О Бойне, Безумии и Беззаконии/Of Murder, Madness and Misconduct

      Гермиона поднималась по лестнице с одеревенелостью свежевоскрешённого трупа. С каждым шагом ноги посылали вежливое, но настойчивое напоминание: они пролежали горизонтально семьдесят два часа и совсем не в восторге от внезапной смены декораций. Мышцы корпуса, судя по ощущениям, объединились в профсоюз и дружно бастовали.       И всё же. Она была вертикальна. Она была мобильна. Она, что удивительно, была жива.       Как выяснилось, она пропустила изрядную долю событий.       Когда её живот всё ещё был на пару тонов бледнее положенного, а целительница, упорно называвшая её «милашкой», продолжала пичкать её целебной жижей, она узнала, что даже после ареста Рудольфус отказался сознаваться в убийстве Доджа.       Слишком гордый, слишком безумный, слишком прогнивший насквозь от десятилетий воздействия тёмной магии.       К счастью, его дражайший младший братец оказался сговорчивее. Рабастан запел, как хоровик, когда ему предложили более мягкий приговор и нечто с сомнительным названием «Гуманный Азкабан».       Авроры нагрянули в их логово. Они нашли палочку Доджа и достаточно улик, чтобы подтвердить невиновность Беллатрикс. В этом убийстве, по крайней мере. Её общая невиновность оставалась более серой темой.       Обвинения против неё после этого сняли. И вместо суда Совет созвал официальное заседание, чтобы формально её оправдать и восстановить в Программе Реабилитации.       Плохая новость: её домашний арест у Андромеды подошёл к концу. На этот раз без послаблений. Пока не найдётся новый Опекун, готовый принять её, Беллатрикс должна была ждать в камере Министерства.       Гермиона добралась до верхней площадки коттеджа и остановилась перед дверью гостевой спальни.       Она постучала. — Я голая, — донёсся голос изнутри, сухой, как пергамент.       Губы Гермионы дрогнули: — Ещё лучше.       Дверь распахнулась мгновенно.       Беллатрикс стояла там, и ни разу не голая. До обидного. На ней были чёрная блузка и юбка. Волосы растрёпаны, глаза широко распахнуты.       Гермиона нахмурилась: — Врёшь.       Удивление задержалось на лице Беллатрикс ещё на секунду, но она быстро оправилась: — Я думала, Энди вернётся читать мне лекцию о том, что я снова трансфигурировала покрывало.       Гермиона скользнула мимо неё, не дожидаясь дальнейших разъяснений. Дальнейшие разъяснения, впрочем, последовали: — Пастельные тона, оказывается, нужно ценить, — беззаботно сказала Беллатрикс, закрывая за ней дверь. — Или, по крайней мере, не трансфигурировать в чёрную пентаграмму. Кто бы знал.       Она прервала объяснение последней сестринской ссоры и обратила всё внимание на Гермиону. Её глаза с пугающей точностью обежали её. Челюсти сжались. Гермиона почти слышала жужжание эмоций, которые она пыталась подавить.       Поэтому она избавила её от мучений. Она шагнула вперёд и обвила руками плечи Беллатрикс, крепко сжимая.       Две руки мгновенно сомкнулись у неё на спине.       Гермиона могла бы оставаться так вечность. Она могла бы растаять в этих объятиях, зарыться в них, жить в них через несколько апокалипсисов. Но нужно было сказать Кое-Что. Поэтому она заставила себя отстраниться.       Руки Беллатрикс медленно опали, словно нехотя отпуская. — Как твоя рана?       Гермиона приподняла край футболки, явив гладкую кожу там, где была рана: — Даже шрама не осталось. Целители сказали, ты хорошо её закрыла, пока Энди не доставила меня в Мунго. — Разумеется.       