинни потянулась и похрустела шеей.
— Я принесу сливочного пива, — сказала она, уже переступая через Гермиону к проходу. — Постарайся ни в кого не влюбиться, пока меня нет.
— Никаких обещаний, — сухо бросила ей вслед Гермиона.
Джонс слегка повернулась, перекинув руку через спинку освободившегося кресла Джинни.
— Итак. Я слышала, ты сейчас занимаешься новаторской работой вместе с Тонкс.
— Ох. Эм… Пытаюсь. В основном завариваю чай и пишу протоколы, которые никто не читает.
— Чушь. В Хогвартсе ты была блестяща. Не сомневаюсь, что и сейчас ничуть не хуже.
Гермиона фыркнула.
— Спасибо. Это было… интересно.
— Когда Тонкс избрали, — сказала Джонс, с нежностью покачав головой, — я пила три дня подряд. Чуть не сделала предложение сове, принесшей мне эту новость.
Воцарилась странная пауза. Затем Джонс добавила тише:
— Кстати, о Хогвартсе… Думаю, я должна перед тобой извиниться.
Гермиона настороженно взглянула на нее.
— За что?
— За то, что вела себя как полная дура, — легко сказала Джонс. — В команде по квиддичу все бесцеремонны, флиртуют и слегка переступают границы. Я не поняла, что в школе это не… принято. И, полагаю, доставляла тебе неудобство. Так что прости.
— Ох. — Брови Гермионы сами поползли вверх. — Что ж. Спасибо. Я… ценю это.
— Мне следовало сообразить, что ты не заинтересована. Дело в том, что я склонна превращаться в законченную идиотку, когда вижу симпатичную девушку.
Это вырвало у Гермионы удивленный смешок, о чем она тут же пожалела.
— Честно говоря, я не слишком привыкла к такой прямоте. К тому же… мои взгляды были направлены на другую.
Слова выскользнули, прежде чем она успела остановить себя. Ее язык, видимо, сегодня пустился в самостоятельное плавание, вероятно, под влиянием агрессивно приподнятого настроения Джинни.
Взгляд Джонс заострился от интереса.
— Да ну? Парень или девушка?
— Девушка.
— Что ж, — Джонс усмехнулась. — По крайней мере, в этом я не ошиблась.
Гермиона ответила ухмылкой, вопреки здравому смыслу. Это было то самое лицо — веселое и озорное, словно большую часть отрочества его обладательницу выгоняли из классов за громкий разговор и зачаровывание снежков, чтобы те попадали в мантии профессоров. Не составляло труда понять, как ей удавалось завлекать в свою постель половину лиги.
Как и следовало ожидать, Вселенная вмешалась, чтобы радость Гермионы оказалась крайне недолгой, ибо Джонс затем сказала:
— Эй, а не хочешь как-нибудь пообедать вместе?
Улыбка мгновенно сползла с лица Гермионы.
— Прошу прощения?
— Не свидание, — быстро сказала Джонс, подняв руки. — То есть… если только ты сама не захочешь. Но нет, я имела в виду просто… два человека, разговаривающие друг с другом. Узнающие друг друга получше. Мне бы очень хотелось услышать больше о твоей работе. И доказать, что я способна вести себя как цивилизованный человек.
Гермиона открыла рот, чтобы послать ее подальше.
Она знала, что так будет лучше. У нее была работа. Слишком много работы. Нужно было раскрыть убийство. И была Беллатрикс. Беллатрикс этому не обрадуется.
Что, если подумать, могло стать и веским стимулом.
Ее мысли перенеслись к тому утру — к повышенным голосам, к тому, как Беллатрикс вела себя так, словно Гермиона лично руководит ее падением, отказываясь поддаваться трусливым угрозам. Всю неделю Гермиона пыталась помочь, а Беллатрикс отвечала уклончивостью, загадочностью, неблагодарностью.
