Часть 14 Забывчивость идиоток: решающий момент
7 марта 2026 г., 21:32
Мир резко качнулся, когда Гермиона приземлилась на колени — судя по ощущениям, на траву. Она издала сдавленный звук, больше похожий на хрип, чем на что-то членораздельное, и рухнула на четвереньки, яростно хлопая глазами на кружащийся пейзаж.
Желудок угрожающе подпрыгнул. Замечательно. Сейчас она войдет в историю как первая ведьма столетия, которая выблевала собственную душу от чисто магического идиотизма.
В замутненном поле зрения проявилась фигура.
— Белла? — прохрипела она.
Ноги Беллатрикс обрели четкость первыми, затем — остальная часть, когда Гермиона с немалым трудом запрокинула голову. За ее согнутой фигурой угадывался знакомый коттедж. Слава Мерлину. Они добрались. Она не расщепила их надвое посреди Ла-Манша.
— Грёбаный ад на колёсиках, дорогая.
— Видишь? — выдохнула Гермиона, сквозь тошноту пробивалась слабая нотка торжества. — Я смогла.
И с этой самодовольной репликой руки её окончательно подкосились, а глаза закатились.
Она смутно осознавала, как чьи-то руки хватают её, удерживают, не давая ткнуться лицом в траву.
— Да, браво, — донёсся голос Беллатрикс. — Медаль тебе приколоть или сразу на надгробии высечь?
Гермиона издала звук, который мог быть истерическим смехом, а мог — предсмертным хрипом.
— Мы справились, — настаивала она.
— Я думала, ты шутишь, когда сказала, что окончательно рехнулась.
— Ты цела? Ты… ты точно тут?
— Да, я в порядке.
Гермиона приоткрыла один глаз, пытаясь удостовериться в наличии собственных конечностей.
— А я тут?
— Ты тоже в порядке.
Удовлетворившись ответом, она позволила себе завалиться на бок. Она ожидала встретить холодную землю, но вместо этого наткнулась на тепло. Руки Беллатрикс снова поймали её, притягивая ближе. Голова нашла приют на чём-то удивительно мягком, что её заторможенный мозг в конце концов определил как грудь Беллатрикс.
Было довольно приятно. Гермиона сделала мысленную заметку: почаще поддаваться безрассудным порывам эффектно убиваться, только чтобы снова оказаться вот так, в этих руках.
Вопреки всякой логике и крикам её перенапряжённой магической сущности, они были в безопасности. Она позволила мыслям расслабиться, уплывая в сладостную бездну беспамятства.
***
Когда она снова открыла глаза, мир изменился. Не стало ни травы, ни головокружительного круговорота облаков. Вместо них — тёплая гостиная с камином, диван под ней мягкий и пахнет лавандой. Она моргнула, чувствуя слабость и дезориентацию. Каждый сустав ныл. Мозг, казалось, вытек через уши. Она потянулась с предельной осторожностью, поморщившись, когда что-то щёлкнуло в плече. Движение привлекло её внимание. Она повернула голову — ой — и обнаружила Андромеду, сидящую в кресле напротив и, как всегда, выглядящую единственным здравомыслящим человеком в здании, полном воющих безумцев. Та наблюдала за её пробуждением. — Наконец-то. С возвращением. Гермиона потратила мгновение на то, чтобы собрать разлетевшиеся осколки мыслей, прежде чем выдавить: — Как прошла встреча с японским министром? — Подозреваю, что чуть менее насыщенно, чем твой день. Как себя чувствуешь? Гермиона задумалась, подбирая точные слова: — Такое ощущение, будто орда акромантулов отплясывала моррис у меня в мозжечке. — Хм, — уголок рта Андромеды дёрнулся. — Значит, ещё рано на тебя орать? — Совершенно рано, — торжественно согласилась Гермиона. Она потёрла лицо руками и предприняла вялую попытку сесть, прежде чем сдаться и откинуться обратно на подушки. — Где Беллатрикс? — В душе. Она отказывалась идти приводить себя в порядок, пока я не согласилась сидеть у твоего изголовья вместо неё. — По лицу Андромеды скользнула тень усталости. — На будущее: никогда больше не смей её так пугать. Она чуть не откусила мне голову, когда я предложила просто дать тебе отоспаться. Губы Гермионы дрогнули при мысли о Беллатрикс в режиме сторожевого пса. — Мы нашли гриб. — Знаю. Я отнесла его Цисси. К утру зелье будет готово. Гермиона наконец-то сумела принять некое подобие сидячего положения, хотя