Гермиона слабо улыбнулась, отпуская футболку: — Я бы, скорее всего, истекла кровью, если бы не ты, так что… полагаю, спасибо тебе не помешает. — Да, истекла бы. — Беллатрикс прищурилась своим властным взглядом, словно весь этот разговор теперь был под судом. — Вломиться туда без палочки было просто идиотизмом. — Знаю. — Абсолютным безрассудством. Самоубийственной наивностью. — Знаю. — Патологическим мазохизмом. Эмоциональной безответственностью. Катастрофи… — Белла. — Гермиона подняла руку. — Я знаю. Правда. Я не за этим пришла. — Зачем же ты здесь? Энди сказала, тебя не должны были выписать до понедельника. — Я чувствовала себя хорошо. — Гермиона пожала плечами. — И я слышала, тебя сегодня переводят обратно в Министерство, так что…       Сильно ли она надавила на своё положение в Министерстве, чтобы запугать какую-то несчастную сотрудницу и заставить её подписать бумаги о выписке пораньше, чтобы поговорить с Беллатрикс? Да. Абсолютно. Но это вряд ли была существенная информация.       Она нервно запустила руку в волосы. Подошла к кровати, словно небольшое расстояние могло придать ей храбрости.       Она села, скрестив ноги, на неоправданно большую пентаграмму, теперь вшитую в покрывало, и начала теребить болтающуюся нитку. — Я хотела увидеть тебя до твоего ухода. Нам нужно кое-что обсудить. — Что именно?       Гермиона сглотнула. Её пальцы нащупали кольцо, принялись крутить его снова и снова. Глаза отказывались встречаться с глазами Беллатрикс, что было неидеально, учитывая, что смыслом её прихода было посмотреть на неё и сказать Кое-Что.       Беллатрикс приблизилась и присела на край матраса. Так-то, «расстояние». — Что-то не так?       Гермиона заставила себя поднять взгляд: — Я бы не сказала, что что-то не так, как таковое. Ну — зависит от того, кого спросить. Многие назвали бы это преступлением. Моралисты попадали бы в обморок. У «Пророка» был бы праздник. И… — Она оборвала свою бессвязную речь. Сделала глубокий вдох. — Я больше не хочу притворяться.       Беллатрикс склонила голову: — Это довольно расплывчато. Придётся сузить. Притворяться в чём?       Гермиона расправила плечи. Или попыталась. Они тут же снова поникли. — Что это ничего не значит, — сказала она, голос дрожал сильнее, чем ей бы хотелось. — Что это… что бы это ни было между нами — просто забава. Отвлечение, вызванное близостью. Что ты можешь вернуться в камеру, а я — в свою жизнь, и всё будет прекрасно, чудесно и совершенно управляемо. Что мы обе просто… переживём, что снова не вместе.       Беллатрикс не шелохнулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул.       Грудная клетка Гермионы, тем временем, превращалась в нечто архитектурное. Треснувшее и полное строительных лесов.       Она продолжила: — Я хочу… я хочу, чтобы мы были честны друг с другом.       Пауза. Ещё одна.       Взгляд Беллатрикс был пристальным, не мигающим: — И если бы ты была со мной честна… что бы ты сказала?       Гермиона Грейнджер, серийная правдолюбка, почувствовала, как сердце забилось, точно снитч под эспрессо. Ладони вспотели.       Она обожала факты. Обычно она выдавала их с пугающим энтузиазмом. И всё же этот факт было всё равно что выплюнуть камень.       И всё же она смотрела. Смотрела в эти невыносимые, невозможные глаза. Видела тонкие коричневые крапинки, сияющие в них. И заговорила. — Я бы сказала, что люблю тебя.       Беллатрикс замерла. Просто замерла. Словно заклинание поразило её на полуслове, на полудыхании.       Гермиона заторопилась дальше, пока храбрость окончательно не испарилась: — И я не хочу больше продолжать эту — эту полужизнь, где мы притворяемся, что ничего не важно. Где я говорю себе: «ещё один раз, и мы остановимся». Где я ищу оправдания. Убеждаю себя, что это потому, что я пьяна, или устала, или потому что ты показываешь слишком много кожи, чтобы мой мозг функционировал. Я пыталась, понятно? Я пыталась рационализировать это. Засунуть в коробку, запечатать и зарыть в глубине сознания. Но ты — будь ты проклята — ты всё равно пробралась внутрь.       