The Secrets We Kept

Двенадцатый день тренировочного лагеря Утро У Ильи никак не выходит сосредоточиться на тренировке. Его тело выполняет все упражнения на автомате. Жим лёжа, приседания, становая тяга. Но мысли витают далеко отсюда. Вернее — крутятся вокруг одних и тех же очень конкретных событий. Как Шейн поцеловал его. Как запутался пальцами в его волосах. Как горячо выдыхал ему в рот. Как смотрел на него. А потом запаниковал. Отступил. Тебе лучше уйти. Илья дёргает штангу резче, чем требуется. Где-то в другом конце зала Шейн работает с двумя его товарищами по команде. Деловитый. Сконцентрированный. Не позволяющий себе ни одного взгляда в сторону Ильи. После вчерашней ночи они больше не разговаривали. Илья и не знает теперь, что говорить. Было ли это ошибкой? Было ли чем-то большим? Повторится ли это в будущем? Или было секундным помутнением? — Розанов, у тебя всё окей? — Дейвис подходит к нему. — Ты пялишься на штангу уже полминуты. — Да. Всё ок. Просто задумался. — О Холландере? Илья, паникуя, слишком резко вскидывает голову. Дейвис ухмыляется: — Чувак, напряжение между вами не заметит только ленивый. — Что за бред? — Слушай, нормально, если ваши мнения по какому-то вопросу не сходятся. Но было бы здорово, если бы вы уже разобрались между собой. Командный дух, все дела. Илья в ответ молчит. Начинает новый подход. Но Дейвис прав. Напряжение между ними зашкаливает. Но Илья понятия не имеет, чтó с этим можно сделать.

