The Secrets We Kept

Одиннадцатый день тренировочного лагеря Шейн сидит на самом краю своей постели и смотрит в никуда. Лили наконец-то заснула, прижав к себе кролика. Дышит спокойно и размеренно, несмотря на то, как недавно категорически отказывалась идти спать. На часах девять вечера. Шейн пропустил ужин. Снова. Он измотан. Настолько, что тяжело даже просто думать о чём-то — ощущение, что все мысли превратились в кисель. Вот уже почти две недели, как днём он пропадает на тренировках, вечером занимается Лили и едва ли успевает отдохнуть между этими задачами. Одиннадцать дней он наблюдает, как Илья общается с Лили. Как Лили светится предвкушением, стоит ей увидеть Илью где-нибудь неподалёку. Как спрашивает во время каждого перерыва: «А когда придёт мистер Илья?» Как сворачивается калачиком возле него, слушая сказку на ночь — словно знает его всю свою маленькую жизнь. Наблюдает за тем, как идеально ведёт себя с ней Илья. Терпеливый. Добрый. Смешит её своим дурацким драконьим голосом и весьма изобретательным коверканьем незнакомых английских слов. Превращаясь в того, кем Шейн запретил ему быть. И самое ужасное — что теперь Шейн видит это. Видит — в чём отказал Илье. Илья мог стать хорошим отцом. Не просто хорошим. Прекрасным. Но Шейн отобрал у него этот шанс. Отобрал шанс у Лили расти в семье с двумя родителями. Отобрал это у всех них. Шейн прокручивает в голове ненавистные слова. Если ты хочешь сходить куда-нибудь, я могу с ней посидеть. Илья сказал это без задней мысли. Сейчас Шейн это понимает. Понимает это той частью своего мозга, что не измождена постоянным соблюдением дистанции. Не измождена страхом. Но во время разговора всё, что он услышал, — осуждение. Жалость. Намёк на то, что Шейну нужно сходить выпустить пар — тем способом, каким обычно пользовался сам Илья. Тебе реально нужно пойти потрахаться. Прозвучало неприятно. И Шейну неприятно до сих пор. Возможно, потому что Илья прав. Возможно, Шейн за это время стал таким зажатым, что с ним просто невозможно нормально общаться. Возможно, три с половиной года родительства, постоянных проблем с деньгами и неусыпного бдения превратили его в человека, неспособного принять чужую помощь. Ему претит показаться кому-то слабым. Он разучился доверять другим. Даже не может вовремя распознать, что кто-то просто пытается быть добрым по отношению к нему. Шейн прячет лицо в ладонях. Ему следует извиниться. Следует перестать отталкивать Илью. Но каждый раз, когда он пытается попросить прощения, слова застревают в горле. Мозг тут же напоминает, почему гораздо безопаснее продолжать соблюдать дистанцию. Безопаснее для кого, спрашивает тихий голос в его голове. Для тебя? Для Лили? Шейн не хочет отвечать на это.

⨳

Шейн приподнимает голову, когда слышит тихий стук в дверь. 21:17. Кто это может?.. Он открывает дверь. Илья стоит в коридоре. В руках у него — тарелка, накрытая фольгой, и банка имбирного эля. Они смотрят друг на друга. — Не видел тебя на ужине, — наконец выдаёт Илья. — Я подумал… возможно, ты голоден? — Я… Да. Я забыл поесть, — Шейну тяжело даётся это признание. — Я знаю, — Илья по-прежнему держит перед собой тарелку. — Тут курица и овощи. Ничего такого. Шейн забирает блюдо, на секунду задевая пальцы Ильи. Шейн изо всех сил делает вид, что не заметил, как мурашки побежали по всему телу от этого маленького касания. — И, — Илья протягивает ему напиток, — я помню, что тебе такое нравится. Нравилось раньше. Шейн смотрит на банку. Имбирный эль. Его любимый напиток. Такая незначительная деталь, но даже спустя четыре года Илья помнит об этом. — Спасибо, — тихо благодарит Шейн. Они по-прежнему стоят в дверях. — Могу я… — Илья кивает в сторону номера. — Я могу зайти ненадолго? — Нет. То есть да, — Шейн отходит в сторону: — Заходи. Илья тихо прикрывает за собой дверь, чтобы не разбудить Лили. Несколько мгновений смотрит на неё, поменявшись в лице. — Так крепко спит. — Сегодня был длинный день. Она много играла с другими