The Secrets We Kept

Руки у Шейна трясутся не переставая. До номера 122 он идёт в полнейшем оцепенении. Так же оцепенело смотрит, как Илья открывает дверь. Затем на ватных ногах заходит внутрь. Теперь он стоит посреди чужой комнаты в то время, как его мозг вопит о приближающейся катастрофе. Он знает. Боже, он знает. Шейн понял это в тот самый момент, когда всмотрелся в лицо Ильи в своём номере: подавленность, ярость, боль от предательства. Должно быть, Лили случайно сказала что-то. Разве трёхлетний ребёнок может понять, какие вещи следует держать за зубами? Что именно она сказала? Как много он знает? Шейн сжимает телефон. Там открыто приложение с радионяней. Лили пока не просыпалась. Хотя бы она в безопасности. Хотя бы она пока не знает, какой вот-вот разразится шторм. Илья стоит к Шейну спиной. Смотрит в окно. Плечи напряжены. Тишина душит. Шейн решает попробовать: — Илья? — Не смей, — голос Ильи тише воды, — не смей обращаться ко мне по имени. Просто… Он осекается. Судорожно вздыхает. Шейн видит, как чужие ладони превращаются в кулаки. — Что она тебе сказала? — снова пытается Шейн. — Она мне рассказала, — голос Ильи по-прежнему пугающе спокойный. Английский — идеальный. Каждая фраза чётко выверена. — Что ты выносил её. Что она жила у тебя в животе. Что некоторые папы способны на такое. Сердце уходит в пятки. — Она сказала это так просто. Так беспечно, — плечи у Ильи дрожат, — словно это самая обыденная вещь в мире. — Илья, я могу всё тебе объяснить. — ПРАВДА МОЖЕШЬ? Илья разворачивается. Шейн никогда в жизни не видел его таким. На лице — красные пятна. Глаза тоже покраснели. Слезы струятся по щекам. Но не это разбивает Шейну сердце. А выражение, застывшее на чужом лице. Полное, абсолютное опустошение. — Ты правда можешь объяснить, — надломленно спрашивает Илья, — почему ты прятал от меня мою дочь ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА? — Я… — Почему позволил мне считать, что у тебя был кто-то ещё? Что ты меня предал… — акцент начинает хромать. — Что я ничего для тебя не значил? — Илья… — Можешь ли ты мне объяснить, почему я узнал это от НЕЁ? От ТРЁХЛЕТКИ, которая даже не… даже НЕ ЗНАЕТ, что я её ОТЕЦ? — Мне так жаль, — глаза начинает щипать от слёз. — Жаль, — Илья смеётся. Презрительно. Сардонически. — Тебе жаль. Да. Конечно, ТЕПЕРЬ тебе жаль. Он делает шаг навстречу Шейну. Потом ещё один. Шейн инстинктивно пятится, пока не упирается лопатками во входную дверь. Илья подходит вплотную. Так близко — что можно увидеть дорожки, что прочертили слёзы на его щеках. Увидеть, что челюсти сжаты так крепко, что, должно быть, это причиняет боль. — Знаешь ты, на что это похоже? Обнимать ребёнка, но… — Илья запинается, начиная испытывать трудности с английским, — даже не знать, что он ТВОЙ? Шейн разучился говорить. — Ты знаешь, каково это — петь ей колыбельную и думать, что это в первый раз, хотя должно быть в ТЫСЯЧНЫЙ? — Илья, пожалуйста. — Ты знаешь, каково это… — голос Ильи окончательно ломается, — вдруг осознать, сколь многое у тебя БЫЛО УКРАДЕНО? Что ВСЁ было украдено? Илья резко вскидывает руку и хватает Шейна за футболку на груди. Сжимает ткань в кулаке, вминая Шейна в дверь. Не грубо. Не сильно. А в полном отчаянии. Измученно. Шейн всё ещё стоит ногами на полу, но Илья словно пригвоздил его к двери. Костяшки сжимающих футболку пальцев побелели. — ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА! — между их лицами едва ли пара сантиметров. — Моя дочь! МОЯ ДОЧЬ! Три с половиной года… и ты даже не удосужился СКАЗАТЬ МНЕ ОБ ЭТОМ! Шейн поднимает руки, обхватывает запястье Ильи. Не для того чтобы оттолкнуть. Чтобы… удержать. — Прости меня, — виновато причитает он, — боже мой, Илья, мне так жаль. — Твоё прости, — сломленно продолжает Илья, — не вернёт мне… Он не заканчивает предложение. Сильнее сжимает в кулаке ткань. Весь дрожит. Шейн ощущает его дыхание на своей коже. Видит каждую сбегающую вниз слезу. — Ты УКРАЛ у меня, — Илья давится слезами. Он с трудом способен подобрать нужные слова на английском. — Ты украл у меня ВСЁ. Каждую минуту. Каждый первый раз. НАВСЕГДА. — Я знаю. — Ни черта ты НЕ ЗНАЕШЬ, — Илья повышает голос. — У тебя БЫЛО всё. Её улыбки, смех, первые слова. У тебя было ВСЁ, а у меня не было НИЧЕГО. НИЧЕГО! Шейн тоже плачет. — Прости, прости меня, Илья. — ПРЕКРАТИ! ПРЕКРАТИ ИЗВИНЯТЬСЯ! Он отпускает Шейна. Отталкивает от себя и отходит в сторону. Переводит взгляд на стену. И со всей дури ударяет по ней кулаком. Громко. Глухо. Болезненно. — ИЛЬЯ! — Шейн бросается к нему. — ХВАТИТ! Но кулак Ильи снова врезается в стену. Этого мало, чтобы пробить её, но достаточно, чтобы Шейн заметил, как трескается кожа и костяшки постепенно окрашиваются алым. — Илья, ХВАТИТ, ты вредишь себе! Илья прислоняется лбом к стене, упираясь в неё обоими кулаками. Оставляя красные следы. — Ну и хорошо, — шелестит он, — хорошо. Может, только этого я и заслуживаю. — Это не так, — Шейн тянется к нему. — Нет, Илья, пожалуйста. — Не прик… не ПРИКАСАЙСЯ ко мне, — Илья глотает буквы. Мешает русский с ломаным английским. — Нет… Я не могу. Я не могу. Он прижимается к стене и медленно оседает на пол. Хватается за голову. Тянет за волосы. — Я не могу, — шепчет он. — Я этого не вынесу. Это уже слишком. Шейн цепенеет. От того, как Илья ломается у него на глазах, рыдая на языке, который он не может понять. От того, как сердце человека, которого он любит — всё ещё, всегда, — разлетается на куски. Из-за него. Из-за его лжи. — Илья, — шепчет Шейн, — пожалуйста, дай мне… — Что? Объяснить? — Илья поднимает на него глаза. Он выглядит уничтоженным. Едва ли способен говорить. — Объяснить мне? Отлично. ОБЪЯСНИ. Почему ты лишил меня дочери? Почему позволил пропустить ВСЁ? ОБЪЯСНИ МНЕ ЭТО, ШЕЙН! На эти вопросы Шейн не способен дать ответ. У него просто не найдётся правильных слов, чтобы исправить содеянное. Но он должен хотя бы попытаться. Ноги его больше не держат. Он садится. Откидывается спиной на дверь. Смотрит на Илью. Тот по-прежнему сидит на полу, запустив пальцы в волосы. Тянет себя за них так сильно, что Шейн начинает беспокоиться, как бы он не навредил себе ещё больше. — Я испугался, — шёпотом произносит Шейн. — Мне было двадцать, я только что узнал, что ношу ребёнка, я понятия не имел, что мне делать. — ИСПУГАЛСЯ? — вскидывается Илья. — Ты испугался и поэтому РЕШИЛ? Решил, что я не должен об этом знать?! — Я не знал, что ты хотел… этого. — ТЫ ДАЖЕ НЕ СПРОСИЛ! — Илья поднимается. Начинает метаться по комнате туда-сюда, словно раненый зверь по клетке. — Ты даже не дал мне ШАНСА! Ты просто… просто ИСЧЕЗ! Его руки трясутся. Он скорее жестикулирует, нежели нормально говорит на английском. — Знаешь, сколько всего я упустил? — коршуном кружит над Шейном. — Первую улыбку. Ты её видел? Шейн кивает, не в силах выдавить из себя нормальный ответ. — И как это было? Была ли это улыбка до ушей? Или нет? Я НЕ ЗНАЮ! — голос Ильи срывается. — И я уже никогда этого не узнаю. Всё это — уже случилось. Первая улыбка — УКРАДЕНА! Илья начинает загибать пальцы. В панике. В отчаянии. — Первый смех — УКРАДЕН! Первые слова — какими они были? Я НИКОГДА ИХ НЕ УСЛЫШУ. Первые шаги — упала ли она? Поймал ли ты её? Я не знаю — потому что МЕНЯ НЕ БЫЛО ТАМ! Шейн ревёт. — Первый раз, когда она заболела, а ты сидел рядом всю ночь. И я ничем не мог помочь. Ведь меня не было ТАМ! — Илья вышагивает по комнате всё быстрее. — Первый день в детском саду — плакала ли она? Была ли испугана? Я НЕ ЗНАЮ ЭТОГО! Я НЕ ЗНАЮ НИЧЕГО О НЕЙ! — Прости. — Каждый момент, — Илья замирает; смотрит на Шейна, — ни одной секунды из этих потерянных трёх с половиной лет — УЖЕ НЕ ВЕРНУТЬ! Он начинает лупить себя руками по голове. — НЕ ВЕРНУТЬ! НЕ ВЕРНУТЬ! НЕ ВЕРНУТЬ! — Илья, хватит! — Шейн подползает к нему. — Прекрати вредить себе. — ПОЧЕМУ? — взгляд бешеный. — Ты сделал мне больнее. Ты сделал мне ГОРАЗДО больнее! Шейн застывает. Илья прав. Это ничто по сравнению с той болью, которую ему причинил Шейн. — Первый раз, когда она сказала «люблю тебя», — голос Ильи дрожит, — ты слышал это. Я — нет. Первый рисунок — был для тебя. Не для меня. — Илья… — Когда она впервые упала и звала папу на помощь, она даже не знала, что я тоже её папа, — Илья снова сползает по стене на пол. — «Мистер Илья» — она обращается ко мне так, словно я НИКТО! У Шейна начинается полноценная истерика. — Я знаю. Я знаю. Прости. — Одного «прости» недостаточно, — Илья качает головой. — «Прости» ничего не исправит. «Прости» не вернёт меня на три года назад. «Прости», боже, НЕ ИЗМЕНИТ НИ-ЧЕ-ГО. Он с трудом выстраивает предложения. Его речь — какие-то отрывки, сплошные эмоции. — И знаешь, что хуже всего? — Илья смотрит на Шейна. — Что я ОБНИМАЛ её сегодня. Я обнимал свою дочь, пел ей колыбельную, которую когда-то мне пела мама, и думал, какой это особенный момент: я впервые пою ей перед сном, — Илья берёт небольшую паузу и только потом продолжает: — Но это не было особенным для НЕЁ. Для неё это просто очередной дневной сон. Обычный человек, что поёт ей колыбельную. А для меня? Я должен был спеть ей уже ТЫСЯЧУ таких колыбельных. А не ОДНУ. Шейн задыхается от слёз. — И я думал, — Илья тоже снова разражается слезами, — я думал, какая же она красивая, какой прекрасный ребёнок. Гадал, на кого она может быть похожа. А потом я УВИДЕЛ. Я увидел мои глаза. Твою улыбку. Я увидел НАС в ней. И я подумал — я, наверное, схожу с ума. Наверное, выдаю желаемое за действительное, — он замолкает на секунду, — потому что я грезил о том, чтобы она была от меня, — повышает голос: — И она ПРАВДА от меня! Она ВСЕГДА была моей дочерью. И ты ЗНАЛ об этом, но никогда… Он не заканчивает мысль. Сидит на полу. Абсолютно разбитый. Шейн подползает к нему. Медленно. — Не надо, — Илья выставляет перед собой ладонь, обозначая дистанцию. — Не приближайся ко мне. Не надо. Я не могу. Если ты дотронешься до меня, я… Он начинает бессвязно частить что-то на русском. — Я тебя убью. Нет, я убью себя. Нет, нет, я не знаю… — Илья, ты меня пугаешь, — шепчет Шейн. — И ПРЕКРАСНО! — Илья снова переходит на английский. — Потому что тебе стоит меня бояться. Тебе стоит… Он осекается. Испускает дрожащий выдох. — Я так хочу ненавидеть тебя, — тихо говорит, даже не пытаясь маскировать акцент, — я так сильно хочу ненавидеть тебя. Ты заслуживаешь этого. Шейн кивает: — Я понимаю. — Но я не могу, — сипит Илья, — Я НЕ МОГУ, и это меня УБИВАЕТ, потому что ты… ты поступил просто ужасно, а я всё ещё… Илья замолкает. Он не собирается заканчивать это предложение. Просто не может. — Почему? — вопрос больше похож на мольбу. — Почему ты так поступил? Пожалуйста. Я хочу