Та, другая

Пару дней назад

Осень в Новой Англии заслужено называлась сказочной по мнению Косимы Нихаус. Эта пора года не просто приходила — она раскрашивала город в яркие и живые цвета, превращая его и кампус Бостонского университета в ожившую палитру какого-нибудь уличного художника. Воздух в районе университета был густым от смеси запахов: кофе из местной кафешки, жаренных каштанов с лотка на углу и влажной листвы на деревьях, чьи смыкающиеся над тротуаром кроны создавали красивую живую арку над главной артерией кампуса — Коммонвелт-Авеню. Кампус жил своей жизнью, лишь отчасти замечая это приглушённое осеннее великолепие: на лужайках студенты ловили тепло, пока могли, болтая с друзьями на пледах и обложившись конспектами, кто-то спешил на лекции, а кто-то держал курс на университетскую библиотеку. Было шумно, доносился смех и весёлая болтовня — все обсуждали грядущие важные мероприятия в жизни университета: кулинарной ярмарки и празднество дня каминг-аута с караоке и мастер-классами, на котором Нихаус планировала побывать. В самый разгар этой оживлённой красочной жизни и шла Косима, слегка подпрыгивая на ходу, будто её ботинки отскакивали от асфальта под звуки внутренней музыки. Внешность студентки была её личным манифестом — она хотела выделяться из толпы. Каштановые волосы Нихаус, сплетённые в десяток аккуратных дредов — не грубые и тяжёлые, а изящные живые шнурки, собранные на макушке в высокий, слегка небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, цепляющие солнечные лучи. На переносице Косимы в чёрной роговой оправе сидели очки, которые делали её взгляд одновременно умным и таинственным. Но главным акцентом были карие глаза… Поверх очков, с хирургической точностью и явным художественным замыслом, студентка выводила стрелки чёрной подводкой — не просто тонкие линии, а смелые, графические росчерки в духе древнегреческих фресок, которые удлиняли разрез глаз, придавая её лицу выражение вечной, немного насмешливой мудрости. Каждое движение и жест шатенки сопровождались тихим звоном и блеском: её пальцы, жестикулирующие в воздухе, были унизаны кольцами — грубыми и серебряными с резными узорами, местами потёртыми и практически антикварными; а в правой ноздре, словно дерзкая точка в её образе, поблёскивало серебристое тонкое колечко. Нихаус носила потёртую джинсовую куртку, на которую были нашиты разноцветные заплатки и значки со странными слоганами, длинная юбка в этническом стиле, обтягивающая бордовая футболка и лёгкий чёрный платок на шее, который выполнял исключительно декоративную функцию. На плече Косимы висела холщовая сумка, битком набитая книгами из библиотеки, пустым контейнером из-под фруктов и потрёпанным экземпляром пьесы из драмкружка, куда студентка пошла, поддавшись на уговоры своего близкого друга. По мнению сокурсников, шатенка слишком много времени уделяла практическим наукам, почти забывая про другие стороны университетской жизни, поэтому она с некоторым недовольством пошла на небольшое разнообразие и стала развивать в себе креативную и творческую жилку посредством театра. Рядом с Нихаус, идеально вписываясь в картину осеннего карнавала и растягивая шаги под стать прыжкам Косимы, шёл Феликс Докинз — тот самый творческий лучший друг, который взял на себя обязательства сценариста грядущей адаптации пьесы. Он был контрапунктом своей подруги, где студентка излучала солнечную, земную хаотичность, а парень нёс в себе аристократичную, отточенную театральность. Он был брюнетом с короткими, идеально уложенными волосами, которые своей глянцевостью отражали каждый луч света. Его тёмные глаза, всегда подчёркнутые тонкой, безупречной стрелкой чёрной подводки, казались больше и выразительнее, превращая каждый его взгляд в маленькое драматическое или саркастическое высказывание. Стройный и пластичный, Докинз двигался с лёгкой, немного жеманной грацией, как будто даже простой походке по университетской аллее предшествовали часы репетиций перед зеркалом. На нём была чёрная кожаная куртка, наброшенная на нелепо яркую футболку с пайетками, и узкие джинсы, а с его рюкзака свисали десятки значков — от радужных флагов до портретов культовых див. Феликс косо поглядывал на шатенку, деля с ней одну пару наушников на двоих, и сдерживал улыбку от того, как старательно Нихаус проговаривает реплики из постановки. Его цепкие глаза ненадолго задержались на неустанно жестикулирующих руках Косимы, а пухлые губы тронула улыбка. Он всегда замечал новые украшения подруги, иногда даже одалживал те, что могли подойти на его тонкие руки. Их разговоры всегда напоминали ручей: лёгкий, звенящий, игривый. Студентка часто ловила себя на мысли, как сильно она ценит вот такие вот совместные прогулки. В мире её друга всё всегда превращалось в увлекательную историю: иногда смешную, редко грустную, местами гротескную. С брюнетом собственный творческий хаос шатенки, который она часто воплощала за своими пробирками и микроскопами, обретал другую форму и смысл. Докинз был её живой обратной связью, самым честным свидетелем всех её успехов и провалов, и гарантией того, что ни один её день, даже самый провальный, не пройдёт незамеченным. — Так, стоп, — Феликс слегка сбавил громкость своего плейлиста, но наушник снимать не стал. — Уточни-ка детали кастинга-катастрофы. Почему, стоило мне не явиться всего на одно собрание, как мой телефон разрывается от звонков режиссёра-постановщика, который жаловался, что ты настояла на своей версии Бланш Дебуа? Ты вообще хорошо ознакомилась с пьесой? «Трамвай «Желание» я сам предложил поставить и не могу представить, чтобы что-то пошло не так. — Это была не «версия», а скорее интерпретация, — поправила Нихаус деловым тоном, но всё же почувствовала, как стыдливый румянец коснулся щёк. — Ты превратила пьесу в мюзикл, Кос, — голос друга звучал с ноткой безобидной насмешливости. — Ты изобразила Бланш, как трагическую диву золотого века Голливуда. Не так, как все