Беллатрикс, надо отдать ей должное, в обморок не упала. Однако выглядела она очень напряжённой.       Рот Гермионы не мог остановиться теперь, когда плотину прорвало. Она смутно осознавала, что жестикулирует слишком активно: — Ты у меня в голове. Ты в каждой грёбаной мысли, пока я бодрствую. И в большинстве снов. И я не знаю, как с этим справиться. Я не знаю, как справиться с тем, как сильно я тебя хочу. И не только так — хотя да, это тоже — но и всю тебя. Твой смех. Твои укусы. Твой гениальный ум. То, как ты споришь со мной по каждому поводу. То, как ты смотришь на меня, будто с удовольствием съела бы меня живьём. Ты во мне, как грёбаное проклятие, от которого я не могу найти контрзаклинание.       Беллатрикс моргнула. Раз.       Затем, очень медленно, она сказала: — Это… прискорбно.       Сердце Гермионы провалилось сквозь пол. — Не смей. — Она подняла палец. — Даже не вздумай превращать это в шутку. — Я и не превращаю, — сказала Беллатрикс, слегка задыхаясь. — Я просто пытаюсь не впасть в панику. — Ты? — Ты хоть понимаешь, насколько это неудобно? — Да, спасибо. Я заметила. — Я не создана для такого рода вещей, — сказала Беллатрикс. — Я умею чувствовать одержимость. Преданность. Похоть. Я не умею справляться с… этим.       Она сделала жест в воздухе, словно сама концепция любви была запахом, который она не могла определить. — А я думаю, что умеешь, — возразила Гермиона. — Я думаю, именно поэтому ты можешь делиться со мной своей магией. Именно поэтому ты не убила Рудольфуса той ночью. Ты могла. Но вместо этого спасла меня.       Беллатрикс издала странный полу-смешок, полу-стон.       Гермиона придвинулась ближе. Голос её смягчился: — Пожалуйста. Скажи это. — Нет. — Беллатрикс… — Или что? — Я уйду.       Повисла тишина. Не вежливая. Та, что перед грозой, когда воздух становится слишком резким и даже птицы замолкают.       Беллатрикс скрипнула зубами: — Ладно. Мерлин. Я…я тоже тебя люблю. Понятно? Я люблю тебя, и это ужасно, и я ненавижу это, и мне хочется проклясть себя каждый раз, когда эта мысль приходит в голову. Всё. Довольна?       Гермиона в буквальном смысле светилась, словно кто-то зажёг Люмос Максима прямо у неё под грудиной. — Да, — сказала она. — Может, перестанешь выглядеть такой самодовольной?       Гермиона улыбнулась так широко, что испугалась, как бы щёки не треснули: — Может, перестанешь жаловаться и поцелуешь меня? — Ты невыносима, — пробормотала Беллатрикс, но уже наклонялась.       Она толкнула Гермиону назад, пока та не упала на подушки с удивлённым смешком. Беллатрикс последовала за ней, устраиваясь между её ног. Она нависала сверху, волосы падали вперёд занавесом чёрного шёлка. — У меня был вполне рабочий план, знаешь ли, — сказала она. — Соблазнить тебя. Немного поиграть с тобой. Возможно, испортить тебя для всех остальных ведьм. Ничего личного, просто традиция.       Её взгляд скользнул вниз, остановившись на губах Гермионы. — Но тебе обязательно надо было быть такой грёбано гениальной, — продолжила она. — И искренней, и умной, и симпатичной. Теперь мне придётся вести себя прилично. Это просто… бестактно с твоей стороны. — Действительно…Как невежливо с моей стороны, — усмехнулась Гермиона. — Именно. — Ты та ещё стерва. — Ты тоже. Я была ужасно расстроена, когда оказалась в доме этого пещерного человека, знаешь ли. — Пальцы Беллатрикс легли на талию Гермионы, большой палец гладил кожу под краем футболки. — Я в основном пошла за Родом, потому что нужно было занять чем-то голову. Не могла перестать думать о твоей глупой мордашке. — Только о мордашке? — Ещё о паре вещей.       Беллатрикс усмехнулась, и тут Гермиона потянула её вниз за воротник блузки, и наконец-то, наконец-то, поцеловала.       Поцелуй был не нежным.       Он был всепоглощающим.       