понять. — Я испугался, — повторяет Шейн. — Я знаю, это не тянет на оправдание, но это так. — Испугался ЧЕГО? — Илья повышает голос. — МЕНЯ? — Что это загонит тебя в угол! — голос Шейна на грани истерики. — Что я разрушу твою жизнь! Ты же сам сказал. Ничего серьёзного. Ты буквально сказал мне, чтобы я ничего не усложнял! — И поэтому ты всё РЕШИЛ за меня? — Илья вскакивает и снова принимается расхаживать по номеру. — Решил за меня, чего я хочу? Чего я не хочу? — Я не знал, что мне делать! — СКАЗАТЬ мне! — Илья нависает над ним. — Ты мог сказать мне: «Илья, я жду ребёнка», и позволить мне самому решать, чего я хочу. — Ты бы от всего отказался. — ДА! ДА! — Илья вскидывает кулаки. — Я бы от ВСЕГО отказался. От всего! От хоккея, денег, одобрения отца… ОТ ВСЕГО! ВСЕГО! — Это было бы неправильно. — ЭТО НЕ ТЕБЕ РЕШАТЬ! — кричит Илья. — Ты не… Ты не имеешь права решать, чем мне жертвовать. Это МОЯ жизнь. И МОЙ выбор! Шейн почти воет: — Я боялся, что ты возненавидишь меня. — За ЧТО? — За то, каким я оказался, — бросает ему в ответ Шейн. — За то, что я могу забеременеть! За то, что я такой неправильный! За то, что похерил всё! Илья останавливается. Вперяется взглядом в Шейна. — Ты считаешь, — голос Ильи становится подозрительно тихим, — ты правда считаешь, что я могу возненавидеть тебя за такое? За то, что ты способен выносить ребёнка? — Я не знаю. — Я тебя никогда не ненавидел, — яростно чеканит Илья. — Никогда. Ни за это. Ни за что-либо ещё. Он падает на колени перед Шейном. Не касаясь его, но оказываясь очень близко. — Я был в ужасе, — с горечью произносит Илья. — Из-за отца. Из-за брата. Из-за моей страны. Я так боялся всё потерять. Но я никогда — НИКОГДА — не ненавидел тебя. — Ты сказал мне не усложнять, — шепчет Шейн. — Потому что мне было СТРАШНО, — надреснуто говорит Илья. — Потому что я струсил. Потому я не мог. Я не мог сказать… Он осекается. Закрывает глаза. — Никогда это не было для меня просто развлечением, — наконец продолжает. Тихо. — Никогда, и ты прекрасно ЗНАЛ об этом, Шейн. Ты знал. Да, Шейн знал. В глубине души — он это знал. Но ему тоже было страшно. — Я защищал её, — предпринимает последнюю попытку Шейн. — ОТ КОГО? — Илья распахивает глаза. — От её собственного ОТЦА? — От твоего отказа! От твоей ненависти к нам! — ТЫ НЕ ИМЕЛ ПРАВА РЕШАТЬ ЗА МЕНЯ! Слова раздаются эхом в маленьком номере. Следом наступает тишина. Слышно только их заполошное дыхание. — Я думал, — Шейн начинает едва слышным голосом, — я думал, что если скажу тебе о беременности, ты окажешься в клетке. Будешь чувствовать себя обязанным. И в итоге, в конце концов, ты возненавидишь нас. Меня. Что Лили придётся расти со знанием, что её отец отказался от неё. — Поэтому вместо того, чтобы сказать мне, — пустым голосом подытоживает Илья, — ты предпочёл, чтобы она вовсе не знала своего второго отца. Это действительно кажется тебе наилучшим решением? Шейн прикрывает глаза. — Нет. Не кажется. — Единственным, кого ты защищал, — был ты сам, — цедит Илья, и каждое слово кинжалом вонзается Шейну в сердце. — Не её. Не меня. Только себя. От боли. От отказа. От ДОВЕРИЯ ко мне. Шейн не осмеливается спорить. Потому что согласен с Ильёй. — Ты прав, — шёпотом признаётся Шейн. — Ты прав. Я защищал себя. Я был напуган, я поступил эгоистично, я украл у тебя всё. Я знаю. Я ЗНАЮ, Илья. Илья молча сверлит его взглядом. — И я, — Шейну с трудом удаётся говорить, — я не знаю, как это исправить. Я даже не знаю, могу ли вообще это как-то исправить. — Не можешь, — Илья поднимается. Отшатывается