привыкли её видеть. Если бы не щенячьи глаза брюнета, её нога никогда бы не ступила на сцену театра. Косима почти смирилась, что ей придётся прятать свои дреды под париками, носить ужасные пыльные платья и наносить тонны пудры на лицо… Столько жертв ради дружбы! — От меня потребовали импровизации, — напомнила студентка. — Я всегда предпочитаю точность абстрактным задачам. Возможно, я просто слишком сильно вошла в роль, как ты меня и учил: со всеми этими паузами и долгими взглядами в пустоту, — она запнулась, немного скривившись. Докинз выжидающе вскинул брови со знающей ухмылкой. — Ладно, теоретически, я могла начать петь, да. Не сдержалась, пару нот вырвалось. Притворяться кем-то на сцене — это одно, и совсем другое мирно изучать микроорганизмы, которых не нужно убеждать в том, кто ты есть. — Вырвалось? — рассмеялся Феликс. — Дорогая, ты, если я правильно понял, запела «I am a sister of mercy» в разгар монолога о потери Белль-Рива. Шатенка поджала губы, чтобы не вторить смеху друга. Она в деталях запомнила выражение лица режиссёра: сначала шок, потом неудачная попытка сохранить профессиональную вежливость, пока в глазах пылает ярость вперемешку с недоумением. Нихаус почти была уверена, что тот успел сто раз пожалеть, что повёлся на поводу у брюнета, выбрав её на роль Бланш. Режиссёр всё выступление пялился на Косиму так, будто она принесла на сцену живого опоссума. — Моя героиня была на грани! — студентка театрально прижала руку к груди, словно пережитый опыт сильно ранил её. — Но я уверена, что вошла в историю всех кастинг-катастроф за всю практику этого режиссёра. Ваша Бланш — вся из себя сплошная надрывная театральность. Зубы сводит. Я лишь хотела сделать её более интересной. Я учёная, не актриса. Зачем вообще я на это подписалась? Докинз обнял шатенку за плечи, по-братски чмокнув её в висок. Она не могла не улыбнуться этому привычному для обоих жесту. Только Феликс умел расслаблять Нихаус без лишних слов. — Боги, я бы отдал многое, чтобы лицезреть твоё выступление. Я восхищён, истинно. Ты обладаешь редким даром превращать профессиональные провалы в легенды, которые мы будем вспоминать за бокалом дешёвого вина из пакетика лет так в пятьдесят, Косима, — вздохнул друг с такой драматичностью, которую бы студентка никогда не смогла повторить. — Куда лучше, чем моё потраченное впустую сегодня время. У меня тоже не обошлось без очередной катастрофы. Брюнет всегда был спасательным кругом шатенки, как и она стремилась придерживаться этой роди для него. Докинз был удивительным человеком, которого Нихаус уважала и всячески оберегала. Он умудрялся быть одновременно и ранимым, и неуязвимым, вызывая зависть и восхищение. И всё же, Косима лучше всех знала, что все жеманные жесты Феликса — просто красивый панцирь, заглянуть за который тот позволял не сразу. И студентке было ужасно жаль, что друг снова наткнулся на парня, который не смог замотивировать его раскрыться. — «Любовь всей твоей жизни» оказался не таким, как ты ожидал? — с сочувствием уточнила шатенка. — Я думала, что ты говорил что-то вроде: «Этот парень в моём вкусе». — Он оказался фанатом портфельных инвестиций, — безупречная маска брюнета сменилась выражением глубочайшей скорби, граничащей с комедией. — Только представь себе полтора часа лекции о диверсификации активов. Я думал, что усну, уткнувшись своим красивым личиком в нетронутый фраппучино. — Зато, благодаря этому парню, ты узнал парочку новых для себя слов, — подтолкнула Нихаус Докинза в плечо своим. — Можно обращаться к нему за консультацией. У тебя всегда были проблемы с финансовым управлением. — Косима, — Феликс посмотрел на студентку с внезапной нежной серьёзностью, которая иногда пробивалась сквозь его шарж. — Только ты можешь найти оправдание человеку, который вместо комплиментов моей фигуре, осыпал меня фактами о блокчейне. Ты слишком добра для этого мира. Шатенка закатила глаза, качая головой. Она аккуратно поправила очки с усмешкой глядя на небо. Ей нравились его нежные краски, которых с каждым днём становилось всё меньше. Она не считала себя оптимистом, но всегда старалась найти что-нибудь хорошее в людях, которые её окружали. Нихаус никогда не делала поспешных выводов. — Может твой сегодняшний ухажёр просто пытался произвести впечатление? — предположила она, встретившись взглядом с другом. — Говорил о том, в чём обычно уверен, чтобы показаться тебе настоящим мачо? — Кос, уверенность — это когда ты заказываешь вино, не глядя в винную карту, а не когда ты цитируешь индекс Доу-Джонса, как любовное стихотворение, — фыркнул брюнет. — Теперь у меня новое правило! Свайп вправо, если в био его профиля есть нечто вроде: «Готов спорить о том, какой сезон «Американской Истории Ужасов» лучший». — Очевидно, что восьмой, — пожала плечами Косима. — Или третий. — Да-да, я помню, что Сара Полсон твоя любовь и властные женщины — твой Криптонит, — рассмеялся Докинз. — Но давай посмотрим правде в глаза: второй самый лучший. Путь от кампуса до квартиры студентки, которую она делила со своими сёстрами и племянниками был любимым маршрутом шатенки в компании Феликса. Он представлял собой неспешную сорокаминутную прогулку, где город постепенно сбрасывал с себя студенческий лоск, превращаясь в нечто более реальное, жизненное и обшарпанное. Друзья пересекли оживлённый мост, где ветер с залива хватал за полы куртки брюнета и заставлял браслеты на руке шатенки тонко позванивать, словно маленькие ветряные колокольчики. Они оживлённо беседовали, делились подробностями своего насыщенного дня, и совсем не обращали внимания ни на кого вокруг. Нихаус хорошо ладила с людьми и быстро находила к ним подход, но настоящим другом для неё был только Докинз. Он был даже больше, чем другом. Семьёй. Братом, которого у Косимы никогда не было. Свернув на тихие улицы, они прошли мимо ряда разноцветных викторианских домов, на ступенях которых тусовались подростки, мимо торговой лавки, где продавали