Было что-то головокружительное в том, как Беллатрикс прижималась к ней, беззастенчиво и настойчиво. В движении её рта, полного жара и голода. Гермиона вцепилась в неё, одна рука запуталась в волосах, другая скользила по спине, просто чтобы чувствовать рельеф мышц и напряжённый вызов.       Это было похоже на падение. На то, чтобы броситься головой вперёд во что-то неизбежное и совершенно небезопасное.       И, Мерлин, ей хотелось большего.       Беллатрикс пододвинула бедро вперёд, и Гермиона выгнулась ему навстречу, ловя трение, каждый нерв настроился на то, как соединяются их тела.       Ей потребовалось бы минуты две, чтобы кончить, прикинула она. Даже в джинсах. Но она мягко приказала телу взять себя в руки. Часть Вторая разговора, который она отрепетировала в голове, ещё не была произнесена.       Она чуть сдвинулась, чтобы взять Беллатрикс за подбородок, и отвела её назад.       Беллатрикс отстранилась на долю дюйма, брови сошлись в замешательстве. — Есть… — Голос Гермионы прозвучал разбито и прерывисто. Она прочистила горло. — Есть кое-что ещё.       Глаза Беллатрикс расширились: — Разве мы не наговорились на сегодня? — Это хорошая новость, — быстро добавила Гермиона. — Обещаю.       Беллатрикс оглядела её с глубочайшим подозрением, но всё же села на пятки. — И что же?       Гермиона приподнялась на локтях, колени обхватывали бёдра Беллатрикс. — Я только что очень долго разговаривала с Энди, — сказала она. — Она ввела меня в курс всего. Включая твоё текущее… административное затруднение. — А. Часть про то, что ни один квалифицированный волшебник или ведьма не желает вызываться добровольцем в мои надзиратели? — Да. Неудивительно, честно говоря. Ты тяжёлый гость. Ты… — Гермиона сделала неопределённый круговой жест рукой, — ну, ты. — Очаровательная? — Пугающая. — М-м. — И неуважительная. — Только к недостойным, — сказала Беллатрикс. — Которые, по твоим меркам, составляют подавляющее большинство страны. — И остального мира тоже. Я не делаю различий.       Гермиона покачала головой. Она вздохнула. Странно, как нервно она себя чувствовала. — Вообще-то есть один доброволец. — Кто? — Ты смотришь на неё.       Беллатрикс уставилась на неё ровно секунду, затем откинула голову и залилась смехом: — О, не говори глупостей. А как же твоя работа?       Гермиона ожидала такой реакции. Не смеха, который уколол сильнее, чем хотелось бы признавать, но скептицизма. Она попыталась принять своё лучшее выражение «Здравомыслящая-Ведьма-Которая-Всё-Обдумала». — Я не увольняюсь, — сказала она. — Я привела довод: ты уже жила здесь, под домашним арестом в доме действующего Министра. И Боунс это устраивало. Я дам Обет. Который запретит мне работать над рабочими вопросами или обсуждать их дома. Вообще.       Беллатрикс скрестила руки и изогнула бровь: — И ты ожидаешь, что я перееду в твой чулан?       Гермиона скривилась: — Нет, очевидно. Во-первых, моя квартира сейчас… непригодна для жилья. — Разрушена, вообще-то. — Да. Это, плюс, э-э, ситуация с одной спальней, означает, что твоё вселение вызовет… вопросы. — Скандально. — Вполне. Я не хочу возвращаться в дом родителей, но могу ускорить продажу и найти нам что-то другое, — сказала Гермиона. — Или — ну, Энди упомянула, что может подать прошение в Магический Закон, чтобы временно разморозить твой сейф, чтобы ты могла одолжить мне денег.       Вторая бровь Беллатрикс присоединилась к первой: — Значит, дело всегда было в деньгах, — сказала она с притворной обидой. — Я знала. Меня хотят обобрать.       Гермиона и бровью не повела: — Абсолютно. Я намерена обобрать тебя до нитки. — М-м. Я не против, — промурлыкала Беллатрикс, размыкая руки. — Если ты будешь обдирать с меня и другие вещи.       Щёки Гермионы слегка потеплели. Пульс бесновался. И взгляд, которым Беллатрикс смотрела на неё — частично ленивый, частично голодный — заставлял чувствовать, что её вот-вот проглотят целиком.       