от него. — Всё кончено. Три с половиной года — бесповоротно утеряны. Их нельзя вернуть назад. Уже никогда. Он отворачивается к окну. Молча. Шейн продолжает сидеть на полу. Уничтоженный. — Но может быть, — не поворачиваясь, продолжает Илья, особенно внимательно контролируя свою речь. Но эмоции всё равно просачиваются. — Может быть, у нас получится что-то лучшее. В будущем. Ради Лили. — Конечно, — тут же отвечает Шейн, — конечно. Всё что угодно. Всё что ты захочешь. — Я хочу, — ломко произносит Илья. — Я хочу быть её отцом. Взаправду. Не мистером Ильёй. Не другом её отца. Её папой. — Хорошо. — Я хочу проводить с ней время. По-настоящему. Не просто урывками. — Хорошо. — Я хочу, — в этот момент Илья поворачивается, он по-прежнему выглядит разбитым. — Я хочу, чтобы ты никогда — НИКОГДА! — не врал мне. Насчёт неё. Насчёт чего бы то ни было. — Я не стану, — уверяет Шейн. — Обещаю тебе, Илья, никогда больше. — Потому что если ты хоть раз солжёшь мне… — низким, опасным голосом сообщает ему Илья. — Если ты попытаешься забрать у меня дочь, я буду бороться. Я найму адвокатов. И я выиграю. Угроза повисает в воздухе. Шейн лишь кивает: — Я понял. — Уверен? — Илья подходит ближе. — У меня есть деньги. Я могу обеспечить ей лучшее детство. Огромный дом, отличная школа, стабильность. Это будет неоспоримым плюсом в суде. Потому что у тебя с этим явные проблемы. Сердце пропускает удар. — Ты угрожаешь лишить меня опеки? — судорожно выдыхает Шейн. — Я лишь говорю, — ледяным голосом чеканит Илья, — что тебе следует усвоить: она МОЯ дочь. И ты не имеешь права забирать её у меня. — Я не собираюсь этого делать! — Я буду бороться, Шейн. Я приложу все усилия. И не потому, что хочу навредить Лили. Или тебе. Но если ты поставишь меня перед выбором — быть её отцом или позволить тебе снова забрать весь контроль… Он замолкает. — Я выберу Лили. Столько раз, сколько потребуется. Всегда. Шейна знобит. — Я бы никогда… Я хочу сказать, я не стану препятствовать, даю тебе слово. — Тогда мы сможем как-то решить наши проблемы, — голос Ильи становится теплее. Но лишь на пару градусов. — Вместе. Ради неё. — Вместе, — эхом вторит Шейн. Радионяня оживает. — Па-ап? Это голос Лили. Сонный. Растерянный. Всего лишь одно слово. Просто зовёт Шейна. Но Илья вздрагивает, как от выстрела. Его лицо в этот момент… Шейн вблизи видит, как новая волна разочарования накрывает Илью. Она звала не его. Она не знает, что может позвать и его тоже. Потому что не знает, что у неё есть второй отец. — Мне надо наверх, — тихо говорит Шейн. Отступает к двери. — Подожди. Шейн оборачивается. Илья стоит, выставив руку перед собой. Костяшки разбиты в кровь. На лице — полнейшее опустошение. — Я иду с тобой. — Илья, тебе не… — Я иду с тобой, — твёрдо повторяет тот с ярко выраженным акцентом. Несмотря на дорожки невысохших слёз на щеках. — Она моя дочь. И я хочу быть там. Шейн коротко кивает. — Да, ладно, хорошо. Пойдём вместе. Они проделывают обратный путь в полном молчании. Шейн слышит, как дышит рядом с ним Илья. С надрывом. С трудом. Видит, как тот разминает раненую руку. Роняя капли крови на пол. — Илья, твоя рука… — Мне плевать. — Тебе надо… — МНЕ ПЛЕВАТЬ, Шейн, — Илья останавливается посреди коридора. — Моя рука может подождать. Моя дочь — нет, — отрывисто говорит он. У Шейна ноет в груди. — Я скажу ей. Скоро. Мы скажем, что ты её… — Папа, — Шейн видит, как у Ильи снова начинают блестеть глаза. — Мы скажем, что я её папа. Скоро. — Да. Обязательно. — Пообещай мне. — Я клянусь. Они продолжают шагать.