любимые Феликсом старые виниловые пластинки, мимо дерева, на которое они, в порыве альтруизма, пытались повесить самодельный скворечник пару лет назад. Косима часто вспоминала тот их самый первый день, в который и началась эта крепкая дружба. Тогда она была студенткой первого курса, которая опаздывала на лекцию, поскольку не смогла сразу найти нужную аудиторию. Шатенка тогда врезалась в брюнета в коридоре факультета искусств, перепутав здания, выбив тем самым у него из рук папки с эскизами «Дегенеративного искусства», и первое, что тогда Докинз сказал ей, было: «Ты просто предзнаменование творческого хаоса». Она помнила скептический и немного критический взгляд Феликса, когда тот заметил в её руках тома учебников по химии и биологии, помнила, что подумала про парня, как о выпендрёжнике, поскольку тот был в узких штанах цвета пепельной розы, фиолетовой рубашке с цветочным орнаментом и красных кедах. Брюнет был настолько ярким, что Нихаус невольно предположила, будто единственная цель Докинза — привлечь как можно больше внимания. Однако, Феликс просто был собой. Он не притворялся творческим и ярким. Он таким был на самом деле. Парень не разозлился на Косиму, лишь дружелюбно предложил провести её до нужной аудитории, чтобы спасти других студентов от нападения и неудачного казуса в лице своей новой знакомой, и шатенка с благодарностью приняла его помощь. Затем судьба продолжала сталкивать их вместе снова и снова: столовая, библиотека, коридоры кампуса и залы смежных лекций… Брюнет принял это, как знак свыше, и первым попросил у Нихаус её контакты. Они нашли много общего, несмотря на то что были очень разными по своей натуре, и вот их дружба длилась уже пятый год. Косима хотела построить карьеру в области генетики, а Докинз мечтал стать сценаристом живого театра, чьи работы будут показывать на Бродвее. — Кстати, — пересекая очередной перекрёсток, осторожно заговорил Феликс. — Я вчера видел Шей. Недалеко от нашей любимой кофейни на Хантингтон. Она открыла курсы йоги и медитации, как я понял. Даже дала мне флайер на бесплатное пробное занятие. Цитата: «Мы поможем вам обрести внутреннее безмолвие» — это слоган на сайте Шей. Вычурно, на мой вкус. Студентка не изменилась в лице, лишь сложила руки на груди, пряча пальцы в складках куртки. Она коротко и сухо рассмеялась, но в смехе не было прежнего веселья. Внутреннее безмолвие… Да, её бывшая любила разбрасываться подобными фразочками, словно ставя людям непрошенные диагнозы, вынося приговоры. — Для Шей всегда было важно достичь какой-то безупречной и стерильной тишины внутри, — поджала губы шатенка. — А я оказалась просто шумом, который ей мешал. Боже, даже полгода спустя после разрыва меня эта тема сильно коробит. Нихаус сглотнула, пытаясь подавить в себе воспоминания. Из глубин её естества стал подниматься хорошо знакомый ей осадок — густой, холодный и липкий. В груди Косимы засело знакомое, сосущее чувство пустоты, будто кто-то взял и аккуратно вынул пару жизненно важных органов, оставив лишь холодное онемевшее пространство. Это была не острая боль, а тяжесть, будто на грудную клетку студентки положили плоскую бетонную плиту. — Прости, что поднял эту тему, просто хотел предупредить, если вдруг надумаешь наведаться в нашу кафешку. Хочу, чтобы ты была готова с ней столкнуться. С Шей у шатенки были самые длинные отношения, и она действительно верила, что эта очаровательная светловолосая инструкторша по йоге — та самая. Два года и семь месяцев — именно столько Нихаус обманывала себя, стараясь не замечать очевидного: они оказались слишком несовместимы. В висках остался лишь лёгкий, монотонный гул, заглушающий городские звуки. — Я это ценю, — искренне ответила Косима, опустив взгляд под ноги. Она подфутболила камушек, борясь с желанием задать следующий вопрос, но затем обречённо вздохнула. Это же её лучший друг, который никогда не осуждал студентку за эмоции. — Как она? В смысле, она выглядит довольной? — Скорее умиротворённой и довольной собой, — брюнет посмотрел куда-то вдаль. Он никогда особо не любил Шей, считая её чересчур самовлюблённой, но терпел её общество ради Нихаус. — Конечно, ей, вероятно, прекрасно живётся в своём собственном мире. Когда ты сам себе выносишь вердикт, объявляя другого человека «фоновым шумом», это, наверное, очень освобождает. — Самое гадкое было даже не то, что она ушла, — Косима рассеяно теребила пальцами кулон на шее. — А то, как она всё обставила. — Помню. Эта крашенная сучка расписала всё так, будто между вами никогда не было любви, а лишь удобство и привычка, — кивнул Докинз. Именно он потом месяцами реанимировал студентку после разрыва. — Носить резиновые тапочки дома — это привычка, а не быть в отношениях с человеком, который сам точно не знает, чего хочет. Ты бы не убивалась так, если бы Шей оказалась права. Желудок шатенки сжался в тугой, неспокойный узел. Глотать стало труднее. Слюна казалась вязкой. Воспоминание о словах Шей вызвало лёгкий спазм — тошнотворное чувство, будто её вынудили проглотить что-то несвежее, фальшивое, и теперь это отравляет её изнутри. — Слова Шей всё обесценили, — голос Нихаус против её желания звучал сдавленно от старой, но по прежнему живой обиды. — Каждый завтрак в постель, когда она болела. Каждую дурацкую открытку, которую я рисовала ей от руки. Каждую ночь, когда я выслушивала её переживания о будущем. Это было не любовью. Это было дружбой. Комфортом. Я почувствовала себя диваном, Фел, понимаешь? С которого она встала, отряхнулась и пошла искать свою «настоящую жизнь» и бабочки в животе. Обесценивание… Её самые нежные порывы, забота и время — всё это Шей одной фразой низвела до уровня удобного сервиса. Как будто Косима была не её девушкой, а одной из десятка подруг, чья работа состояла в создании приятного фона. Это уничтожило самооценку студентки в самом её основании. Шей всегда считала, что шатенка недостаточно вкладывается в отношения, недостаточно старается. Она