Год и один день

Всë в ней вызывает отвращение. Бледно-молочная кожа и желтые волосы. Я кусаю щёку изнутри, чтобы не впиться ногтями ей в плечи и спину, пока протираю их влажной тряпкой. За такую оплошность в прошлый раз меня на два часа подвесили за большие пальцы. Закончив, откидываюсь назад в ожидании. Эти купания длятся часами. Время от времени её беспокоит сморщившаяся от воды кожа, но с этим не помогут ни я, ни тем более целитель. По счастью, это происходит не каждый день. Подобное сумасбродство не допустимо. Остальным в особенности претит её приказ вычерпывать и сливать воду прямо на землю вместо того, чтобы использовать её как-то иначе. А ванна у неё не маленькая — общинная лохань для стирки, вероятно, взятая в одной из деревень после Колодцев Дюмай. Она говорит, но я не слушаю. Я никогда не слушаю, ведь она не говорит ничего стоящего. Даже её сплетни пусты. Я не знаю тех, о ком она судачит. Как я слышала, она хороша только в одном: и оба молодчика мертвы, а она теперь клановый вождь. Айильский вздор. Обернувшись, она облокачивается на край купальни и взглядом ощупывает меня с головы до ног. Зеленые глаза задерживаются на синяках, оставленных на моих руках. Губы расползаются в злой усмешке. — Разве она не чудовище? — Отпечаток большого пальца темнеет на бицепсе, и она тянется к нему рукой. Я знаю, что лучше не дёргаться. — Или она так явно и глупо увлеклась тобой? Замечание застаёт врасплох, и лишь с трудом мне удаётся сохранить невозмутимое лицо. Я не могу в это поверить. Увлеклась? Скорее, помешалась. Я не отрываю взгляда от своих сжатых кулаков на обнаженных бедрах. Я бы не ходила в синяках, если бы не клятва. Даже сейчас она сдавливает и скручивает меня, стягивая кожу словно барабан. — А ты не заметила? Женщина всегда знает, когда её желают. Хотя… — хихикает Севанна, прерывая мои мысли. — Айз Седай никого не возбуждают, не так ли? Что за идиотка! Мне нет до этого дела. Краем глаза ловлю какое-то движение. Она вытаскивает маленький нож, которым я подрезаю и чищу ей ногти. Я тянусь за ним, и она, схватив меня за запястье, дëргает на себя и прижимает короткое изогнутое лезвие к моей щеке. Кончик впивается в кожу, и кровь струйкой сбегает с лица на грудь. Я тяжело сглатываю, но не смею и шевельнуться. — Я была бы куда добрее. — Лезвие скользит вниз по щеке к подбородку, оставляя тончайшую царапину. Кожа начинает зудеть. — Если порезать тебя, она разъярится? Или наоборот, изуродовав, я сделаю ей одолжение? Мне нечего ответить. Я чувствую, как кровь проступает в уже начатом порезе. Шрам вряд ли останется… скорее, сойдет за неделю. Как кошачья царапина. Она коротко смеётся и вкладывает рукоять ножа в мою раскрытую ладонь. Убить её было бы так просто. Она даже не способна направлять Силу. Одно неверное движение — и… что дальше? Куда я уйду? На мне нет одежды, вокруг одни айильцы. Дальше — чужая страна, скованная зимней стужей. Я провожу тупой стороной кончика ножа под её ногтем. Как её руки могут быть такими грязными, когда у неё столько нас в услужении.? Поразительно, что она еще не заставила нас лежать в её ногах, чтобы самой никогда не касаться земли. — Не дуйся. Сегодня сливаю ванну дольше обычного. По указке Севанны вычерпываю воду руками. Но работа не отвлекает от её нелепых домыслов, будто Терава чувствует ко мне что-то, кроме презрения. Знание столь же пустое, как и сама Севанна. Вернее всего, это просто ложь — чтобы ещё больше смутить и потрепать мне нервы той женщиной. Луч солнца пронзает сумрак её жилища и ползёт по полу. Уже поздно. Тревога точит затылок. Воды