Гермиона не была обязана, ни по закону, ни по магическим канонам, щадить ее хрупкие чувства. Она больше не была ее Наблюдателем. Или ее психотерапевтом. Или, уж на что дело стало, ее девушкой. Хотя ее либидо, видимо, не было должным образом проинформировано. Если Беллатрикс собиралась следующие несколько дней киснуть по углам, словно готическая горгулья, то Гермиона могла как минимум получить удовольствие в ожидании.
Обед с крупной фигурой в мире магического спорта? Безобидно. Практически стратегический нетворкинг. А если в процессе еще и вывести из себя кого-то другого? Приятный бонус.
— Конечно, — сказала она. — Было бы мило.
Джонс просияла.
— Правда? Как насчет субботы?
— Я, наверное, буду работать почти весь день, но могла бы выкроить время вечером.
— Тогда ужин. Какое место предпочитаешь, или позволишь мне поразить тебя своим безупречным вкусом?
— Можешь выбрать сама. — Гермиона замешкалась на секунду, затем добавила с подчеркнутой небрежностью: — Не могла бы ты заехать за мной? Я вечно теряю счет времени по выходным.
— Ладно, — фыркнула Джонс. — Заеду за тобой, принцесса. Где ты живешь?
— Я буду у Андромеды.
— Что? Ты живешь с министром?
— Нет, просто я бываю там чаще, чем у себя.
— Поняла. Пришли фото места, чтобы я знала, куда аппарировать. Я буду в… семь?
Гермиона кивнула, подавляя отрадную мысленную картинку: лицо Беллатрикс, когда на пороге у Андромеды появится очень подтянутая, квир-бывшая звезда квиддича и спросит о ней.
Она придет в ярость.
Отлично.
— Буду ждать с нетерпением, — сказала Джонс как раз в тот момент, когда вернулась Джинни, с трудом удерживая три больших кружки в руках.
Гермиона взяла свою с широкой улыбкой.
***
Началась новая неделя, и Гермиона проклинала собственное чувство дипломатии. Никогда не следовало позволять Андромеде оставить у себя анонимное письмо. Это была ее единственная зацепка, единственное вещественное доказательство того, что кто-то кроме Беллатрикс мог убить Доджа. И, что еще важнее, что кому-то не нравилось ее любопытство. Что, по мнению Гермионы, означало: копать было абсолютно точно во что. Она позволила уверенности Джинни воодушевить себя, что было ее второй ошибкой. Уверенность Джинни была из той породы, что могла уговорить тебя постричься самой после двух бокалов вина. Убедительная, восхитительная и в конечном счете довольно бесполезная. И теперь, спустя два дня, у Гермионы не было абсолютно ничего, что могло бы послужить результатом ее расследования. Ни подозреваемых. Ни следов. Ни письма. Лишь ползучее чувство тревоги и легкая зависимость от теина. В понедельник она послала Беллатрикс записку. Не совсем извинение за резкие слова — она не была готова уступать так много, — но нечто достаточно близкое к извинению, если смотреть искоса. Она не ждала ответа и не получила его. Во вторник она оказалась в своей гостиной, только что вернувшись с пробежки и купаясь в самодовольных эндорфинах. Она как раз тянулась на йога-коврике, когда спокойствие разрезал пронзительный звон. Не в дверь. Ее мобильный. Ее мобильный. Номер которого знали от силы пять человек. Гермиона распрямилась и достала его из ящика, куда забросила. На экране горело имя, от которого она моргнула. Белла. Она уставилась на него, словно ожидая, что буквы перестроятся во что-то более правдоподобное. Неужели Беллатрикс разобралась, как звонить по телефону? И добровольно попыталась с ней связаться? Она осторожно нажала зеленую кнопку. — Алло? Приветствий не последовало, лишь отрывистый голос: — Ты замечала, что за тобой кто-то следит? Наблюдает? Гермиона не сразу возмутилась. Она была слишком занята попытками примирить