часто упрекала Нихаус за какие-то привычки, винила, что Косима не умеет выражать свои чувства и мысли так, как ей надо, напоминала про какие-то неудачи так часто, что студентка начинала забывать себя настоящую и все свои достоинства. Шатенка винила себя, что была слепа, винила за нежелание отпускать и за страх перед мыслью, что от неё можно так легко отказаться. Итог был предопределён уже давно, но в него не хотелось верить. И что ждало в конце? В конце Нихаус осталась сидеть с ощущением, будто все её старания и чувства были надуманной фальшивкой. Это был самый коварный осадок. Шей, с её претензией на осознанность и истинность, поставила под сомнение саму суть Косимы. Студентка испытывала удушающий гнев на себя за то, что подсознательно поверила, будто не умеет любить «правильно», что вся её эмоциональность и яркость — просто шум, за которым скрывается пустота. Все эти сомнения грызли её изнутри каждое утро, пока шатенка с трудом не возвращала себе уверенность в собственной ценности. Если не для бывшей, то для своей семьи и друзей. С уходом Шей Нихаус смирилась, но те комплексы, которые остались после всего услышанного, Косиме приходилось прорабатывать и по сей день. Феликс, словно услышав мысли студентки, резко остановился и повернулся к ней. Его подведённые глаза пылали праведным гневом. Он, вероятно, жалел, что не выдернул все волосы на голове инструкторши по йоге, когда была такая возможность. Друг опустил ладони на плечи шатенки, немного сжимая их, чтобы выказать поддержку. — Послушай меня, Косима Нихаус, — брюнет гордо вскинул подбородок. — Ты не диван. Ты чёртов бродвейский мюзикл со спецэффектами, который снова и снова показывался лишь для Шей одной, пока у тебя были на это силы. Шей просто разучилась смотреть спектакли. Предпочла титры. А твои чувства были самыми настоящими из всего, что я когда-либо видел. Твоя бывшая оказалась слепа и глуха к целой симфонии. Ты правильно сделала, что отказалась остаться с ней друзьями. Она тебя отравляла своей глухотой. Всё, ты двигаешься дальше. А я подыскиваю нам новое кафе для посиделок. Нихаус посмотрела на Докинза, и комок в горле начал понемногу рассасываться. Гнев Феликса был её бронёй, его вера — противоядием от тех слов, сказанных Шей напоследок. Слова друга стали точками опоры Косимы, за что она вечно будет ему благодарна. Когда собственная реальность студентки была объявлена фальшивкой, брюнет вернул ей её подлинность. В его словах не было пустой похвалы, в них была конкретика и признание. Эта комбинация разрушала любое сомнение шатенки. Если такой проницательный и требовательный зритель, как Докинз, видел в её чувствах симфонию, значит они и были ей, а не дешёвым шумом. — Спасибо, — тихо выдохнула Нихаус. — Иногда мне кажется, что если бы Шей просто сказала «я хочу другого» или «я думаю, нам будет лучше найти счастье не друг с другом», было бы не так больно. Мы могли всё закончить по-человечески. — Её потеря, — пожал плечами Феликс и быстро чмокнул Косиму в лоб, обдав её своим сладким парфюмом, щекочущим нос. Студентка улыбнулась другу, и тот тут же скопировал её жест. В этот момент она чувствовала не только облегчение, она испытывала глубокую и тихую благодарность, которая физически ощущалась, как тепло в горле и желание крепко обнять стройную фигуру брюнета. — Пойдём, — Докинз галантно предложил шатенке свой локоть. — Позволь сопроводить тебя домой, пока не стемнело. Мне ещё нужно успеть в бар на смену. Если станет скучно, приходи. Адрес знаешь. Сделаю скидку на твой любимый коктейль. — Люблю тебя, — рассмеялась Нихаус и взяла Феликса под руку. — Знаю, — подмигнул друг и потянул Косиму дальше по улице. Оставшуюся часть пути они шли молча. Разговор не залечил старую рану полностью — такие шрамы остаются навсегда, но он снова напомнил студентке о важности собственных чувств и веры в свою правду. Шатенке важно было помнить, что есть человек, который знает её настоящую. Это осознание не стирало боль Нихаус, но давало твёрдую почву под ногами, чтобы идти дальше — звонкой, яркой и очень живой версией себя, вопреки всем, кто предпочёл бы, чтобы она была тише. Распрощавшись с брюнетом на крыльце, Косима зашла в старый многоэтажный дом из коричневого кирпича. Решив не пользоваться лифтом, она вбежала на третий этаж и направилась в сторону белой двери, попутно выуживая из кармана связку ключей с оранжевым брелоком мандаринки, который ей на 3D-принтере сделала племянница. Быстро справившись с немного заедающим замком, студентка вошла в полумрак прихожей, сняла куртку и не глядя повесила её на крючок. Квартира, каждый миллиметр которой был знаком шатенке до мелочей, давно впитала в себя все звуки улицы — от грохота грузовиков по утрам до смутного гула вечерней жизни. Воздух в ней был особым плотным коктейлем из запахов: воск от свечей, которыми Нихаус любила заглушать сырость, старые книги, лак для волос, которым пользовалась старшая сестра, и вечный утешительный запах недорогого травяного чая, который так любила младшая. Пространство квартиры было тесным, но не угнетающим, потому что каждый уголок рассказывал свою историю. Главной комнатой, как и в любой другой квартире, служила гостиная, где царил творческий и уютный хаос. Стены были почти полностью скрыты под слоями памяти: постеры с любимыми панк-группами, детские рисунки, пришпиленные поверх карты метро Бостона, зеркало в резной раме, увешанное яркими брошюрами и купонами на действующие скидки. Здешняя мебель — это наследие комиссионок и удачных находок на улице в день вывоза мусора. Диван с протёртой бархатной обивкой цвета горчицы, напротив него стол из светлого дерева, весь исчёрканный царапинами и пятнами от кружек, завален папками Косимы, счетами и яркой детской аппликацией. Здесь же были любимые студенткой книжные полки, сколоченные из неструганых досок, которые гнулись под тяжестью энциклопедий, собраний детских сказок и греческих мифов, потрёпанных романов