⨳

Шейн трясущимися руками открывает дверь. Илья заходит сразу за ним. Он находится настолько близко к Шейну, что можно услышать его прерывистое дыхание. Можно чувствовать напряжение, волнами исходящее от него. Лили не в кроватке. Она стоит посреди комнаты, заплаканная, прижимая кролика к груди. — ПАПА! — всхлипывает она. Срывается к нему. Обхватывает за ноги, обнимая под коленями так крепко, что Шейн едва не теряет равновесие. — Ты ПРОПАЛ! — она впадает в истерику. — Я проснулась, а тебя НЕ БЫЛО! Шейн становится на колени и обнимает её. — Прости, малыш. Прости. Я просто ходил на ресепшн. — Я так ИСПУГАЛАСЬ! — воет она ему в плечо. — Я думала… я думала, ты бросил меня! — Нет, конечно, солнышко, я никогда тебя не брошу. Никогда. Шейн сжимает дочь в крепких объятьях. Начинает укачивать. Шепчет успокаивающие слова ей в волосы. Подняв глаза, он видит Илью. По-прежнему стоящего у входной двери. И его лицо… Господи, какое у него сейчас лицо. Словно он наблюдает за чем-то, частью чего должен быть, но чувствует себя лишним. Словно незнакомец, подглядывающий за ними через стекло. Потому что так и есть, думает Шейн. И это полностью моя вина. Илья оживает. Пересекает комнату. Тоже присаживается на колени рядом с ними. Протягивает руку, колеблется несколько секунд, но в итоге гладит Лили по голове. — Ну же, Лили, — говорит он хриплым голосом, хотя слышно, как он изо всех сил старается выровнять голос. — Всё хорошо. Ты больше не одна. Мы здесь. Мы оба. Лили поворачивается к нему покрасневшим лицом: — Мистер Илья? — Да. Я тоже тут, — он проводит большим пальцем по её щеке, утирая слёзы. — И мы… Его голос дрожит. Срывается. — Мы тебя никогда не оставим. Никогда-никогда. Обещаю. Шейн встречается с ним взглядом. Мы. Илья сказал мы. Словно они теперь одно целое. Команда. Её родители. От этого спирает дыхание. Лили шмыгает носом. Икает следом. — Обещаешь? — Обещаю, — вторит Илья, — клянусь. Он прикладывает руку к груди. Лили смотрит. Строго кивает: — Хорошо.