детьми. — Это хорошо. Ей необходимы друзья её возраста. — Да. Наступает неловкая тишина. Шейн ставит тарелку на стол. Открывает эль. Делает глоток. Холодный. Идеальный. Как раз то, чего ему хотелось этим вечером, но о чём он даже не подозревал. — Илья, я… — начинает Шейн. — Прости, — одновременно с ним говорит Илья. Они оба замолкают. Смотрят друг на друга. — Ты первый, — предлагает Шейн. Илья качает головой: — Нет, ты. Шейн делает глубокий вдох. — Извини меня. За то, что я сказал раньше. Два дня назад. Ты просто пытался помочь, а я… сделал из мухи слона. — Ты просто устал. Всё нормально. — Ничего не нормально. Ты проявил о нас заботу, а я так некрасиво разозлился, — Шейн опускает взгляд, разглядывая свои руки. — И это уже не в первый раз. — Так ведь не всегда. — Но довольно часто. Они молчат. — Я тоже должен извиниться, — тихо вступает Илья, — за то, что сказал. Что тебе надо… с кем-то переспать. Это было неправильно. — Это правда. — Что? Шейн поднимает взгляд. — Я стал таким нервным. Постоянно напряжён. Раньше я… не знаю. Я таким не был. — Ты столько и не уставал, — парирует Илья. — На тебе трёхлетняя дочь, и ты ещё успеваешь работать полный день. Это не то же самое, как когда тебе беззаботные двадцать. — Всё равно. Я мог бы… — Шейн осекается. Начинает снова: — Ты просто предложил помочь. Я воспринял это немного иначе. В этом нет твоей вины. Илья приподнимает бровь: — Как — иначе? Предательство, которое я сам себе придумал. Ревность, от которой так сложно избавиться. Тот факт, что я всё ещё… Они стоят слишком близко друг к другу. Шейну следует отступить на шаг. Восстановить между ними безопасное расстояние. Но он не делает этого. — Она особенная, — переводит тему Илья, бросив взгляд на Лили. — Твоя дочь. — Да, это так. — Ты отличный отец, Холландер. Шейну больно от этих слов. — Я стараюсь. — И у тебя получается. Эти слова ранят — а ведь не должны. Шейн отводит взгляд. — Я вижу, как ты с ней обращаешься, — продолжает Илья. — Не выходишь из себя, даже если устал. Даже когда всё сложно. Ты ставишь её на первое место. Всегда. Не всегда, думает Шейн. Я поставил себя на первое место, когда решил не рассказывать тебе о беременности. Теперь я знаю это. Но не говорит ничего из этого. Только: — Спасибо. И снова наступает тишина. Но ощущается иначе. Не такая неловкая. Просто напряжённая. Словно в ней скрыты мысли, которыми они пока не готовы делиться друг с другом. Шейн смотрит на Илью. И будто впервые видит. Он изменился за четыре года. Черты лица стали острее. А он сам — взрослее. Самоуверенность дерзкого новичка сменилась на что-то куда более зрелое. Единственное, что осталось прежним, — глаза. Пронзительные светло-голубые глаза. Шейн понимает, что они оба, не отрываясь, смотрят друг на друга. Мир вокруг перестаёт существовать. Надо отступить. Попрощаться и выпроводить Илью за дверь. Удержать хотя бы оставшиеся крохи деловых отношений, которые Шейн так пытался выстроить между ними. Вместо этого он делает шаг навстречу Илье. Тот задерживает дыхание. — Холландер?.. — Шейн, — исправляет его Шейн. — Меня зовут Шейн. — Шейн, — произносит Илья так, будто делает это впервые. За много-много лет. — Что мы делаем? — Без понятия. Шейн наклоняется ближе и подмечает тот самый момент, когда Илья осознаёт, к чему всё идёт. Между ними считаные сантиметры. Шейн чувствует дыхание Ильи на собственных губах. Видит, как заполошно бьётся жилка на его шее. Это плохая идея, кричит голос в его голове. Чертовски плохая. Ты не можешь лезть к нему с поцелуями. Но его тело — иного мнения. Его тело помнит, чтó происходило за закрытыми дверьми в отелях. Их отчаянные поцелуи. И то, как Илья прикасался к нему — словно Шейн был кем-то важным. Рука сама собой ложится на грудь Ильи. Илья замирает. — Шейн,— шепчет он, — если в действительности ты не хочешь этого… Если ты снова оттолкнёшь меня, пожалуйста, сделай это сейчас. Прежде, чем я… Шейн целует его. Нежно. Осторожно. Совсем не так, как они целовались