процесс сопровождался звуками, более приличествующими двухсотлетней старухе, чем двадцатилетней девушке. Она запустила руку в волосы, поморщившись, когда пальцы наткнулись на колтун. — Сколько я проспала? — спросила она, страшась ответа. Андромеда с излишней торжественностью взглянула на часы: — Девять… десять часов. — Мерлин, — пробормотала Гермиона, роняя лицо в ладони. А потом до неё дошла математика. Голова дёрнулась вверх. — Погоди — Белла сидела здесь девять часов? — Ты звучишь удивлённо. Удивлённо? Ну да. Звучать удивлённо — это хорошо. Безопаснее, чем звучать так, будто её огрели дубиной по голове. Беллатрикс не была известна своей способностью сидеть на месте, а уж тем более — караулить бессознательное тело. Сидеть часами, караулить бессознательное тело? Может, при аппарации она всё-таки растеряла пару жизненно важных органов? Голос Андромеды вторгся в её мысли прежде, чем она успела додумать эту идею: — Не соблаговолишь ли объяснить мне, — сказала она обманчиво ровным тоном, — в какой момент ты решила, что аппарация обратно, через море и границу, — блестящая идея? — Они были у нас на хвосте. Это был самый быстрый способ уйти. — И как тебе вообще это удалось? Одно дело — расстояние, но у нас же защита, несколько слоёв, именно чтобы предотвращать такое. — Я слышала, Волдеморт однажды аппарировал через границу, — ответила Гермиона, позволяя себе маленькую вызывающую усмешку. — Я решила: раз уж он смог, значит, защита должна поддаваться… если ударить по ней достаточно сильно. — Не мне сомневаться в твоём магическом мастерстве, но как именно ты по ней ударила? Гермиона рассеянно крутанула на пальце кольцо Беллатрикс. — Я использовала вот это. Белла дала его мне. Оно как бы… фокусирует мою магию, наверное. Андромеда скрестила руки, разглядывая кольцо: — Такое же, какие она делала для себя? — Она рассказывала тебе о них? — Смутно. Она была, как всегда, загадочна. Она показала тебе, как делать такое? — Нет, это её. Андромеда нахмурилась: — Я думала, они работают только для неё. Гермиона заколебалась, крутя кольцо быстрее: — В этом-то и странность. Помнишь тот день, когда я… эм… случайно подняла в воздух твой сад? — Очень отчётливо. Гермиона продолжила, чувствуя, как горят щёки: — Ну, я сделала это не совсем одна. Она… подтолкнула мою магию. Из неё вырвался раздражённый выдох. — Я не знаю, как это возможно, — призналась она, ненавидя неуверенность в собственном голосе. — Я перерыла все книги, а нашла — ничего. А она не хочет рассказывать больше. Андромеда смотрела на неё слишком пристально, взгляд нечитаемый. — И кольцо может делать то же самое? Гермиона кивнула: — Оно будто узнаёт меня. Будто оно её, но и… моё тоже. Повисла долгая, напряжённая тишина. Андромеда посмотрела на кольцо, потом на Гермиону, потом в окно, где уже стемнело. — Ты знаешь, что это значит, да? — спросила Гермиона. — Нет. — Знаешь. — Нет, не знаю. — Энди. Андромеда одарила её раздражённым взглядом: — Ладно. Возможно. Гермиона оживилась: — Расскажи мне. — Это не моя тайна… — Пожалуйста. Челюсть Андромеды дёрнулась — так бывало, когда она изо всех сил пыталась не сказать то, что точно скажет через секунд десять. Гермиона знала эти признаки. Андромеда не могла долго ей отказывать. Один из сомнительных бонусов роли, которая… освободилась. — Ты будешь меня пытать, пока я не скажу, или пока не разобью голову о каминную полку, верно? — Да. — Мерлин, спаси меня, — вздохнула Андромеда. — Слушай. Я только однажды читала об этом. Бинго. Гермиона чуяла все свои шансы, как если бы она была ищейкой. — Я знала, что это должно быть в книге. Какая книга? — Это была не научная книга. Может, совпадение. — Какая книга? — повторила Гермиона, подаваясь вперёд. — Я не уверена, что Белле понравилось бы, если б я… — Какая книга? Андромеда издала долгий выдох и в знак капитуляции взмахнула палочкой. После нескольких приглушённых ударов откуда-то из коридора в комнату вплыл тонкий предмет. Это была даже не столько книга, сколько тетрадь. Тонкая, чёрная, потёртая до маслянистой