абсурдность момента с неоспоримым фактом: да, это Беллатрикс, и да, она успешно справилась с мобильным телефоном. — Я… э… что? — запинаясь, проговорила Гермиона, все еще запыхавшись после пробежки. — Нет. За мной никто не следит. — Хорошо. В последовавшей паузе чувствовалось нечто скованное и неохотное, словно Беллатрикс отрепетировала речь, а теперь негодовала из-за необходимости ее произнести. — Я тебе не лгала, — наконец сказала она. — Но я и не сказала тебе всего. Гермиона приподняла бровь и снова опустилась на коврик. — Ладно? — Ты слышала о проекте Цисси? — Лишь в общих чертах. Андромеда упоминала. Говорила, это конфиденциально. — Так и есть. И он продвигается недостаточно быстро. Гермиона нахмурилась. — Недостаточно быстро для чего? — У него есть потенциал вытащить меня из нынешнего положения. Гермиона резко выпрямилась. — Прости, что? — Я сказала… — Да, да, я услышала, — отрезала Гермиона. — Ты хочешь сказать, что у тебя все это время был выход, и ты просто… не сочла нужным упомянуть о нем? — В теории, да, — прозвучал раздраженный голос, явно недовольный этим разговором. — Но теория бессмысленна, если проект провалится. Гермионе захотелось придушить ее. А затем поцеловать, потому что это были хорошие новости. А затем придушить снова. — И ты хранила это чудесное спасение при себе, потому что… что? Боялась сглазить? — Я не хотела вселять в тебя ложные надежды. — Ах ты, полнейшая.. — Гермиона остановила себя. Она не собиралась кричать на этот раз. Она была выше крика. Она все же немного покричала. — Я могла бы помочь! Я хотела помочь! — Я думала, Цисси сможет все наладить. И она все еще может. Гермиона провела рукой по лицу. — Почему ты говоришь мне об этом сейчас? — Потому что я верю, что ты, возможно, сможешь сдвинуть дело с мертвой точки. Если захочешь. Гермиона рухнула обратно на коврик. Чудовищная наглость этой женщины. — То есть ты сообщаешь мне об этом, лишь потому что сама зашла в тупик? — Да. — Белла, ты просто чудо. — Это же комплимент, несомненно. — Нет, это не так. Мерлин. — Гермиона закинула руку на глаза. — Полагаю, ты хочешь, чтобы я навестила Нарциссу? — А ты хочешь? Гермиона не ответила сразу. Идея ввязаться в какую бы то ни было скрытную авантюру, которую тихо заваривала Нарцисса, была… не самой привлекательной. Как и мысль помогать Беллатрикс после того, как та утаила от нее жизненно важную информацию. Но это было хоть что-то. А сейчас Гермиона готова была ухватиться за что угодно, лишь бы не буксовать на месте. Время таяло. Если был хоть шанс, что Беллатрикс избежит возвращения в Азкабан… Что ж, Гермиона могла отложить свое желание ударить ее; позже представится масса возможностей. — Полагаю, да, — наконец сказала она. — Хорошо. Какой адрес у ее Наблюдателя?***
И вот Гермиона стояла перед коваными воротами, которые отворились с той ленивой торжественностью, какую могут позволить себе лишь горы декадентски нажитых галеонов. За ними под ее кроссовками громко хрустела дорожка из гравия. Особняк был старше большинства волшебных резиденций, которые ей доводилось посещать — к ее неудовольствию. Поздняя готика или весьма старательная ее имитация. Высокие окна, толстые каменные стены. Словно Хогвартс продал свое имущество, перебрался в Кембриджшир и пристрастился к розариям и филантропии. Она позвонила в колокольчик. Мгновение спустя дверь бесшумно отворилась. — А, мисс Грейнджер, — произнес встретивший ее человек. — Такая радость наконец с вами познакомиться. Эйнсли Уэсткотт. Высокий, седовласый, в бархатном жилете. От него исходило то особое обаяние, каким обладают люди, рожденные в деньгах, наученные, что