и аккуратных глянцевых журналов о моде. На подоконнике в пластиковых горшках жили упрямые растения, а рядом мостился настоящий детский уголок с коробками мягких игрушек и наборы конструктора. В квартире было три небольших спальни: на каждую сестру по одной, но все ценили личные границы и пространство других. Студентка замерла в дверях гостиной, заметив сестру на диване. Их младшая сестра — Хелена, должно быть пошла с детьми на прогулку, а вот старшая — Сара — только-только вернулась с работы. Но что-то было не так. Шатенка всегда чувствовала все малейшие изменения в поведении своей семьи, поскольку знала Сару и Хелену лучше всех на свете. Даже воздух вокруг старшей сестры казался густым, как кленовый сироп, и Нихаус почувствовала, как её до этого весёлое и лёгкое настроение разбивается о него. Сара не просто сидела на диване, а скорее напоминала каменную скульптуру, что уже было важным маркером какой-то внутренней катастрофы в жизни сестры. Сара всегда казалась Косиме воплощением холодного и безупречного контроля под ширмой бунтарства, и вот сейчас этот контроль грозился дать огромную трещину. Её поза была неестественно прямой, словно на сестру натянули невидимый корсет. Идеальный макияж, который Сара не успела смыть с работы: аккуратный лоск, нежные тени и алая помада — лежал на лице, как маска, но под глазами сквозь слой консилера проступала синева бессонных ночей, а кожа на скулах была натянута и казалась прозрачной от напряжения. Сара почти не дышала — её грудная клетка только иногда позволяла себе короткие поверхностные движения. Пальцы с дорогим французским маникюром, сжимали мобильный телефон так, словно от этого зависела сама жизнь. Студентка нахмурилась, делая шаг навстречу сестре, но та словно и вовсе не заметила возвращение шатенки. В невидящих глазах Сары Нихаус видела настоящую бурю. Она распознала хорошо знакомую ей детскую панику, которую видела только в самых крайних случаях — когда их мать попала в больницу с тяжёлым диагнозом, когда у Сары обнаружилась беременность, и старшая сестра не знала, что с этим делать, когда пару лет назад Хелена родила двойняшек. Косима была уверена, что состояние Сары — это ужас загнанного зверя, который видит только один выход из ситуации, но и он пугает его. А ещё стыд. Стыд от того, что Сара не может сама справиться с какой-то проблемой. После смерти матери, которая подарила жизнь чудесным дочерям-тройняшкам — настоящему чуду, заботу о своих сёстрах взяла на себя Сара. Она была старше студентки на минуту и на две с половиной опередила появление Хелены. И всё же Сара ощущала на себе странный груз ответственности за своих сестёр ещё до того, как мать отошла в мир иной. Каждый раз, глядя на Сару или Хелену, шатенка смотрела на своё отражение, однако зеркало местами искажалось, лишь немного меняя черты лица. У старшей сестры был сильный и волевой характер, она была устремлённым лидером, бесстрашной героиней, которой Нихаус по-настоящему восхищалась. У неё были густые каштановые волосы, часто спрятанные под парики на работе, но всегда распущенные в родных стенах. Те же глаза, что у Косимы, тот же рот, нос, подбородок, и всё же её лицо казалось грубее, жёстче, чем у средней сестры или младшей. Хелена же была бледнее своих предшественниц, отчего имела странный и болезненный вид. Она с самого детства старалась отличаться от своих сестёр-шатенок, поэтому с начальной школы стала красить волосы в светлый и заплетать на ночь с десяток косичек, чтобы позже волосы мелко завивались. Хелену всегда называли странной: она громко смеялась, была грубовата и чересчур откровенна, любила поесть, но никогда не набирала веса из-за отличного метаболизма, увлекалась головоломками и шифрами. Она была свободолюбивой. Даже охмурила парня в баре и развела его на секс без защиты, чтобы забеременеть и родить без необходимости связывать себя какими-либо узами с мужчинами. Она не думала о последствиях или сложностях. Просто жила одним днём. На фоне обеих сестёр Нихаус казалась золотой серединой и, если иногда Сара и Хелена не могли найти между собой общий язык, они никогда не конфликтовали с Косимой, будто та оставалась святой и неприкосновенной территорией. Студентка была единственной из сестёр, кто смог продолжить учёбу после выпуска из старшей школы, была единственной, на кого в их семье сознательно сделали ставку. Иногда шатенке было за это стыдно, но Сара и Хелена никогда не говорили ей ничего против. Они надеялись, что хотя бы у одной из них будет нормальная жизнь: высшее образование, запланированный ребёнок в полной семье, достойное будущее, о котором будет не стыдно рассказать внукам. Нихаус сбросила сумку на пол и кинулась к сестре, опускаясь перед ней на колени. Она осторожно коснулась колен Сары, и та вздрогнула, лишь потом сфокусировав на Косиме растерянный взгляд. Неприятное чувство сжало горло студентки, из-за чего её голос стал низким и быстрым. — Сара. Что случилось? Что-то с клиентом? Тебя обидели? Говори! Или это Кира? Где моя племянница? С ней всё хорошо? Услышав имя своей шестилетней дочери, Сара судорожно втянула носом воздух. Её губы слегка дрогнули, пока глаза с огромным усилием встретились взглядом с глазами студентки. Сара забеременела в семнадцать лет, а родила спустя неделю после выпуска из школы, напрочь перечеркнув все планы на будущее. Она не хотела быть матерью, сколько шатенка её помнит, но, как только в руки Сары опустили маленькую малышку, Кира оказалась тем центром вселенной, вокруг которой стал вращаться мир старшей сестры Нихаус. Косима тоже обожала свою племянницу. Поскольку Сара часто пропадала на работе, заботу о девочке часто брали на себя другие сёстры. Однако, с рождением своих сыновей, Хелена не могла оказывать прежней поддержки, и студентка почти полностью занялась воспитанием малышки. Ради Киры шатенка была готова пойти на всё, испытывая нечто похожее на материнский инстинкт, хотя сама была далека от того, чтобы