⨳

Втроём они сидят на полу. Лили по центру, Шейн и Илья — по разные стороны от неё. Друг друга они не касаются, но разделяет их всего ничего. Лили всё ещё всхлипывает. Трёт глаза руками. — Пить хочешь? — спрашивает Шейн. Она качает головой. — Хочешь… — Илья не договаривает. Делает ещё одну попытку: — Может быть, хочешь порисовать? Тебе же нравится рисовать, да? — Можно, — Лили кивает. Шейн тянется за рюкзаком. Раскладывает прямо на полу принадлежности. Мелки. Раскраски. Чистая бумага. — Пораскрашиваешь немного одна, ладно? — Шейн старается говорить спокойно и уверенно, хотя его разрывает на части изнутри. — Папе и мистеру Илье надо поговорить. Мы будем прямо тут… — он указывает в угол комнаты, — в паре метров от тебя. Мы никуда не уходим. Ты будешь видеть нас. — Ладно, — шелестит Лили. Берёт фиолетовый мелок. Принимается за раскраску. Шейн и Илья поднимаются на ноги. Отходят в сторону. Оба встают так, чтобы не терять из виду Лили. И чтобы она не теряла из виду их. Мозг Шейна катается на американских горках. Слишком быстро. Слишком много всего. — Что нам теперь делать? — вырывается из него. — Как нам быть? Он замолкает. Проходится пятернёй по волосам. — Что мы ей скажем. Когда? Должны ли мы… господи, Илья, я не знаю, как нам всё это устроить. — Шейн. — Мы должны поговорить с ней завтра? Сегодня? Или лучше подождать… Я не знаю, как правильно. Как ты сам хочешь? Я ничего не знаю. — Шейн, — Илья накрывает ладонью его плечо, заземляя. — Дыши. Шейн пытается протолкнуть воздух в лёгкие, но выходит с трудом. В груди всё сдавило. В горле пересохло. Мир рушится прямо на его глазах, и непонятно, каким образом он должен отстраивать его заново. — Я тоже не знаю, — признаётся Илья. Мысли Шейна перестают кружить. — Что? — Я тоже не знаю, — повторяет Илья. Его акцент всё ещё сильно ощутим, но усталость в голосе скрадывает грубое произношение. — Мне нужно время. Обдумать всё. Переварить. Это всё слишком. Шейн порывисто кивает: — Да. Разумеется. Время. Тебе нужно время. Это… логично. Более чем логично. У тебя будет столько времени, сколько нужно… — Шейн, — Илья звучит утомлённо, но мягко. — Прекрати трещать. Просто помолчи хотя бы минутку. Шейн захлопывает рот. Они стоят молча какое-то время. Наблюдая за Лили. Она с самым серьёзным видом занята раскрасками. Как всегда прикусив кончик языка. Стараясь не выходить за линии. Такая бесхитростная. Не знающая пока, что их жизнь сегодня кардинально поменялась. — Расскажем ей обо всём в ближайшее время, — наконец говорит Илья. Тихо. Осторожно. — Не сегодня и не завтра. Когда разберёмся, что нам с этим делать. — Хорошо. — И разбираться мы будем вместе, — Илья бросает взгляд на Шейна. — Не в одиночку — вместе. — Вместе, — повторяет Шейн. — Я понял. Вместе. Словно обещание. Молчание натягивается между ними напряжённой струной. В этом молчании нет места неловкости. Или враждебности. Но оно давит. — Мне пора, — говорит Илья так, словно ему тяжело даётся это решение. — Оставляю вас вдвоём. Мне надо подумать. Он переводит взгляд вниз. Костяшки всё ещё кровоточат. Пусть не так сильно, но заметно. Илья, похоже, забыл об этом. И Шейн готов поклясться, что точно видит, как это воспоминание наглядно возвращается к Илье. По лицу Ильи пробегает крошечная тень ухмылки. — И возможно, разжиться пластырем, — сухо шутит он, — пока я не залил кровью все ковры и администрация не записала это на мой счёт. Шейн едва не давится на вдохе. Это настолько в стиле Ильи. Даже сейчас. После того, что они пережили. Искра юмора, прорывающаяся сквозь завесу опустошения. Шейн почти смеётся. Почти. — Да, — удаётся ему выговорить, — было бы неплохо. Илья направляется на выход. Останавливается у двери. Оборачивается. Бросает взгляд на Лили. Потом на Шейна. — Я не собираюсь отбирать её у тебя, — тихо произносит он. — Я знаю, ты опасаешься этого. Но я не хочу этого. Я не собираюсь причинять ей вред. Или тебе. Его голос становится ниже. — Даже несмотря на то, что я должен был бы желать этого. — Я понимаю, — заставляет себя произнести Шейн. — Я просто хочу, — надломленно продолжает Илья, — я просто хочу стать её папой. Вот и всё. — И ты станешь, — соглашается Шейн. — Обещаю, Илья. Ты станешь её отцом. Илья кивает, нажимает на ручку и снова останавливается. Но, так и не обернувшись и ничего не сказав, уходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Шейн остаётся неподвижно стоять. Уставившись на только что закрывшуюся дверь. Пытаясь осознать, чтó только что произошло. Пытаясь заново научиться дышать.