И всё же она собралась: — Это тоже в планах. — Хорошо. Потому что я люблю, когда меня грабят по-крупному. — Улыбка Беллатрикс была полна зубов. — Значит, ты хочешь, чтобы мы снова стали соседками? Прямо как в Хогвартсе? — Мы были сносными соседками. — Ты ставила будильник слишком рано. — Ты проклинала его. Дважды. — Он это заслужил. — Ты пыталась вырастить у себя в комнате Кусачий Куст. — Мерлин упаси, девушка хочет добавить зелени в интерьер. — Он пускает шипы в людей, Белла. — Умное растение.       Они уставились друг на друга. Гермиона попыталась, довольно безуспешно, подавить улыбку. — Расскажи мне о дополнительных преимуществах, — сказала Беллатрикс.       Гермиона прикусила губу: — Помнишь, о чём я тебя спросила? В тот день, когда ты рассказала мне о Клятве?       В глазах Беллатрикс мелькнуло воспоминание. Она слегка кивнула, наклоняясь ровно настолько, чтобы сердце Гермионы снова понеслось вскачь. Это было просто нелепо, как быстро она могла растаять от одного взгляда. Нелепо, потому что Беллатрикс любила её. Сказала это вслух, между прочим.       И вот она здесь, дрожит, как провинившаяся школьница на исповеди. — Я подумала, — начала она, проклиная пронзительный писк, в который превратился её голос, — что мы могли бы… изменить обозначение «соседки».       Беллатрикс остановилась. Всего в дюйме. Гермиона чувствовала жар её дыхания, видела, как расширились зрачки. — На какое? — спросила Беллатрикс.       Гермиона колебалась. Не потому что не знала слова, а потому что произнесение его превратило бы эту штуку в реальность без шанса на отступление. — Девушки, — выговорила она наконец. — Непублично, очевидно. Сомневаюсь, что Совет будет в восторге от такого развития событий. Но… мои друзья уже знают. И твои сёстры.       Беллатрикс склонила голову, и что-то неясное промелькнуло на её лице. Не совсем веселье. Не совсем шок. Гермиона не могла понять, собирается ли она рассмеяться или броситься головой в окно. Мгновение было похоже на долю секунды перед дуэлью: вспотевшая ладонь на палочке, мозг в ожидании боли, но, Мерлин, какой трепет. — Я не знаю, — сказала наконец Беллатрикс. — В последнее время ты вела себя крайне непокорно. Не уверена, что смогла бы быть с кем-то настолько непослушным. — Я умею выполнять приказы. — Вот как? — Когда они мне нравятся.       Беллатрикс издала довольный звук и прижалась ртом к горлу Гермионы, туда, где пульс зашкаливал за все разумные пределы.       Гермиона ахнула. — Какие приказы тебе нравятся? — прошептала Беллатрикс ей в кожу. — Я отвечу на твой вопрос, — выдохнула Гермиона, — когда ты ответишь на мой.       Это заслужило паузу. Беллатрикс отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Её глаза вдруг стали очень серьёзными, и это потрясло Гермиону сильнее, чем возбуждение. — Ты уверена?       Гермиона кивнула. Потом пожала плечами. Потом кивнула снова: — Да. То есть — нет, не совсем, потому что это безумие и, наверное, худшая идея в моей жизни, а я однажды запрыгивала на спину дракону. Но и… да. — Девушки, — повторила Беллатрикс, смакуя слово на языке, словно пробуя его на вкус. — Ладно. Но если ты разбудишь меня до семи снова, в этот раз я действительно совершу убийство.       Гермиона улыбнулась, беспомощно, безнадёжно: — Принято. Хотя если ты снова проклянёшь мой будильник, я трансфигурирую твою палочку в зубную щётку, как только ты её получишь. — Жестоко, — промурлыкала Беллатрикс. И когда она снова наклонилась, поцелуй был полным, в губы, тёплым и открытым.       Гермиона всхлипнула, жар скрутился низко и настойчиво в животе. Она опустилась с локтей и зарылась пальцами в затылок Беллатрикс, притягивая её за собой.       Она забыла о Совете, забыла о разрушенной квартире и обо всём, что не было этим.       