⨳

После тренировки он поднимается к себе в номер, чтобы принять душ и переодеться. В дверь стучат. Илья идёт открывать и видит Шейна — уставшего и вдобавок на взводе. — Илья, я… — Шейн замолкает, начинает заново: — Мне срочно надо уйти на встречу с Моррисоном. Будем обсуждать стратегию на следующий сезон. Это минимум на два часа. — Окей. Я должен поставить секундомер или что?.. — Нет, я… — Шейн отводит взгляд. — С Лили должна была сидеть Сара, но она только что позвонила и сказала, что ей придётся уехать раньше, потому что их старший сын заболел. Мне больше некого попросить… Шейн берёт паузу. Переводит дыхание. — Можешь присмотреть за ней? Пожалуйста. Я знаю, что прошу слишком много. И что не имею на это никакого права после вчерашнего, но я в отчаянии, а тебе она хотя бы доверяет. — Могу. — Можешь? — Шейн несколько раз обалдело моргает. — Да. Я посижу с ней. Не проблема. — Ты уверен? Потому что если тебе неловко после вчерашнего… — Шейн, — Илья старается звучать вежливо. — Я присмотрю за Лили. Иди на своё собрание. Шейн расслабляется. — Спасибо. Правда. Она в нашем номере. Я приведу её. — Я сам за ней схожу. А ты иди к Моррисону. — Хорошо. Спасибо тебе. Номер 304. Я дождусь тебя, пока буду собираться. Шейн уходит практически бегом. Илья одевается. Пытается унять бешено колотящееся сердце. Два часа наедине с Лили. Всё в порядке. Вы много раз проводили время вместе. Всё будет отлично. Он стучится в дверь чужого номера. Шейн открывает. Лили стоит позади, подпрыгивая от нетерпения. — Мистер Илья! Папа сказал, ты поиграешь со мной! — Да, всё верно, — Илья улыбается. Шейн берёт свой ноутбук и блокнот. — Она уже пообедала. Если она вдруг проголодается, перекус лежит в сумке. Её надо уложить спать около трёх, удачи тебе с этим, потому что это всегда проблема… — Шейн, — Илья сжимает его плечо. — Мы тут справимся. Иди. Они пересекаются взглядами. Ощущая всю тяжесть невысказанного между ними. Шейн кивает и после этого уходит. Илья смотрит на Лили. Она улыбается ему в ответ: — Мы можем порисовать? — Конечно, малышка. Всё что захочешь. Лили раскладывает все принадлежности на столе. Болтает о том, как проходит день. Про детскую площадку во дворе отеля. Про девочку по имени Софи, которая умеет делать колесо. Про то, как папа разрешил ей съесть двойной десерт на обед. Илья внимательно слушает, кивает и поддакивает, хотя мысли блуждают далеко. Он думает о Шейне вчера вечером. О поцелуе. О том, как тот выглядел после: виноватым, жаждущим и до смерти испуганным одновременно. Думает о его молчании длиной в четыре года. О существовании Лили. О том, как факты раз за разом не сходятся друг с другом. В ответ на просьбу Лили он рисует крайне уродливую кошку. — Илья? — Да, малышка? Она сосредоточенно раскрашивает рисунок, высунув кончик языка от напряжения. — Ты скучаешь по маме? Вопрос застаёт его врасплох. — Иногда, — осторожно отвечает он. — Она… умерла, когда я был маленьким. Это случилось очень давно. — Ой, — Лили трогательно смотрит на него, — это так грустно. — Да. Грустно. Но это было давно. — У меня нет мамы, и мне часто говорят, что это грустно, — буднично заявляет Лили. Возвращается к раскраске. На сердце становится тяжело. — Твой… твой папа сказал, что вас только двое, да? — Ага. Ещё бабушка и дедушка. Они классные. — А что насчёт… — Илья старается звучать обыденно, — что насчёт твоей мамы? Она тоже умерла? Лили поднимает на него растерянный взгляд. — Я же говорила тебе: у меня нет мамы. — Но мама есть у всех, — Илья с трудом подбирает слова. — Кто-то же должен… Всегда есть мама и папа. Ну или две мамы. Два папы. — Папа говорит, что семьи могут отличаться друг от друга, — Лили терпеливо объясняет ему с таким видом, будто это что-то очевидное. — У меня есть только папа. Но я жила у него в животе. Мир Ильи содрогается. — Что ты сказала? — задушенным голосом спрашивает он. — Я жила у папы в животе, — повторяет Лили и показывает пальцем себе на живот: — Вот тут. Это бабуля с дедулей мне рассказали. Некоторые папы умеют такое делать. Не все. Но мой — умеет. Вдохнуть не получается. — Папа говорит, что когда я подрасту, он расскажет мне подробнее. Но я знаю, что сначала он носил меня в своём животе, а потом я родилась — и вот! — радостно заканчивает она. Илье с трудом удаётся собраться с мыслями. Шейн был беременным. Шейн выносил ребёнка. Шейн уже был беременным, когда исчез с радаров. В этот момент всё становится на свои места. Лето 2011-го. Лас-Вегас. Последний раз, когда они были вместе. Исчезнувший без объяснений Шейн. «Травма», которая выглядела слишком подозрительно. Четыре года затишья. Лили сейчас три с половиной. Господи. господигосподигосподи — Мистер Илья? — голос Лили доносится словно сквозь толщу воды. — Тебе плохо? Илья с трудом фокусирует взгляд. Смотрит на Лили. Видит. Её глаза. Бледно-голубые, как у него. Её улыбку. Похожую на улыбку Шейна, но есть в ней и что-то от Ильи. То, как она наклоняет голову, когда о чём-то думает. Как смеётся — громко и беззаботно. Она от меня. Осознание словно впечатывает его в борт со всей дури. Она — моя дочь. Шейн никогда не был с кем-то ещё. Шейн забеременел. От Ильи. И ни разу не обмолвился об этом. Четыре с лишним года — столько Шейн оберегал свою тайну. Позволил Илье поверить в то, что предал его. Позволил считать, что был кто-то ещё. Позволил Илье пропустить… всё. Первую улыбку. Первые слова. Первые шаги. Три с половиной года он был её отцом и даже не подозревал об этом. Его накрывает полярными эмоциями. Шоком — он всё ещё не может принять, что это правда. Радостью — она моя дочь, это прекрасное существо — моя дочь. Опустошением — я столько всего пропустил, меня не было рядом, я даже не знал. Яростью. Неукротимой, испепеляющей всё на своём пути. На Шейна. На вселенную. На самого себя — что не понял раньше. Её имя — Лили. Это буквально моё секретное имя. Как можно было не замечать очевидного? Но он ведь замечал. Её глаза. Неопровержимые факты. Всё. И предпочёл объяснить это иначе. Банальным совпадением. Потому что даже одна мысль о другом варианте было невыносима. Чересчур болезненной. Шейн скрывал её от меня. Три с половиной года. Лгал. Каждый божий день. Каждую нашу встречу. Каждый раз, когда я видел её. ЛГАЛ. — Мистер Илья? — в этот раз голос Лили звучит обеспокоенно. — Почему ты выглядишь таким грустным? Перед глазами всё расплывается. Слёзы. Илья плачет. Сидя перед дочерью. Моей дочерью. Она моя дочь — и даже не знает об этом. — Я, — голос срывается, — в порядке, малышка. Он не в порядке. Никогда он не был настолько не в порядке, как сейчас. Ему надо… обдумать всё. Переварить. Но Лили сидит рядом. Смотрит на него этими своими пронзительными глазами. Его глазами. Тревожится из-за него. Ей всего три с половиной, и она так хорошо понимает чужие эмоции. Такая прекрасная. Как Шейн, думает он. Она так похожа на Шейна. Эты мысль делает всё только хуже. — Можно я… — надломленным голосом спрашивает Илья, — обниму тебя? Лили не колеблется ни секунды. Забирается к нему на колени. Обхватывает своими короткими ручками его шею. — Объятья делают мир лучше, — серьёзным голосом выдаёт она, — так папа говорит. Твой папа. Шейн. Который врал мне. Который скрывал тебя от меня. Илья крепко обнимает Лили. Свою дочь. Это их первое объятие — теперь, когда он знает, что является её отцом. И оно для него — всё. И одновременно разрушает его до основания. Потому что это должно быть их тысячепервое объятие. Никак не первое. Он должен был обнимать её совсем крохой. Обнимать за каждый раз, когда она разбивала колени. Во время каждой сказки на ночь. Во время каждого «я люблю тебя». И ни одно из этих упущенных объятий уже не вернуть. Потому что Шейн не удосужился рассказать ему. Даже не дал ему шанса. Украл у него этот шанс. Он крепче сжимает Лили в объятьях. Пытается запомнить каждую деталь. Её вес на своих коленях. Клубничный запах её шампуня. То, как она тихо напевает какую-то мелодию ему на ухо. Его малышка. Его. Моя, набатом звучит в его голове. Она МОЯ, а он — прятал её от меня. Но не время расклеиваться. Не сейчас. Не перед ней. Так что он держится. Пытается вспомнить, как дышать. Тщетно.