говорить о них вульгарно, и посвятившие жизнь перераспределению этих денег на стратегически важные цели. Как ни удивительно, идеологии чистоты крови никогда не входили в этот список. Уэсткотт получил известность за поддержку инициатив в пользу маглорожденных еще до того, как это стало модным, а в последнее время — за то, что приютил Нарциссу Малфой на время ее пятилетней программы реабилитации. — Нарцисса упомянула, что ждет вас, — продолжила она, отступая в сторону. — Спасибо, что приняли меня, — сказала Гермиона. — Сюда, пожалуйста. — Она провела ее по коридору, увешанному портретами и пропахшему легким ароматом пчелиного воска и наследственного богатства, затем остановился у дубовой двери с аркой. — Надеюсь, вы сможете помочь. Я вложил в эти исследования довольно внушительную сумму. Это поистине впечатляюще. Чаю? — Нет, спасибо. Уэсткотт поклонился. Настоящий, учтивый, придворный поклон. Она должна была сделать реверанс в ответ? Гермиона не имела ни малейшего понятия, какую ногу куда ставить, и потому прибегла к проверенному способу реакции на острый социальный дискомфорт: она тупо уставилась и не сделала абсолютно ничего. К счастью, Уэсткотт, судя по всему, ожидал очень немногого от девушки в кроссовках и полосатом джемпере, ибо он просто удалился. Гермиона переступила порог и на мгновение забыла, как дышать. Поздний свет лился сквозь витражные окна, играя на рядах хрустальных флаконов и заваленных пергаментами столах. Котлы из всевозможных металлов и размеров тихо побулькивали на бесшумных горелках. С одной стороны в воздухе парила огромная стеклянная панель, испещренная витиеватыми золотыми письменами. Когда-то это, вероятно, была гостиная. Теперь же она напоминала лабораторию зельевара. Хотя не столько подземелье Снейпа, сколько нечто, будто Мария Кюри объединила усилия с Морганой ле Фэй, и им выдали неограниченный бюджет. И в центре всего этого сидела Нарцисса Малфой, развалившись в кресле, словно ожидая, что фотограф из Vogue материализуется в любой момент. Ее внимание было приковано к большой книге, лежавшей у нее на коленях. — Мисс Грейнджер, — произнесла она, не поднимая глаз. — Мадам Малфой. Наконец Нарцисса отложила книгу и поднялась, двигаясь с той точностью, что наводила на мысль, будто она отсчитывает собственные шаги. Ее платиновые волосы были убраны в безукоризненную шиньон, а на ней были мантии цвета яйца малиновки, стоившие, вероятно, дороже, чем ее квартира. Гермиона сглотнула. Она научилась справляться с сухим прагматизмом Андромеды. Она могла пережить перепады настроения Беллатрикс, сменявшиеся как погода. Но эта женщина по-прежнему заставляла ее чувствовать себя так, будто ей вот-вот предложат поднос отравленных драконьих яиц. — Прошу, — сказала Нарцисса, указывая на диван цвета голубиного крыла. Гермиона села. Осторожно. Словно за осанку могли выставить оценку. Нарцисса вернулась на свое место напротив. Последовала серия светских любезностей, столь хрупких и изысканно сформулированных, что они, казалось, могли разлететься под тяжестью собственного синтаксиса. Нарцисса осведомилась об Андромеде. Гермиона ответила взаимностью, поинтересовавшись ее новой жизнью здесь, что было вознаграждено вежливым кивком, равносильным «не ваше дело», произнесенному в шелковых перчатках. Исчерпав формальности, Гермиона осторожно перешла к сути дела. — Я понимаю, что вы работаете над… проектом? — Да. — Мне бы хотелось узнать подробнее. — Это зелье, — сказала Нарцисса, аккуратно сложив руки на коленях. — Предназначенное для разрыва магических уз. — Какого рода уз? — Уз чрезвычайно прочной природы, в основном. Я предприняла эту