мягкости. Когда Андромеда поймала её, с обложки взметнулось облачко пыли. Она скользнула ею по журнальному столику. — Держи. Но потом не говори, что я не предупреждала. Гермиона взяла её благоговейно, словно та могла рассыпаться от слишком грубого прикосновения. Кожа была потрескавшейся и тёплой под пальцами. Ни названия на обложке. Ни пометок. — Она веками была в нашей семье, — пояснила Андромеда. — Мать дала по одной каждой из нас. Я хочу её обратно, когда закончишь. Это единственное, что у меня осталось от неё. Гермиона приподняла бровь: — У тебя были хорошие отношения с матерью? — О нет, она была холодной стервой. Мне жаль червей, которым пришлось давиться её требухой в могиле. Но она всё же носила меня девять месяцев в своём животе, так что. Гермиона кивнула. Прагматизм Андромеды никогда не подводил. — Там может быть чистая выдумка, — добавила Андромеда. — Не принимай слишком близко к сердцу. Всё ещё сжимая книгу, словно живую, Гермиона поднялась на ноги. Комната тревожно качнулась. Она замерла, моргая, пока мир не встал на место с неприятным толчком. Она заметила на полу свою сумку и сунула книгу внутрь — как раз в тот момент, когда на лестнице скрипнули шаги. Она подняла взгляд, и там была Беллатрикс. Свежая после душа, растрёпанные волосы намокли и капали на халат, распахнутый куда шире, чем можно было бы счесть приличным. Мозг Гермионы издал тихий скрипучий звук. Её взгляд зацепился за каплю воды, медленно скользящую по шее. Тень улыбки тронула губы Беллатрикс, когда она оглядела её. — Ты очнулась. Губы её двигались. Глаза Гермионы вернулись к капельке, когда та поползла ниже, скользя к впадинке у основания шеи. Будет ли Андромеда против, если она просто — подойдёт и слизнёт её? — Гермиона? Она моргнула, резко вскинув голову: — М-м? Бровь Беллатрикс изогнулась: — Я спросила, как спалось? — Эм — долго, судя по всему. — Чувствуешь себя лучше? — Было бы трудно чувствовать себя хуже. Словно её тело решило опровергнуть собственные слова, Гермиона слегка покачнулась на месте. Беллатрикс быстро преодолела последние несколько ступенек, словно готовая снова поймать её, если та упадёт. Гермиона подняла руку, останавливая её: — Я в порядке. — Тебе стоит отправиться домой, — сказала Андромеда, поднимаясь с кресла. — Ещё отдохнуть. — Эм-м… — Взгляд Гермионы метнулся от Андромеды к Беллатрикс и обратно. — Я, собственно, надеялась — ну, то есть — как там суд? — Цисси варит зелье, — ответила Андромеда. — До завтра мы ничего больше не можем сделать. «Можем. Провести ночь в объятиях Беллатрикс, например.» Судя по взгляду, который она на неё бросила, Андромеда прекрасно знала об этой мысли и, что удивительно, не считала эту задачу жизненно важной. — Э-э — ну да, — сказала Гермиона. — Тогда я, пожалуй, пойду. — Я провожу тебя. С тебя аппарации на неделю хватит. Это было мягко сказано. Гермиона подозревала, что если попробует сейчас, то выдаст нечто действительно впечатляющее. Например, расщепит себя на сотню кусков и разбросает от Бирмингема до Оркнейских островов. Она устало кивнула: — Мне забрать зелье утром? Андромеда уже качала головой: — Нет, я сама займусь. Просто приходи на работу. Если зелье сработает, я договорюсь о переводе Беллы в Министерство, чтобы мы могли обсудить дело с Робардсом. — А если не сработает? — спросила Гермиона. — Что, если будет как в прошлый раз? Повисла пауза. Сёстры обменялись взглядами. — Не будет, — наконец сказала Беллатрикс. — Ты не можешь этого знать, — возразила Гермиона. Челюсть Беллатрикс сжалась. На мгновение Гермиона подумала, что они сейчас поссорятся. По-настоящему, с криками и драмой. Но Андромеда вмешалась, голос спокойный и твёрдый, как железо: — Если что-то пойдёт не так, я пришлю за тобой кого-нибудь. Обещаю. Но несколько дней ты никуда не аппарируешь, Гермиона. Это окончательно. Гермиона хотела спорить. Она ненавидела, когда её отстраняли, ненавидела мысль о том, что Беллатрикс будет проходить через Мерлин знает что без неё рядом. Но правда была в том, что ей нужна была ванна. Ей