Пока, конечно, Беллатрикс не отстранилась. Раздражающе. — Твоя очередь отвечать на мой вопрос, — прошептала она, губы касались губ Гермионы, жестокая провокация. — Ч-что? — Какие приказы тебе нравятся.       Гермиона сглотнула. Её разум заполнился множеством картинок. — О, — слабо сказала она. — Ты об этом.       Усмешка Беллатрикс была откровенно непристойной: — Да. Об этом.       Гермиона залилась краской. По-настоящему: шея, грудь, уши — всё. Из неё вышел бы славный термометр. — Я… — Пришлось прочистить горло. — Мне нравится — когда… — Мерлин. — Когда ты…       Живот предательски сжался. Мозг едва функционировал, жалкие крохи словарного запаса цеплялись за кору, пока остальная физиология вела себя так, будто она проглотила оголённый провод. — Когда я… что? — сказала Беллатрикс. — Используй слова. Ты же так любишь это делать.       Гермиона попыталась снова, дыхание сбивалось: — Когда ты…       Она не смогла продолжить. Раздался стук в дверь.       Беллатрикс закрыла глаза. Она уткнулась лбом в шею Гермионы с убийственным рычанием.       Дверь приоткрылась, явив Андромеду. С рукой, закрывающей глаза. — Я ослепну, если посмотрю? — спросила она.       Беллатрикс оттолкнулась от Гермионы и вскочила с кровати: — Я тебя точно ослеплю, если ты не свалишь немедленно.       Гермиона села, униженная до мозга костей.       Андромеда, как всегда, образец сдержанного раздражения, выглянула между пальцев, затем опустила руку, убедившись, что одежды всё ещё достаточно. — Фангбери у ворот, — сказала она, не смутившись взгляда Беллатрикс. — Ждёт тебя, Белла.       Не увидев реакции, она тяжело вздохнула: — У вас тридцать секунд попрощаться. Ни секундой больше.       И вышла.       Беллатрикс опустилась обратно на край кровати, повернувшись к Гермионе.       Всё в теле Гермионы кричало, чтобы она снова притянула Беллатрикс к себе и закончила то, что они начали. Она ненавидела прощания в любое время, а это было неприятнее большинства. — Полагаю, скоро увидимся, — сказала Беллатрикс, большой палец гладил щёку Гермионы.       Гермиона кивнула, проглатывая комок в горле: — Я всё устрою. Обещаю. — Я сделаю так, чтобы у тебя был полный доступ к моему сейфу. Найди нам что-то приличное. Никаких пастелей. Никаких соседей. — Просто чтобы было ясно — мы не въезжаем в склеп. — Сейчас делают очень приличные мавзолеи. — Нет, — твёрдо сказала Гермиона. — Окна обязательны. И сад был бы идеален, если уж шиковать.       Андромеда позвала снизу. — О, подожди. Чуть не забыла. — Гермиона выудила сложенный пергамент из заднего кармана джинсов. — Держи.       Беллатрикс взяла его, нахмурившись: — Что это? — Бланк развода. Лучше подать, пока Рудольфуса не уплыл в Азкабан.       Беллатрикс перевела взгляд с пергамента на Гермиону, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность: — Дорогая, я…       Гермиона протянула руку и переплела их пальцы, прежде чем та успела сказать что-либо ещё: — Просто иди. И будь паинькой с Министерством, ладно? Сейчас не время для твоих мстительных наклонностей.       Чёртовость Беллатрикс вернулась на место: — Когда это я не была паинькой?       Гермиона одарила её сухим взглядом, но он растаял в тот же миг, как Беллатрикс снова поцеловала её. Медленно. С отчаянной ноткой, от которой у Гермионы защемило в груди.       Андромеда позвала снова. Можно сказать, угрожающе. — Иди, — прошептала Гермиона в губы Беллатрикс, хотя каждая частица её желала обратного.       Беллатрикс медлила: — Ты придёшь за мной, если я всё испорчу? — Со всей своей законной яростью.       Беллатрикс кивнула и поднялась. Её пальцы соскальзывали с пальцев Гермионы один за другим, словно она хотела, чтобы та почувствовала их отсутствие ещё до того, как переступит порог.       А затем она исчезла.