Три души Урсулы

— Сегодня ночью отряд Орлов снова разбил наш отряд, выстроенный у реки Солнечной, — тихо говорило радио, словно тоже уставшее от бесконечных битв. И Урсула тихо помешивала отвар, словно в такт радио. Раненые молчали, слушая его. Они с Урсулой не обсуждали того, что произошло. Она лишь каждый раз промачивала её палец, зашивая рану. Каждый раз промывала его. И дула на открытое мясо, чтобы так сильно больно не было. И глаза её горели таким же гневом, как глаза Матвея. Как вдруг тишина нарушается резким открытием двери. И Адель вздрагивает — она теперь каждый раз. — Ведьма, помоги мне с одним заклинанием, — начинает Горцовский, явно куда-то спеша, как вдруг осекается. И смотрит куда-то на Урсулу, всё смотрит. Как вдруг Урсула опускает глаза и видит. На ней тот самый тулуп. «Мы не можем точно сказать, кто убил Николая Гордеевича. Однако у нас есть подозрения, что это та самая ведьма, которая заморозила город своей магией и тем самым убила источник магии города — наши оборотни теперь не могут превращаться, когда захотят, а привязаны к полной луне. Сейчас ведьма разыскивается двумя самыми влиятельными кланами Солнечногорска». Какая-то захудаленькая газетёнка шестьдесят лет назад, но Горцовский помнил. Горцовский помнил и смотрел на Урсулу. А потом вдруг, хлопнув дверью, ушёл. И Адель видела, как Урсула тревожно глядела на закрытую дверь. *** Он пах всем человеческим, когда в другой день он зашёл в магазин и едва дышащий, подарил ей нарциссы. — Я слышал, это признак весны, — сказал он, не поднимая глаз, а потом вдруг поднял, и Адель окунулась в их голубизну — словно они и вправду из другого времени. Откуда-то из леса, когда ещё была весна. Она стояла ни жива ни мертва. Вокруг была война, умирали люди, а у неё расцветало сердце, когда он опускал глаза на её губы, и от того как тяжело вздымалась его грудная клетка, словно он долго-долго бежал по снегу. У него был легкий румянец от мороза и слегка растрёпанные волосы. И он вдруг начал говорить. — Я не знаю, что сказать. Я знаю только, что я чудовище и ты вряд ли даже дышать рядом со мной можешь, не боясь, — и он вдруг рассмеялся, и снова смех его звучал железно и пугающе. Адель и вправду сжалась, и его лицо что-то исказило. — Я знаю, как ты боишься волков. Птички всегда нас боятся. Он усмехнулся грустно, опустив глаза, будто самому себе. Так нежно, словно о чем-то вспомнил. А Адель ревновала его к каждому движению, обращённой не к ней. И у неё болело сердце — как же оно болело. — Прими мою весну. Ведь ты совсем как она, — сказал он, сглотнув тяжело и глядя куда-то вбок. И собирался уже идти в эту серость, в эту зиму, в эту смерть, разлитую повсюду, в бетонных клетках, как Адель вдруг робко окликнула его. И вдруг на секунду словно между ними поднялась ширма, и война отступила, и она увидела что-то всамделишное. Что-то настоящее, впервые что-то настоящее. Словно сквозь асфальт вырос цветок, и Адель снова опустила взгляд. — Я хочу показать тебе кое-что, — сказала она вдруг тоненьким голосом. И они вышли из магазина. Путь вместе был слегка сюрреальным — ей так сильно хотелось взять его за руку. Как бы он отреагировал? Думал бы, что она сумасшедшая? Или вздохнул бы порывисто и рвано? Вокруг пролетали пятиэтажки, разрушенные здания, почти стёртые от времени вывески магазинов, а они шли. На проводах сидели птицы, не боящиеся зимы. И поймать бы их, поймать, как время оказалось в ловушке Солнечногорска, но нет. И волки смотрят на птиц восхищённо, и волки забывают, что их назовут предателями, и волки смотрят на птиц так, будто они лучшее, что происходило в их жизнях. Она привела его на старый памятник великой отечественной войне — на огромный самолёт. Рядом стоял лётчик с протёртым носом. Это место хранило в себе свет всего города — она знала, что они приходили, чтобы протереть нос в надежде на то, что их желание исполнится. — Почему ты оказалась здесь? — спросил он. Будто бы это самое интересное, что он хотел узнать о ней. — Почему ты тут осталась? Как это произошло? Они будто знакомились, и их взгляды так и боялись соприкоснуться. Будто это было свидание в эпицентре взрыва, и между ними рождалась совершенно ненужная весна. Он держал её пальцы так близко к её, держал так близко, что Адель чувствовала, как её собственные дрожат. — Я сказала своему другу, что вы не заслуживаете смерти, только потому что им нужно лекарство, и он вогнал мне нож в сердце, — засмеялась она. После этого я и открыла портал. И мается былое в темноте, и мается былое в темноте. А он стоит перед ней распахнутый, с сердцем наружу, и Адель чувствует, как её всю проворачивает изнутри, как её тошнит, как её почти рвёт этими погаными бабочками, когда он одним движением отправляет волосы назад, как когда он поднимает на неё взгляд, и как двигается — а двигается он словно кот, гибкий и сильный. И смотрит, весь открытый, уязвимый, колючий, как электричество. Так вот какой он, если его открыть. Так вот какой он, если не смотрит на неё, как будто она на совершенно другой стороне. Не подходи, — говорит его взгляд тогда. Слишком сильная защита для слишком хрупкого сердца. Глупого предательского сердца. — Я бы ему кости переломал за это, — говорит он, и этот юношеский напор чувствуется сквозь злые слова, и это словно удар железа об железо — чувствуется и его кровь на языке, и то, какой он твёрдый и железный. И то, какой он внутри огненный, какой кипящий, словно лава. Обожжёт