стать матерью. Во всяком случае не в свои неполных двадцать четыре года. — Кира, — повторила имя дочери Сара так, словно слышала его впервые. — Кира… — Сара, объясни, что случилось, — Нихаус взяла ледяные руки сестры в свои, ощущая напряжение в её тонких пальцах. — С начала. По порядку. Сестра выдохнула, сильно зажмурившись, и из её груди вырвалось нечто среднее между стоном и громким смешком. Она некоторое время собиралась с мыслями перед ответом, но никак не могла найти верные слова. — Мне предложили выгодный заказ. На грядущую неполную неделю. Начало работы в шесть вечера понедельника, конец — шесть вечера воскресенья. Загородный дом. Красивое и уединённое место, — Сара поджала губы. — Цена в два раза больше моего стандартного гонорара, Кос. В два, понимаешь? Это… Это почти вся сумма, необходимая для операции. И она выплачивается сразу. Плюс чаевые, если работа будет выполнена на должном уровне, — она замолкла, распахнув глаза. — Я смогу подарить Кире новую жизнь, как только она перенесёт операцию на сердце. Я так долго к этому шла. Так устала. Я обещала себе бросить эскорт, как только спасу жизнь Киры… Косима виновато потупила взгляд. Тема работы Сары не была новой, но каждый раз студентка ощущала неловкость за то, что её сестра вынуждена зарабатывать на жизнь торгуя собой. Шатенка не могла помогать Саре финансово, поскольку всё своё свободное время проводила с Кирой после занятий, но всё равно чувствовала себя паршиво. Проблемы с сердцем у девочки обнаружились несколько лет назад: она много раз попадала в больницу, находилась на жёстком контроле врачей, и всё равно пыталась вести нормальную жизнь. Она ходила в школу, занималась с Нихаус дома, проводила много времени со сверстниками на площадке под бдительным контролем Хелены… Но сердце Киры было бомбой замедленного действие, которое могло взорваться в любой момент. — Я думала, у тебя планы с Полом, — Косима наизусть знала всех постоянных клиентов сестры. Как и все образы, которые она использовала. — Он вроде хотел взять тебя на неделю в Канаду. Сара была настоящим Хамелеоном и мастером своего дела. Она одна имела больше десяти профилей на разных сайтах, которыми руководила Шивон — её «менеджер» — по поиску клиентов. Для кого-то Сара становилась Катей — немкой, имитируя акцент. Для кого-то превращалась в Мику — финку. Использовала образ наивной и глупенькой Кристал, если её нанимали богатенькие папики. Для более молодых парней становилась Элизабет. Если нужно было притворится пассией на семейном ужине, то её главной ролью была Элисон. Но для Пола она создала Рейчел — властную, холодную, немного жестокую и страстную стерву. Она играла роли, заставляя клиентов поверить в то, что они — исключительные, лучшие, по-настоящему любимые, и те продолжали снова и снова пользоваться её услугами. — Пол не успел забронировать моё время, — Сара покачала головой. — Это новый клиент. Для Пола не сыграет сильной роли моё отсутствие в его бизнес-трипе. Разве что, постель некому будет согреть. Но этот заказ… Это шанс для меня и для Киры. Я наконец смогу подарить нам свободу. Шанс спасти дочь и бросить ненавистную работу. Студентка хотела этого для сестры больше всего на свете. Она была многим обязана сестре, ведь именно Сара была главным источником дохода в их непростой семье. Своим телом, нервами и годами лжи сестра оплачивала их квартиру, учёбу шатенки, мелкие траты всех членов семьи, и Сара никогда не просила отдачи. Нихаус знала, что никогда не сможет вернуть долг в полной мере. — Тогда в чём главная сложность? — уточнила Косима. — Ты не выглядишь довольной или счастливой, даже, если это может быть твой последний заказ. — Мой клиент — женщина, — сестра разжала пальцы на телефоне и медленно повернула его экраном к студентке. — Имя не указано, но Шивон меня предупредила заранее. Посмотри на предложенную цену. Сумма просто оглушительна. Вряд ли эта клиентка нанимает эскортницу подальше от людских глаз на неделю, чтобы просто попить чай и поговорить о погоде. Я не знаю, чего она может потребовать за такие деньги и… — Ты никогда с женщинами не работала, — поняла шатенка, за Сару заканчивая фразу. Нихаус прекрасно понимала смятение сестры. Как та не знала, что значит любить женщин, так же и Косима не представляла тонкости в любви мужчин. Им просто было не дано. Студентка с юношества знала, что ей нравятся девочки, и Сара была первой, кому она призналась в своей ориентации. Вопреки страху, сестра поддержала её, и помогла немного консервативной Хелене так же принять выбор шатенки. — Я думала отказаться, — выдавила Сара, вытирая ладонью непрошенную слезу, оставившую тёмную дорожку туши на щеке. — Я не гомофобка. Ты же знаешь. Я поддерживаю тебя и полностью толерантна, но… Я просто не могу. Я спалюсь. У меня не получится. Я не знаю, как быть с женщинами. Господи! У меня была идиотская мысль: взять деньги у Пола вперёд, авансом, под будущие встречи, но он… Он не благотворитель, так что даже пытаться не буду. Он платит ровно за услугу. А эта клиентка предлагает фантастическую сумму. Разово. Словно выигрыш в лотерее. Нихаус видела, что мысли сестры мечутся, как птица в клетке. Она не может найти решения, не может придерживаться чего-то одного… Было бы намного проще забрать на себя часть ноши сестры, однако Косима просто не знала, как. — Сара, — она сжала руки сестры, пытаясь вернуть сознание последней в реальность. — Но, если ты не можешь выполнить работу, это не выигрыш. Это подстава. Ты подведёшь клиентку, Шивон, агентство. Твоя репутация пострадает, а ты знаешь, чем это чревато. — Я знаю! — Сара была на грани отчаяния. — Я сама себе это уже сто раз проговорила. Моя репутация — единственная ценность для Шивон. Я не могу потерять её… Эскортницы с плохой репутацией не больше, чем просто шлюхи, которые пускают на мясо. У меня же все клиенты проверенные и почти всегда постоянные. Но и отказаться я не могу! Глядя на цену, зная, что они означают для