раньше. Илья глухо стонет. Мягко обхватывает ладонями лицо Шейна, и на мгновение всё снова становится простым. Никаких проблем. Никаких секретов. Никакой трёхлетней дочери — физического доказательства всей лжи, которую сплёл вокруг себя Шейн. Просто Шейн и Илья. Как было раньше. Как это могло бы быть сейчас. Мысль отрезвляет подобно ушату ледяной воды. Шейн отстраняется. Выдыхает: — Тебе лучше уйти. Илья растерянно смотрит на него потемневшими глазами: — Шейн? — Пожалуйста. Тебе пора идти. Я не могу… Это было ошибкой. — Правда? — Илья всё ещё держит лицо Шейна в ладонях. Поглаживая большими пальцами веснушки. Слишком нежно. — Потому что у меня сложилось иное впечатление. — Илья… — Поговори со мной. Пожалуйста. Что между нами? Я влюблён в тебя. Я влюблён в тебя с семнадцати. У тебя есть дочь, а ты даже не знаешь об этом. Я лгал тебе четыре года и теперь не знаю, как остановиться. Шейн не может заставить себя произнести ничего из этого. — Всё сложно, — говорит он вместо этого. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это всегда правда. Илья отпускает его. Делает шаг назад. Его лицо приобретает нечитаемое выражение. — Я понял. Всё сложно, — безэмоционально повторяет он. — Разумеется. — Илья, мне очень жаль. — Нет, всё в порядке. Я тебя услышал, — он отходит к двери. — Ты прав. Мне пора. — Подожди же ты… Но Илья уже открывает дверь. Замирает в проходе, так и не оборачиваясь. — Просто хочу, чтобы ты знал, Шейн. Для меня… это не было ошибкой. Но я принимаю тот факт, что ты можешь считать иначе. Потом он уходит, и Шейн остаётся стоять посреди своего номера. С бешено бьющимся сердцем. С пылающими от поцелуя губами. С взрывающейся от роя мыслей головой. Что я только что натворил? Он смотрит на Лили. Она спит. Не подозревая, что её папа только что поцеловал человека, являющегося её вторым отцом. Шейн падает на кровать. Берёт со стола имбирный эль. Делает большой глоток. И понимает: всё поменялось. Всё поменялось — радикально. Четыре года Шейн жил одной-единственной истиной: держать Илью на максимальном расстоянии. Это было правильно. Это было единственным способом защитить всех, кого это касается. Но сегодня… сегодня он увидел другую истину. То, как Илья смотрел на него. Тепло его рук. Боль в голосе, когда Шейн снова оттолкнул его. Для меня это не было ошибкой. Шейн обхватывает голову руками. Он так сильно хотел защитить Лили от отказа, от проблем, от отца, который мог не захотеть иметь с ней ничего общего. Но что — если он ошибался всё это время? Что, если единственным человеком, которого он в действительности защищал, был он сам? Защищал себя от разбитого сердца. Защищал свою гордость, лишь бы не признавать, что был неправ. Отстаивал право контролировать ситуацию, которая уже давно была ему неподвластна — с того самого момента, как он увидел результаты теста на беременность. Что я натворил? Шейн не знает. Всё, что ему сейчас известно, — больше так продолжаться не может. Он не может и дальше врать. Не может и дальше отталкивать Илью, хотя каждой клеткой жаждет стать к нему ближе. Не может и дальше делать вид, что Лили не заслуживает знать, что Илья — её отец. Что Илья не заслуживает знать, что Лили — его дочь. И как я скажу ему об этом? Шейн допивает имбирный эль и смотрит на спящую дочь. И впервые за четыре года позволяет себе на секунду представить этот момент — как говорит Илье правду. Она твоя дочь. Прости, что не сказал тебе раньше. Прости, что я был так чертовски напуган. Прости меня. Сама мысль о признании пугает его до чёртиков. Но ещё больше пугает то, что он может так никогда и не выпутаться из этой паутины. Что проведёт так всю оставшуюся жизнь. В разлуке. В невыносимой тоске. Во лжи. Наблюдая, как Лили растёт, не зная ничего о своих корнях. Шейн ложится рядом с её кроваткой. Смотрит, как она мерно дышит. Принимает решение. Не сегодня. Не завтра. Но очень скоро. Ему придётся рассказать Илье правду. Пока ложь не разрушила то малое, что есть между ними.