⨳

Полчаса спустя Лили вернулась к мелкам и раскраскам. Илья сидит на краешке кровати, смотрит на неё, в то время как мысли в его голове вращаются как в центрифуге. Что мне делать? Что мне ДЕЛАТЬ? Поговорить с Шейном? Да. Определённо. А после? Адвокаты? Опека? Суд? Она моя дочь. Я имею право. Я мог бы… Но идея разлучить её с Шейном вызывает лишь тошноту. Он тоже её отец. Она любит его. И именно его называет отцом. Но он ВРАЛ. Целых ЧЕТЫРЕ ГОДА. Руки ходят ходуном. Нужно… нужно чем-то себя занять. Но хочется лишь разбить что-нибудь. Хорошенько проораться. Не при Лили. Милая, ни в чём не виноватая Лили даже не подозревает, что её мир может легко перевернуться с ног на голову. Она знает? Знает, что я её отец? Нет. Конечно, нет. Она же называет его мистер Илья. Относится к нему как к другу своего отца. Она точно не в курсе. Шейн и ей ничего не рассказывал. Осознание глубины предательства ранит ещё сильнее. Шейн не только скрывал Лили от Ильи, но и Илью — от самой Лили. Она имеет право знать. Имеет право иметь двух отцов. И я — я имею право быть одним из них. Илья вскакивает на ноги. Проходится по номеру. Снова садится. Кажется, будто он сходит с ума. Лили поднимает на него глаза. — Тебе плохо, мистер Илья? Ты странно себя ведёшь. — Я… — он пытается улыбнуться. — Я в порядке. Просто… размышляю. — О чём? О том, что твой отец врал мне все эти годы. О том, что ты моя дочь, а я даже не знал об этом. О том, сколь многое я пропустил и уже больше никогда не смогу наверстать. — О всяких взрослых делах, — говорит он вместо этого. Лили такой ответ более чем устраивает. Она снова принимается за рисунок. Илья проверяет время. 14:47. Встреча Шейна уже должна была закончиться. И потом… И потом Илья собирается… Что? Что я собираюсь делать? Он не знает. Единственное, что ему известно, — всё вот-вот изменится. Абсолютно всё.