попытку в надежде освободить Драко от Темной Метки. Гермиона нахмурилась. — Я думала, Темные Метки исчезли после смерти Волдеморта. — Исчезла лишь поверхностность клейма. — Вы хотите сказать, остались побочные эффекты? — Довольно много. Он не может призывать Патронуса, например. Некоторые заклинания действуют… ненадежно. Его по-прежнему преследует ощущение притяжения к некоей внешней силе. — Но… — Гермиона склонила голову набок. — У Беллатрикс нет таких симптомов. Она может призывать Патронуса, по крайней мере…Я видела. — Именно так. Потому что она приняла зелье. — Она… прошу прощения? — Она вызвалась быть моим первым испытуемым. Воцарилось молчание. Ошеломленное молчание, в котором Гермиона изо всех сил старалась не чувствовать себя так, словно кто-то только что распахнул дверь в ее грудной клетке. Беллатрикс не сказала ей ни слова. — Зелье действует, — добавила Нарцисса. — Но оно нестабильно. — Насколько нестабильно? — спросила Гермиона, и в горле у нее защемило от предчувствия. — Она провела неделю, прикованная к постели, исторгая черную кровь, — проговорила Нарцисса таким тоном, каким можно комментировать неудачный оттенок обоев. — Если бы Энди не удалось стабилизировать ее, она бы несомненно умерла. Гермиона не двинулась с места. Не могла. Ее конечности странно отяжелели, дыхание стало поверхностным и механическим, ладони вспотели. Она не была вполне уверена, что не упадет в обморок. Она уставилась на блондинку. Нарцисса позволила ей. — Она не… она мне ничего не сказала, — выдавила она, голос стал тонкой нитью. — Я знаю. — Выражение лица Нарциссы оставалось совершенно неизменным. — Энди хотела сообщить вам. Белла запретила. — Когда это произошло? — Месяц назад. Месяц назад. Беллатрикс все еще была у Доджа. А Андромеда… Андромеда внезапно уехала разбираться со срочным юридическим спором со своим американским коллегой. Она передала дела Мафальде, сказала Гермионе, что это выше ее уровня допуска, и, по всей видимости, нагло солгала. — Никакой поездки в Вашингтон не было, верно? — Верно. — Я… — голос Гермионы сорвался. — Простите, почему Белла не позволила Энди сказать мне? — Белла питает патологическое отвращение к проявлению уязвимости. Гермиона опустила взгляд на пол. Ее самообладание опасно пошатнулось. В глазах закололо. Ей хотелось кричать. Ей хотелось что-нибудь проклясть. Она даже не могла начать осознавать, как Нарцисса могла обсуждать предсмертные муки своей сестры с эмоциональной вовлеченностью сводки погоды. Ей хотелось негодовать. И она была абсолютно, праведно взбешена. Но под гневом сидело нечто меньшее, сжатое, более ужасное. Она ничего не знала. Она не имела ни малейшего понятия, что Беллатрикс была больна. Что Андромеда лечила ее. Что она истекала кровью и страдала, а Гермионе даже не дали выбора — быть рядом. Она подняла глаза, быстро моргая. — И это имеет отношение к ее суду, потому что…? Нарцисса слегка пожала плечами. Тем жестом, что выражал глубокое сожаление о грядущем апокалипсисе, но мол, мы делали, что могли. — Потому что если она хочет выиграть дело, ей придется подвергнуться действию зелья во второй раз. Гермиона почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. — Прошу прощения? — В ночь смерти Элфиаса Доджа образовалась новая связь. Природа этой связи — ее дело, но если мы сможем разорвать ее, она, возможно, сможет доказать свою невиновность. Мысли Гермионы понеслись одновременно в сотне разных направлений: Была ли Беллатрикс заклеймена снова? Нет. Гермиона довольно тщательно видела ее тело не так давно; она бы заметила. Насколько близко она была к тому, чтобы потерять ее? И почему, во