⨳

— Пап? Голос Лили возвращает его в реальность. Шейн поворачивается к ней. Натыкается на взгляд её бледно-голубых глаз. Его глаз. — С мистером Ильёй всё хорошо? У него шла кровь. Шейн подходит ближе и опускается на пол рядом с ней. — Да, но он в порядке. Он просто поранился… случайно. — А, — Лили берёт розовый мелок. — Мы можем дать ему пластырь? Как мой с принцессами? В груди становится тесно. — Может быть, солнышко. Какое-то время они раскрашивают картинку на пару. Шейн берёт мелок. Водит им по бумаге. Его руки так дрожат, что он едва может удержать мелок между пальцем. Зелёная линия, которую он чертит, больше похожа на сигнал сейсмографа. Мысли не прекращают зудеть в его голове. Что, если Илья передумает? Что, если он наймёт адвокатов и потребует единоличную опеку? Что, если в суде сравнят наши банковские счета и решат, что Лили будет лучше с Ильёй? Что, если я потеряю дочь? — Пап, смотри, — Лили поднимает перед собой листок. Это… Шейн не может понять, что тут нарисовано. Может, дом? Радуга? Но это забавный рисунок. Яркий. Беззаботный. Шейн выдавливает из себя улыбку: — Очень красиво, Лили. Она лучезарно ему улыбается. Снова берётся за мелки. Шейн пытается сфокусироваться на своём рисунке, но ничего не получается. Тысяча разных «что если?» продолжают атаковать его мозг. Что, если он расскажет ей правду и она возненавидит меня? Что, если она спросит, почему я солгал, и мой ответ её не устроит? Что, если она захочет жить с Ильёй? Что, если я собственными руками разрушил всё? — Пап! — Лили дёргает его за рукав. — Можно мне посмотреть «Щенячий патруль»? Шейн заторможенно моргает. — Что? — Мультик. «Щенячий патруль». Можно? — Да, да, конечно, милая. Он достаёт планшет. Открывает нужное приложение. Находит сериал. Отдаёт ей айпад вместе с наушниками. Лили, моментально выпавшая из реальности, забирается на кровать. Шейн присаживается с краю. И именно в этот момент его действительно накрывает паникой. С головой, как цунами. Дыхание спирает. Шейн не может вздохнуть. Не может думать. Не может… Чёрт, чему там учил терапевт, когда родилась Лили? Пять вещей, которые я вижу. Шейн усилием воли заставляет себя сфокусировать взгляд. Кролик Лили на подушке. Лампа на тумбочке. Мигающие кроссовки у двери. Откинутый в ноги плед на кровати. Окно, за которым лишь темнеющее небо. Четыре вещи, которые я могу потрогать. Одеяло из слегка грубоватой ткани под его руками. Телефон, спрятанный в переднем кармане брюк, впивающийся ему в бедро. Надетая на нём футболка — из мягкого хлопка. Стена за спиной — прохладная, твёрдая. Три вещи, которые я могу услышать. Лили неразборчиво подпевает песням из мультика. Негромкое гудение обогревателя. Его сердце — ускоренный ритм ударяет по перепонкам. Два запаха, которые ты слышишь. Отельное мыло и клубничный шампунь Лили — знакомый, родной запах. То, что ты можешь попробовать на вкус. Кровь. В какой-то момент он прокусил губу и даже не заметил этого. Паника наконец-то отступает, и Шейн снова способен дышать. Едва, но всё же способен. Он смотрит на Лили. Которая смеётся тому, что видит на экране. Поглощенная происходящим. Счастливая. Не подозревающая, что мир вокруг неё рушится. — Я не могу тебя потерять, — шепчет Шейн. Слишком тихо, чтобы она могла услышать. — Не могу. Хотя, возможно, заслуживает он именно этого. В наказание за четыре года сплошной лжи. За то, что утаивал Лили от Ильи. За то, что возомнил себя богом, имеющим право играть с чужими жизнями лишь по той причине, что был чересчур напуган. Теперь Илье известно всё. И у Шейна больше нет власти над тем, что произойдёт дальше.