осталось больше четверти. Последние четыре дюйма самые трудные. Закончив, я сажусь на узкий край купальни. Поднимаю руку, чтобы рассмотреть занозу, впившуюся в ладонь. Поддев, пытаюсь сковырнуть её пальцем. Не поддаётся. С такой удачей я подхвачу заразу и снова навещу старую грымзу. Набрасываю робу через голову и тяну вниз. Севанна стоит в открытом проёме. Вскидываю ладони ко рту, чтобы заглушить крик. — Готово? Киваю и щипаю занозу, чтобы боль отвлекла от ярости, вспыхивающей при каждом её слове. Пропасть между тем, кто я есть, и тем, куда меня загнали, истощает. В последний раз, глядя в своё отражение, я увидела чужого человека — замученного и жалкого. Севана проскальзывает ко мне и касается пореза на щеке, оставленного её ножом. — Можешь идти. Но не забывай моё предложение. Не люблю, когда другие ломают мои вещи. — Спасибо, — слова застревают в горле, когда я склоняю голову в знак поклона. Живот скручивает от необходимости благодарить её за нанесённую рану. Еще мгновение она загораживает проём, а потом отходит, пропуская меня, всё с той же глупой самодовольной ухмылкой на лице. С заходом солнца опускается ночная прохлада. Обхватываю себя руками и прячу подбородок в свободный ворот робы. В такую погоду от него никакого проку. И мои прежние одежды от неё не спасли бы. Дыхание паром клубится над головой. Я ковыряю занозу ногтем. Ещё чуть-чуть, и можно вытащить. Ускоряю шаг. Мне нельзя бродить после заката. Проклинаю Тераву за то, что разбивает шатёр на краю лагеря. Она предпочитает одиночество. Одиночество — со мной. Не могу сдержать сдавленного рыка. Я отказываюсь верить, что тщеславная дикарка проницательнее меня. Не тогда, когда отпечатки Теравы повсюду на моей коже — она таскает меня куда попало, ставит на ноги, если поднимаюсь не так споро, сбивает с ног, если мешаю. Ни по какой другой причине. Когда я добираюсь до шатра, её там нет. Надеюсь, не потому, что она ищет меня. Со вздохом усаживаюсь на грубый ворох одеял, заменяющих мне постель. Без стеснения и до боли в челюсти зеваю всем телом, до самых кончиков пальцев. Её гамак выглядит гораздо удобнее, чем должен. Накидываю на плечи самое толстое из одеял и закрываю глаза. Не проходит и пяти минут, как она возвращается. Злится, но не на меня — иначе не смягчала бы шаг, заметив, что я сплю. Она расхаживает взад и вперёд, словно запертый в клетке зверь, однажды виденный мной в передвижном цирке — сгорбленная и рассекающая узкое пространство длинными шагами. Я приподнимаюсь и вскрикиваю, когда заноза напоминает о себе. Она резко оборачивается, раздражённая. Я встряхиваю рукой, пока боль не проходит. — Что с тобой на этот раз? — Ничего. — Прячу ладонь в рукав подальше от её взгляда. Она закатывает глаза и опускается на колени передо мной. Хватает меня за запястье и подтягивает мою руку к своему лицу. Поднимает глаза ко мне. В миг, когда наши взгляды встречаются, я понимаю. Столь знакомый голод, столь отчаянное желание. В её глазах, в том, как она пристроилась, чтобы касаться меня только рукой. От напора её взгляда, её близости, перехватывает дыхание. Рыча, она вдавливает ноготь в ладонь и разрушает момент. С шипением пытаюсь выдернуть руку, а она ввинчивает ноготь под занозу и надавливает с такой силой, что полдюйма занозы выползают из-под кожи. — Вот, — бормочет, отстраняясь как можно дальше. — Теперь-то малыш сможет заснуть. Я не засну. Не смогу заснуть. Я должна, но мысли не дают. В груди поднимается ненависть. Я вгрызаюсь зубами в одеяло, чтобы не издать ни звука. Эта сука была права. Я не знаю, что с этим делать.