имя Мерлина, никто, черт возьми, не сказал ей? Ей едва не захотелось захохотать. Истерически. Она с трудом подавила этот порыв. — Но зелье… — проговорила она, — оно все еще нестабильно? — Да. Белла просила, чтобы я применила его несмотря ни на что. Я отказалась. Теория верна, но один ингредиент продолжает вызывать осложнения. — Какой? — Фениксова зола. — Это… редкость. — Весьма. Отсюда и моя вылазка на черный рынок, как, полагаю, вам рассказала Энди. Но Фениксова зола довольно непредсказуема. Обладает высокой магической реактивностью, но, будучи принята внутрь… что ж. Ей не нравится, когда ее проглатывают. — Вы пробовали замены? — Каждое сопоставимое вещество, какое только могла придумать. Толченую раковину окками, настойку демимода, даже следовые элементы слюны тестраля. Ничто из этого не вызывает необходимого каталитического эффекта. Гермиона кивнула, потому что это было единственное действие, на которое она была сейчас способна. Ее мозг делал сальто между нестабильностью зелья и образом Беллатрикс, бледной, покрытой потом, в гостевой комнате Доджа, изрыгающей черную кровь в таз. Теории ингредиентов, перенос связей, метаболические взаимодействия… все это толпилось на задворках сознания, в то время как передний план все еще кричал: «Она ничего мне не сказала». — Могу я взглянуть? — наконец произнесла она, когда ее челюсть вспомнила, что может двигаться. — Разумеется. Идемте. Гермиона поднялась с дивана, конечности двигались так, словно ими управлял кто-то другой. Она последовала за Нарциссой через комнату. Они подошли к парящей стеклянной панели. Уравнения, арифманские соотношения и магические матрицы медленно вращались по ее поверхности, подобно иллюминированной рукописи в движении. Вокруг рядами стояли флаконы, банки с ингредиентами и инструменты. Все идеально организовано под действием парящих стазис-чар. Гермиона моргнула. — Мерлин. Что было максимально близко к фразе: «Это, возможно, самая устрашающе блестящая лаборатория, какую я когда-либо видела, и я не могу решить, хочу ли я плакать или реорганизовать вашу систему каталогизации». Нарцисса слегка склонила голову в сторону диаграммы. — Это оригинальная формула, выведенная из Обряда Разрыва, разработанного во время галльского магического раскола — пятый век. Я модернизировала коэффициенты настаивания и согласовала стабилизацию магия-материя с нелинейными арифманскими гармониками, чтобы подавить спонтанные каскады энтропии. Изначально это зависело от резонанса лей-линий, выровненных по луне. Само собой. Само собой. Это семейство сносило Гермионе крышу. В Хогвартсе каждый профессор восхвалял ум Гермионы. Бесконечно. Неустанно. Теперь она начинала понимать, что на самом деле они имели в виду: «Не совсем дотягивает до сестер Блэк, но для этого поколения сойдет». Это было унизительно. И, откровенно говоря, неприятно. — Проблема не в ритуале, — продолжила Нарцисса. — Проблема в золе. Фениксовый компонент по природе своей изменчив. Я могу стабилизировать его вне носителя, но как только он попадает в человеческую систему, он начинает… эволюционировать. Стремительно. Гермиона шагнула ближе к диаграмме, глаза скользили по аннотированным переменным. — Вы тестировали пресимпатическое связывание? — Разумеется. Оно сопротивлялось любому якорю, который я пыталась установить. Оно знает, когда его связывают. Высокомерный ингредиент. — Как Беллатрикс вообще пережила первую дозу? — Энди держала ее под непрерывными стабилизирующими чарами несколько дней. И потому что ей повезло. Или она упряма. Вероятно, и то, и другое. Второй раз она не переживет. Гермиона медленно вдохнула. — И на что вы