Киры… — сестра выронила телефон, и он глухо упал на ковёр. Она закрыла лицо руками, пряча всхлип. — Это невыносимо. Студентка не выдержала и порывисто обняла Сару. Она сама едва сдерживала слёзы, но не хотела ещё больше угнетать ту, которая всю свою жизнь жертвовала собой сначала ради сестёр, а потом ради дочери. Шатенка стала шептать бессвязные слова ободрения, укачивая в руках Сару, как некогда Киру, пока та беззвучно плакала ей в шею. Нихаус чувствовала, как её собственная душа рвётся по швам от бессилия и беспомощности… Постепенно всхлипы Сары затихли. Она осталась сидеть в объятиях Косимы несколько долгих секунд, в тишине, которую нарушал только слабый гул холодильника. Студентка сосредоточилась на дыхании сестры, всеми силами стараясь передать ей своё тепло и поддержку через простые и беспомощные прикосновения, пока Сара сама не отстранилась. Она вперила в шатенку взгляд, мокрый от слёз и немного потерянный, словно пыталась найти что-то в лице Нихаус, какой-то ответ на свой вопрос. Её взор ненадолго останавливался на дредах Косимы, её очках, пирсинге, как вдруг во взгляде Сары студентка заметила… Нет, не мысль. Скорее дикий, отчаянный проблеск идеи. Сара смотрела не на сестру, а на своё отражение, искажённое другим жизненным выбором. — Мы… — голос Сары стал тише, но в нём появилась странная звенящая напряжённость. — Мы ведь одинаковые. Совсем. Помнишь, как в пятнадцать мы менялись местами целую неделю, и даже Хелена ничего не заметила? — Помню, — осторожно ответила шатенка. — Но почему ты… — Никто не мог нас отличить, — не слушая Нихаус, продолжила старшая сестра. Её мысли умчались вперёд, обгоняя прежний страх от безысходности. — Никто. Даже учителя в школе. Опекуны. Для них мы — одно лицо. Одно тело. Просто в разных… упаковках. Брови Косимы поползли вверх, но она не успела задать свой следующий вопрос, ведь теперь уже Сара схватила её за руки. Проблеск идеи в её глазах кристаллизовался в нечто чудовищное и единственное возможное. Сестра смотрела на студентку не в панике, а теперь уже с лихорадочной и страшной решимостью. — А что, если… Я буду не я? — Сара не верила своим же словам. — Что, если вместо меня, пойдёшь ты? Глядя в полные надежды глаза сестры, помня о состоянии своей любимой племянницы и долге, который весел над ней мечом, шатенка уже знала, что сделает всё, что нужно, чтобы Сара получила свои деньги. Пока Нихаус будет притворяться ею всего неделю в компании женщины, которая явно знает чего хочет и как добиться желаемого, Сара сможет провести время с дочерью, ведь на самом деле она давно не оставалась с Кирой дольше, чем на пару дней подряд. Да и небольшой опыт игры на сцене у неё имелся благодаря Докинзу. Не так всё плохо… Верно?

***

Сейчас

(Понедельник)

***

Такси неслось по скоростной трассе, унося Косиму всё дальше от знакомого шумного хаоса Бостона в сторону туманных молчаливых холмов. Сидя на заднем сиденье в элегантном брючном костюме цвета хвои и нежно-голубой блузке без рукавов, студентка чувствовала себя не актрисой, готовящейся к самой главной и сложной роли в своей жизни, а контрабандисткой, перевозящей через границу запрещённый груз и зная, что на неё уже разослали ориентировку. Двигатель такси гудел однообразно, а мысли шатенки бились о черепную коробку, в такт немного поскрипывающего заднего колеса транспорта. Нихаус смотрела на проплывающие по ту сторону стекла фонари, и в них мерещились испуганные глаза сестры, улыбающееся беззубое лицо Киры, удивлённый голос Феликса, когда Косима предупредила, что её не будет в городе целую неделю… Студентка рассказала другу правду, и тот, после небольшой паники и истерики, согласился прикрыть её перед администрацией и режиссёром театра, но только, если та будет писать или звонить ему по несколько раз в день, чтобы брюнет убедился, что шатенка в безопасности и цела. Докинз тоже был близко знаком с Кирой и был для неё добрым дядей. Нихаус чувствовала себя ужасно, но не могла попросить водителя повернуть назад. Вместо этого она погрузилась в собственные мысли, кирпичик за кирпичиком строя уверенность в том, что поступает правильно. Убеждать себя она умела. Прежде всего, стоило отнестись к происходящему с юмором. Если бы Феликс сейчас был рядом, то обязательно пошутил бы о том, что это отличная практика актёрского мастерства, которого Косиме, очевидно, не достаёт. Пусть она будет играть не для нескольких десятков людей, а всего для одного человека, это не умоляет очевидного факта — грядущий спектакль самый важный в её жизни. Кира — самая высокая ставка. И что было бы, если бы студентка сказала «нет» на мольбу сестры? Сара поехала бы сама. И провалилась бы. Если бы не провалилась, то сломалась бы окончательно. Или же сестра не поехала бы вовсе, и тогда пришлось бы ещё долго откладывать операцию в надежде накопить нужную сумму до непоправимого случая. Шатенка не была наивной. Она видела все счета, за которые расплачивалась Сара, и Нихаус знала, что без чуда и помощи со стороны сестра может просто не успеть помочь дочери. Косима не просто согласилась помочь. Она приняла решение предотвратить катастрофу ценой некоторых моральных принципов. Что такое неделя? Всего семь дней. А что такое операция для Киры? Вся её жизнь. Её будущее. Это не простая арифметика или извращённая геометрия. Студентка меняла свою неделю на десятилетия жизни своей племянницы. Она меняла свой дискомфорт на её здоровье. Если подумать, это была самая выгодная сделка в мире. Шатенка должна была перестать думать о себе, как о человеке, и стать необходимым инструментом. Инструменту не бывает больно или стыдно за свою работу. Нихаус никогда не думала, что когда-нибудь лично испытает на себе все сложности жизни Сары. Да, то, что она сейчас делает, грязно. Да, унизительно. Да, она предаёт свои жизненные принципы, но сейчас эти принципы — роскошь. Сара делает это каждый день. У неё нет выбора. Косима хотела поступить так же, как сестра, запереть