крылья, и ничего с этим не сделаешь. Адель чувствует — он на нерве, он дёрнется, если слишком сильно провести по открытому мясу на стороне, какой он к ней повёрнут. Она тоже вся шрамами наружу, и она чувствует, чувствует, как он сдирает с неё корочку, лишь бы болело меньше. — Он был отвратительный, слышишь? — говорит он исступленно, глядя ей прямо в глаза, словно ему во что бы то ни стало нужно было сказать эти слова. И Адель изломанно улыбается, словно её ударили прямо по лицу и всё лицо к чертям смяли. — Какая у тебя мечта? — вдруг спрашивает она, и это словно удар поддых. Словно отголосок той ненужной весны, которая могла бы быть, но которой совсем не существует. Тёмная январская ночь звучит как выстрелы, звучит как звук шагов солдатских ботинок совсем чужих солдат. И он такой юный, он вдруг такой юный, словно мальчишка — обещает победить всех её врагов, только бы она держала его за руку. — Весна, — улыбается он. — Я бы смотрел, как льдины ходят по реке, как маленькие острова. А потом бы поехал на море — туда, куда нас не отпускают. А потом он шепчет: — Я подарил бы тебе ещё цветов — самых разных. И они говорят о самолётах, пока что-то в очередной раз взрывается, пока птичье сердце Адель разрывается, и она наконец целует его, размазывая свой блеск по его губам. И он отвечает, он отвечает так порывисто, словно только и ждал этого. Он целует её, держа её лицо в своих руках так бережно, прижимая к себе и порывисто вздыхая. И целует, целует, целует, жадно и исступленно, и их зубы стукаются друг о друга, а она чувствует от него запах мороза. Они целуются так отчаянно, словно уже почти умерли, словно им осталось жить день. Целуются так, что совсем не остаётся воздуха. И их шрамы. Их шрамы тоже соприкасаются. И они даже не кричат — только вместе терпят эту боль, держась за руки. *** Это чувствуется как сраная пробежка по утрам в академии, когда она носится по городу, разнося лекарства — очередное чудо Урсулы. С каждым днём она кашляла всё больше, с каждым днём она всё приближалась к смерти, и Адель ничего, совсем ничего с этим не могла сделать. Мороз как обычно колол щёки, и как обычно Адель щебетала быстро и с каждым покупателем. — Слышала, вы на прошлой неделе переболели гриппом. Желаю вам скорейшего выздоровления. — Слышала, ваш сын в другом городе теперь. Желаю ему удачи! Она стала почти родной, и они отвечали ей тем же радушием. Они не знали, что это она виновна в том, что многие из них лишаются дома и обивают пороги мэрии, которая просто не знает, что делать. Тревожный звук сирены звучит почти постоянно, и по вечерам она бегает под него. Словно под музыку. Разговоры вокруг всё те же, и она почти не обращает на них внимания. Почти не слышит уже. Но тот разговор она услышала. — Слышали, сын Горцовских отправился в солдаты? — Да, совсем ужас. Уже и своих сыновей отправляют. И она бежит, глотая мороз. И она бежит, бежит, бежит. *** Когда он пропадает, она не знает, что делать. Она спрашивает его в заброшке, и те ребята, уже не такие крутые, как в тот день, говорят, что он пропал без вести, и весь мир словно качается у Адель перед глазами. И первое, что она делает — идёт к Горцовским. Горцовские не отвечают, ей никто не открывает. В тот день она совсем не может дышать. В тот день она мечется по магазину, совсем как птица. В тот день она даже не может зашить ни одной раны, хотя она приноровилась делать это даже без пальца, но в тот день она просто забыла, просто всё забыла. Когда он пропадает, она идёт в мэрию, но мэр только разводит руками, и говорит, что они делают всё, что могут. А за окном — взрывы, взрывы, взрывы. За окном плачущие люди и умирающие волки. За окном разводят руки власть имущие, и пропадают без вести чертовы волчата. И тогда Адель надевает свою форму. *** Она бы прошлась по лагерю, даже была бы она полностью слепой. Она помнила расположение лагеря — она не помнила, откуда, но она знала. Может, она с тем мальчиком по имени Марк рисовала его на уроке? И он говорил, что это лучший способ расположить войска? Может быть, но она не помнила. Она только знала, что она должна сделать. Она проходила мимо солдат, и никто не обращал на неё внимания. Все принимали её за свою — как и всегда, будто бы не было этого года, который она прожила в совершенно чужом городе. И она сразу слышит эту музыку — ту самую, которую слышала, когда отдавала воспоминания часам. Спросить бы у того мальчика, который крутится у неё в голове, про которого она помнила только, что он ударил её в сердце. Она проходит мимо солдат, мимо пленных, мимо орлов, которые когда-то составляли всю её жизнь. Её никто не останавливает, даже когда она подходит к шатру, где сидит главнокомандующий, и заходит в него, держа в руках факел. Они встречаются взглядами сразу — она и он, тот самый мальчик без лица, который вдруг его обрёл. Который вдруг обрёл плоть и кровь. И она почти сразу вспоминает — удар в сердце, удар в сердце, удар в сердце. И пропавший из её ладоней огонь. — Адель, — потрясённо шепчет он. Наверное, он думал, что она всё-таки умерла. Но нет, она не умерла. Всего лишь сбежала на другой край света — сбежала от предательства, сбежала от боли, сбежала от смерти. — Адель, — шепчет, а потом его голос вдруг набирает высоту. — Адель, возвращайся! И он плачет. Он плачет, даже когда она бросает факел, и эта чёртова палатка начинает гореть. Чертова палатка начинает гореть, а она всё ещё совсем его не помнит.