надеетесь, привлекая меня? — На свежий взгляд. — Нарцисса скрестила руки. — У вас есть склонность решать нерешаемые задачи с помощью знаний. Я планирую этим воспользоваться. Это была самая лестная угроза, какую Гермиона когда-либо слышала. — Кроме того, — сказала Нарцисса, — мои нынешние ограничения, как вам известно, не позволяют мне заниматься исследованиями с той свободой, с какой мне бы хотелось. — Разве Андромеда и Беллатрикс не могли бы помочь? — Обе они ужасны в зельеварении. Белла нетерпелива и имеет тревожную склонность к импровизации. У Энди моральное отвращение к большинству необходимых ингредиентов. Затянувшуюся паузу прерывало лишь мягкое шипение испарений и тихое шуршание диаграммы перед ними. Гермиона подошла ближе к заметкам, пальцы нервно подергивались, жаждая взять перо. Что ей следовало сделать, так это пойти домой и плакать в подушку две недели. Но уравнения манили ее, как сирены, а зелье, ужасное, каким оно было, было элегантным. И умным. — Мне нужно увидеть ваши исследования оригинального галльского ритуала, — сказала она. — Все, что вы нашли. — Я все собрала. Вот там, на столе. — Нарцисса указала на стопку. — Вместе с книгами, которые я собрала по этой теме. Гермиона направилась к ней. Когда она протянула руку к первой папке, Нарцисса заговорила снова. Тихо, но не менее четко. — Мисс Грейнджер. Гермиона замерла. Оглянулась. — Я рассказываю вам это, потому что она сама вам не скажет. — Выражение лица Нарциссы не смягчилось. Но оно изменилось. Как разница между инеем и стеклом. Все так же твердо. Чуть более прозрачно. — Белла отказалась вовлекать вас из убеждения, что она недостойна вашего времени или усилий. — Но теперь она отчаянно нуждается, верно? — Да. — Энди знает, что я здесь? — Нет. Как не знает и о новой связи. Белла посчитала предпочтительным избавить Энди от каких-либо затруднений, учитывая ее положение в Министерстве. — Она идиотка. — Осмелюсь сказать, да. — Наверное, и я тоже, — сказала Гермиона, опуская глаза на папку. — Потому что я все еще хочу ее спасти. — Тогда, пожалуйста, помогите мне.***
Гермиона осталась. Не только до конца того вечера, но и почти всю следующую ночь. Сгорбившись над пергаментами и булькающими колбами, она погружалась в заметки Нарциссы о зелье, словно одержимая. Она читала, пока глаза не начали жечь, а виски не застучали, пока некогда устрашающая гостиная Эйнсли Уэсткотта не стала казаться не столько салоном злодея, сколько очень хорошо обставленной тюрьмой. Исследования были блестящи. Наблюдения Нарциссы были дотошными, ее методология — четкой и резкой. Каждая переменная проверена, задокументирована, перепроверена. Гермиона ловила себя на том, что бормочет неохотные похвалы себе под нос. Однажды она обвиняла Нарциссу в соучастии в гибели сестры. А теперь вот она, осознавая, что Нарцисса неустанно работала, чтобы предотвратить это. Стыд от этого зудел под кожей. Конечно, не помогало и то, что Нарцисса обладала межличностной теплотой обмороженного флоббер-червя. Но все же. Факты были фактами, и они говорили, что Нарцисса была впечатляюще предана спасению Беллатрикс. Что поставило Гермиону перед довольно болезненной дилеммой: оказывается, в последнее время она ошибалась во многом. Намерения Беллатрикс были честными. Ошибочными. Но честными. Так что Гермиона не пошла к ней. Отчасти потому, что у нее не было времени. В основном потому, что она не была уверена, что вылетит у нее изо рта, если она это сделает. Гнев остыл. К несчастью, он сконденсировался во что-то похуже: обиду. А обида созрела в раздутую печаль. Ту, что грозила перелиться через край, стоило ей только попытаться