свою личность где-то в самой дальней комнатке своего сознания на неделю. Семь дней. И стать Рейчел. А Рейчел делает то, что должно быть сделано. Без рефлексии. Просто игра. Игры заканчиваются рано или поздно. Сара — её кровь, сестра, семья, зеркало. Она долгое время была главным защитником их семьи. Она не просила отдачи, просто молча несла свой крест, пока её сёстры строили свои жизни. Теперь же Сара не справлялась. Она просила студентку о помощи не ради себя, а ради своей дочери. Шатенка знала, что не смогла бы отказать. Не смогла бы позже смотреть в глаза племянницы, зная, что могла бы помочь, но отказалась. Помочь Саре и Кире — её долг. Нихаус судорожно выдохнула, прикрыв глаза. Стены её выстроенной уверенности стояли неровно, шатко, но они стояли. Косима предала происходящему иллюзию прочного основания. Внутри студентки всё равно было тошно и холодно, но теперь это было чем-то правильным. Это было чувство солдата, идущего на сложную, но нужную миссию. Шатенка открыла глаза, словив своё тусклое отражение в стекле окна. Всё те же дреды, те же очки, только костюм другой. Спектакль. Игра. Её ждут декорации и реплики. И Нихаус сделает всё возможное, чтобы заслужить овации. Когда такси свернуло на частную дорогу, Косима загнала истинную «себя» так глубоко, что почти поверила, что стала другим человеком. Должна была остаться оболочка, готовая выполнить работу. Автомобиль неторопливо продвигался по ухоженной гравийной подъездной аллее, окаймлённой высокими и стройными деревьями. Частный дом находился практически в лесу, в воздухе стоял острый аромат хвойной свежести и влаги, как если бы рядом находился какой-нибудь водоём. Затаив дыхание, студентка прильнула к окну. Дом возник не постепенно, а словно материализовался мгновенно — монолитный и абсолютно молчаливый, посреди расчищенного от леса пространства. Это был не архитектурный дворец из стекла, стали и тёмного полированного бетона, как ожидала шатенка, а скорее являл собой встроенную в пейзаж уютную классику Новой Англии из тёмного дерева. Огромные панорамные окна втягивали в себя угасающий свет и темноту леса, являя собой подобие ориентира для заблудшего путника. Весь дом светился изнутри ровным, приглушённым светом, не оставлявшим ни одного тёмного угла или неуютной тени. Такси замерло у широких низких ступеней, высеченных из дорогой древесины, и, прежде чем Нихаус успела взять себя в руки и даже подумать, что стоит открыть дверцу машины, массивная входная дверь из чёрного дерева бесшумно распахнулась. На пороге появилась хозяйка дома. И это появление было спектаклем в одном акте, которое тут же выбило из Косимы все мысли. Клиентка не выглянула и не вышла, она заняла пространство дверного проёма и крыльца своей безусловной и безмолвной властью. Студентка, судорожно сглотнув, и нацепив на себя вежливую улыбку, постаралась максимально плавно выбраться из машины, насколько ей только могли позволить каблуки, которые она не носила с самого выпускного. Но даже сейчас, стоя перед женщиной в самом лучшем наряде Сары, шатенка чувствовала себя не гостем, а экспонатом, доставленным на осмотр. Нихаус, собравшись с силами, подняла на хозяйку дома прямой взгляд. И, чёрт возьми, внешность клиентки была просто ошеломляющей, но не только в привычном смысле понятия красоты. Это было изящество острого и опасного лезвия, лишённого тепла. Подобные черты лица Косима могла видеть разве что на статуе какой-нибудь греческой богини: высокие скулы, прямой нос, чёткая линия бровей и… Абсолютное отсутствие какого-либо ожидания или приветствия. Ей было слегка за тридцать. Волосы цвета спелой пшеницы естественно завивались и густым каскадом падали на тонкие плечи, а глаза… Карие, глубокие, с золотистыми искорками. Однако их взгляд был отнюдь не теплом шоколада, а гладким полированным янтарём, вмороженным в лёд. Взор женщины скользнул по студентке от каблуков до кончиков дредов — быстрый, всеобъемлющий, оценивающий, и шатенка тут же пожелала провалиться сквозь землю. В глазах хозяйки дома не было любопытства к человеку, с которым планировалось провести неделю, а скорее была проверка товара на соответствие описанию. Клиентка была одета просто, но со вкусом, и Нихаус подозревала, что все вещи на её идеальной и высокой фигуре дизайнерские и баснословно дорогие: кремовые шёлковые брюки и тончайший серый свитер. Женщина стояла спокойно и гордо так, будто прохладный вечерний воздух буквально не смел коснуться её мраморной кожи. Блондинка не улыбнулась Косиме. Не кивнула. Она просто позволила своему присутствию стать единственным фактом, с которым студентке нужно было считаться. Шатенка боялась пошевелиться. Боже правый… Она буквально почувствовала то, что хозяйка дома пыталась донести до неё своим взглядом: клиентка не хочет развлечений, она хочет аудиенции, если не казни. На секунду Нихаус даже подумала заскочить обратно в машину, поскольку инстинкт самосохранения в ней буквально кричал об опасности, но Косима осталась стоять на месте. Ради Сары. Ради Киры. И тогда женщина напротив заговорила. Её голос был низким, ровным и идеально отчеканенным, без единой ненужной вибрации… И всё же, студентка была уверена, что уловила тонкую нотку французского акцента. — Дельфина Кормье, — произнесла блондинка. Это было скорее констатацией, нежели приветствием. — Проходите и располагайтесь. Я попрошу водителя занести ваш багаж в дом. Ужин уже на столе. Француженка плавно двинулась навстречу шатенке, но прошла мимо неё, словно её присутствие тут — данность. Кормье направилась сразу к водителю такси, не обернувшись на Нихаус и не дождавшись ответа, в полной уверенности, что её приказ будет исполнен. И Косиме, с её колотящимся сердцем где-то в горле, не оставалось ничего иного, кроме как подняться по холодным ступеням в освещённую и беззвучную пустоту дома. Ужин… Звучит безобидно. Но почему же студентка ощущает себя не просто десертом, а скорее главным блюдом в меню?