нужна была одежда, которая не пахнет сыростью. Ей нужно было проспать ещё девять часов на нормальном матрасе. И — она перехватила сумку поудобнее — ей нужно было прочитать эту книгу. Она посмотрела на Беллатрикс. Что-то маленькое и беспомощное сжалось в груди. Она собиралась поблагодарить её за то, что та осталась с ней, не дала раскроить череп о землю, когда она рухнула, как мокрая тряпка. Но Андромеда была здесь, и слова застряли в горле. Вместо этого она дёрнула подбородком в неловком жесте, который, как она надеялся, передавал благодарность, лёгкую тоску, а также то, что она чрезвычайно зла на неё за то, что та за последние две недели кувалдой перекроила её внутренний покой. Беллатрикс шагнула вперёд, затем остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену. Странная тишина повисла в воздухе, зависнув между ними. Её взгляд был прикован к глазам Гермионы, но, что нехарактерно, затуманен. Закрыт. То недавнее заверение? Полная ерунда, поняла Гермиона. Беллатрикс знала, что завтра есть самый реальный шанс истечь кровью на ковре Андромеды. С этой последней воодушевляющей мыслью она взяла протянутую руку Андромеды. В следующее мгновение выворачивающее нутро ощущение аппарации поблизости поглотило её, и гостиная исчезла из виду.***
После того как Андромеда вымелась из её квартиры, вернее, после того как Гермиона почти вытолкала её вон, дав очередное (десятое, для тех, кто считает) обещание, что никуда не денется до завтрашней работы, она решила наконец-то позаботиться о себе. По-настоящему. Как функциональная взрослая, которая не провела вторую половину дня в отключке на диване начальницы. Она набрала обжигающе горячую ванну, добавила чего-то возмутительно-роскошного из флакона, который приберегала для особого случая (а если этот не подходит, то не подойдёт никакой), и погрузилась в воду, пока кончики пальцев не сморщились, а мысли не истаяли в приятно-пустой туман. Потом она влезла в свои самые удобные пижамные штаны и приготовила ужин. Ничего амбициозного, но, учитывая её обычные кулинарные потуги, эти бобы на тосте тянули по меньшей мере на звезду Мишлен. Слабость всё ещё чувствовалась, когда она наконец забралась в постель, но чувствовала она себя намного лучше, чем час назад. Облокотившись на подушки, она потянулась за книгой Андромеды и осторожно раскрыла потрескавшуюся кожаную обложку. Запах ударил в нос, как пощёчина. Старые чернила, ещё более старый пергамент, пыль и лёгкий привкус чего-то неуловимого… как призрак давно сотворённых и забытых чар. По-прежнему ни названия. Ни предисловия. Только имя, нацарапанное внизу первой страницы. Ведьма, о которой Гермиона никогда не слышала. Она перевернула страницу. Внутри чернила побурели от времени, а почерк вился по пергаменту, как паучьи лапки. Это были стихи. Очень старые стихи, судя по причудам орфографии и спотыкающемуся синтаксису. Гермиона читала. Много читала. Ничего не отзывалось. Сплошная высокопарная чушь о придворных манерах и прогулках по рощам. То, что чистокровные ведьмы, должно быть, декламировали друг другу, вышивая гобелены в каком-нибудь сквозняковом поместье в пятнадцатом или шестнадцатом веке. Она была уже почти в конце, подавляя зевок, когда её внимание привлекло более короткое стихотворение. Она нахмурилась, глядя на последнюю строфу. Потом перечитала её снова, медленнее. И в третий раз, когда желудок стянуло в тугой узел. Не чертя круга, палочки не взяв, Её магия всё же льнёт к земле. Без клятв, без уз, без сказанных слов, Чужое пламя питает она. Одна магия скачет, другая — парит, Ритм, не рождённый приказом. Не взято силой, но в тиши передано, От Сердца к Сердцу, от чар — к искре. Ведь когда любовь уходит за грань имён, Сила её пробуждается и находит свой лад. Магия Беллатрикс скакала, а магия Гермионы… парила? Она резко захлопнула книгу, словно могла запереть осознание между страницами, прежде чем оно полностью выползет в комнату. Она уставилась в потолок, сердце колотилось о рёбра. Беллатрикс…? Она…? О. Беллатрикс Лестрейндж — устрашающая, сногсшибательная, упрямая, чокнутая Беллатрикс — была в неё влюблена. И любовь эта была не пустяковой. Не мимолётное флиртующее увлечение. Нет, Беллатрикс была влюблена в неё так, что это деформировало магию, растягивало фундаментальные законы волшебства до малоизвестных измерений. Ну, по крайней мере, согласно этой мёртвой поэтессе. Гермиона никогда не слышала, чтобы любовники делились своей магией, но это была единственная разумная причина. Это объясняло, почему Джинни ничего не почувствовала, когда коснулась кольца. Она отложила книгу и сильно надавила пятками ладоней на глаза. Это было плохо. И, если быть до жестокости честной с собой, самое ужасное было в том, что она даже не удивилась. Потому что стоило начать искать — и это было повсюду, правда? Это было в том, как Беллатрикс прижимала её к груди, когда они аппарировали к коттеджу Андромеды. В том, как ей нужно было снова и снова слышать от Гермионы, что та её, будто это единственная истина, имеющая значение. В том, что Гермиона была единственной, кто мог обзывать её и оставаться в живых. В том, как она терпела маггловскую одежду, мобильный телефон и даже ребёнка — только потому, что Гермиона её попросила. Это было в нахальном изгибе её губ, когда она заводила Гермиону. В глубинной ярости, зажигающей её глаза, когда Гермиона была в опасности. В её поцелуях, в её прикосновениях, в тёплых карих крапинках, прячущихся в её взгляде всякий раз, когда Гермиона попадала в её сети. Опустив руки, Гермиона подумала о взгляде Беллатрикс, когда Андромеда аппарировала с ней прочь. Этот печальный, отяжелевший взгляд из-под полуопущенных век. Контроль ускользал. Мир съезжал с оси. Гравитация нагло издевалась. Потому что Гермиона Грейнджер — светлая, логичная, якобы рациональная Гермиона — вполне могла быть влюблена в неё тоже. Эта мысль была настолько чудовищной, что ей пришлось закрыть глаза. Она любила Беллатрикс, не так ли? Это было в том, как она постоянно рисковала своей карьерой ради неё — и давно бы вылетела с работы, если бы её начальница не была столь же предвзято к ней расположена. В том, как она пожертвовала бессчётными ночами и доброй четвертью своих моральных принципов. В том, как она продолжала рисковать собственной жизнью, лишь бы украсть ещё одно мгновение. Ещё один поцелуй. Ещё одну ночь, запутавшись в её простынях. Это было в том, как перехватывало дыхание всякий раз, когда Беллатрикс просто ловила её взгляд. В неумолимой тяге этих глаз, притягивающих её ближе с каждым обречённым ударом сердца. Это было в каждой перепалке. В каждом сводящем с ума вздохе. В каждой идиотской, невыносимой, пьянящей секунде между ними. Это было безнадёжно. Это было неизбежно. Гермиона перевернулась и застонала в подушку. И что ей теперь с этим делать? Не может же она просто лежать здесь, пропитываясь собственными трагическими чувствами, пока не окаменеет в какую-нибудь влюблённую аммонитовую окаменелость. Во-первых, Беллатрикс должна пережить это зелье. Было бы непростительно по-свински с её стороны — не выжить. Затем нужно очистить её имя. (По крайней мере, от последнего убийства, в котором её обвиняют.) И наконец — и Гермиона постаралась не шарахнуться от этой мысли физически — им нужно поговорить. Беллатрикс согласилась быть с ней Кем-То-Вроде, но теперь… в уравнении появились новые неизвестные. Вернее, неизвестные превратились в известные, и Гермиона понятия не имела, что с ними делать. Что, если Беллатрикс права и никто не вызовется быть её новым Опекуном? Что, если она следующие пять лет просидит в камере Министерства? Гермиона совсем не была уверена, что способна это пережить. Так что да. Им нужно поговорить. Прямо, по-взрослому и зрело. (Если не выйдет, Гермиона всегда может перебраться в сибирскую тайгу и питаться кедровыми орешками.) В любом случае, действовать придётся. Завтра. Сегодня же она позволит себе ровно пятнадцать минут тихого отчаяния. Потом поспит, проснётся и приведёт всю эту катастрофу в некое подобие порядка. Потому что Гермиона Грейнджер так и поступает.