выговорить предложение. Она не позволила бы Беллатрикс увидеть себя такой. Мягкой и хрупкой и глупо сентиментальной. Вместо этого она поступила так, как поступала всегда, когда мир терял всякий смысл, а люди становились беспорядочными и ненадежными. Она читала. После работы в четверг она забаррикадировалась на верхнем этаже Лондонской Волшебной Библиотеки. Она проглотила все, что смогла найти о галльской друидской алхимии, что, к неудобству, обычно было погребено под ужасными переводами или усеяно снисходительными сносками, написанными переписчиками, считавшими друидов просто британскими волшебниками с худшим вкусом в одежде. И все же, где-то между рецептом четырнадцатого века по приготовлению ферментированного вина из омелы и безумным эссе под названием «Руководство француза по разумной пиромантии» она нашла то, что искала. Или, точнее, ссылку на то, что искала. Упоминание было кратким, затерянным на полях трактата, написанного анонимным монахом с весьма сомнительной латынью. Но оно было там: заметка о стабилизации Фениксовой золы с помощью местного ингредиента. Гермиона записала цитату, затем связалась через каминную сеть с резиденцией Эйнсли Уэсткотта, чтобы запросить срочную передачу оригинальной рукописи. К вечеру пятницы она представляла собой зрелище: волосы выбивались из когда-то бывшей пучком прически, глаза напоминали перезрелые сливы, а футболка была настолько мятая, словно на нее напал хайдбайнд. Она сидела, скрестив ноги, на полу гостиной, окруженная книгами, свитками, заметками и полдюжиной пустых чайных чашек, бормоча себе под нос, словно проклятый библиотекарь. Нарцисса предпочла работать за столом в другом конце комнаты, с пером в руке, сохраняя свой обычный вид невозмутимой компетентности. Хотя Гермиона ловила на себе ее обеспокоенный взгляд. И наконец: — Вот! — выкрикнула Гермиона, вскакивая на ноги так резко, что комната поплыла перед глазами. Нарцисса отложила перо и подплыла к ней. — Вот, — повторила Гермиона, суя ей в руки открытую рукопись. Ее голос сорвался. Ей было все равно. Она ничуть не напоминала опрятную молодую женщину, с которой Нарцисса познакомилась впервые. Она выглядела безумной. Абсолютно вымотанной. И давно переставшей придавать хоть малейшее значение аристократическим стандартам внешнего вида. — Omphalotus phosphoreus, — проговорила она, тыча пальцем в страницу. — Фонарь друида. Вот что они использовали для связывания Фениксовой золы. Этот гриб естественным образом взаимодействует с золой и замедляет ее изменчивые свойства. Нарцисса пригляделась к открытой странице, затем к ней. На мгновение Гермионе почти показалось, что та собирается ее обнять. Объятий не последовало. Но Нарцисса сказала: — Молодец. Что с ее стороны было практически овацией стоя. Она прочла внимательнее. — Я никогда не сталкивалась с этим грибом. — Он почти вымер, — сказала Гермиона. — Согласно тексту, он растет только в очень специфическом микроклимате возле старых друидских территорий в западной Галлии — то есть, во Франции. И он почти мгновенно теряет магические свойства, если его транспортировать. — Мы могли бы использовать контейнер с остановкой времени? — Технически, да. Но нам все равно придется отправиться туда и собрать его самим. Нарцисса поджала губы. — Условия моего испытательного срока запрещают мне покидать страну. — Я поеду, — просто сказала Гермиона. Это вызвало проблеск чего-то в выражении лица Нарциссы. Благодарности, возможно. Подавленной настолько сильно, что ей некуда было деваться, кроме как в сторону. Она кивнула. — Не отправляйтесь в одиночку. Поговорите с Энди. Время, чтобы она узнала, пришло.