⨳

15:15 Как и предупреждал Шейн — Лили категорически отказывается от дневного сна. Но в конце концов всё же начинает засыпать на ходу. — Я не устала, — бубнит она. — Я знаю, малышка. Просто позволь глазам немного отдохнуть. — Я закрою их только на минутку. Она сворачивается калачиком на постели. Илья накрывает её пледом и садится рядом. Наблюдает. Моя дочь. Эти два слова эхом раздаются в голове. моядочьмоядочьмоядочь Он протягивает руку. Гладит её по волосам. Таким же тёмным, как у Шейна, но слегка волнистым — как у самого Ильи. Её нос. Щёки. Руки. Она вся — Шейн и Илья вместе. Доказательство, что они были. Что-то невероятно прекрасное, но… О чём я даже не знал. Гнев снова затапливает Илью с головой. Но в этот раз даже сильнее. Необузданнее. Илья поднимается на ноги. Подходит к окну. Смотрит на улицу. Хочется кому-нибудь позвонить. Поговорить хоть с кем-нибудь. Но с кем? Точно не с отцом — тот едва ли помнит, кто такой Илья. Точно не с братом — тот воспользуется информацией против него. Может быть, со Светланой? Но придётся объяснять слишком много всего, он ведь тоже был с ней не совсем честен последние четыре года. Одиночество становится практически осязаемым. Наверное, как-то так чувствовал себя Шейн, когда сделал тест на беременность. Нет. Илья резко встряхивает головой. Он не будет ему сочувствовать. Не сейчас. Возможно, потом. После всего. Сейчас ему нужно сохранить этот гнев. Потому что только гнев держит его на плаву.

⨳

15:45 В дверь стучат. Сердце обмирает. Шейн. Заходит в номер, выглядя ожидаемо уставшим после длительного совещания. — Прости, что я так долго. Как вы тут? Он останавливается, замечает лицо Ильи и тут же бледнеет. — Боже, — голос Шейна падает до едва слышного шёпота, — что случилось? Что-то с Лили? Он проходит мимо Ильи в спальню, видит, что Лили спокойно спит, и заметно расслабляется. — С ней… всё нормально. Тогда что?.. Он разворачивается к Илье. Внимательно смотрит и тогда понимает. Осознаёт. Лицо Шейна искажается болью. — Илья… — Нам надо поговорить, — ледяным голосом перебивает его Илья, — СЕЙЧАС ЖЕ. — Что именно она тебе сказала? Как ты?.. — Не здесь, — Илья оглядывается на спящую Лили. — Пойдём куда-нибудь, где нас не услышат. — Да, конечно, — Шейн начинает суетиться. Достаёт из сумки радионяню, включает, ставит на тумбочку рядом с Лили. — У меня в номере, — объявляет Илья. Шейн кивает, тяжело сглатывает, бросает ещё один взгляд на Лили и затем выходит вслед за Ильёй в коридор. Спускаются они в тягостном безмолвии. Путь кажется бесконечным. Руки у Ильи трясутся. Он прячет их в карманы брюк. Шейн — белее простыни. Номер 122. Илья достаёт карту, открывает и придерживает дверь. Шейн входит внутрь, Илья следует за ним. Хлопок. Щелчок замка. И вся ярость, которую Илья копил в себе последний час, наконец… Вырывается на свободу.