The Secrets We Kept

Последний день тренировочного лагеря Илья проводит с Лили каждую свободную минуту. Каждую. Свободную. Секунду. Утренняя тренировка заканчивается в 11? Значит, в 11:15 Илья стучится в номер Шейна. Тимбилдинг идёт до 16? В 16:10 он уже в комнате. Вечером он заказывает ужин в номер и забирает Лили к себе. Разрешает ей самой выбрать блюда из меню. — Можно я буду на ужин оладьи? — спрашивает она, широко раскрыв глаза. — Конечно. Всё что захочешь. Она заказывает оладьи. Мороженое. Картошку фри. Илья позволяет ей всё. Шейн, скорее всего, не разрешил бы. Волновался бы по поводу питательности, количества съеденного сахара, правильного времени отхода ко сну. Но Шейн — не с ними. А Илье нужно наверстать три с половиной года. И он не собирается тратить впустую ни секунды.

⨳

Спустя два дня после признания Шейна На обед Илья ведёт Лили в ресторан при отеле. — Что будешь заказывать, малышка? Она тыкает пальцем во всё подряд. — Это! И вот это! Ого! И вот это! Сэндвичи с сыром. Куриные наггетсы. Фруктовое желе. Печенье. — И ты всё это съешь? — Конечно! Илья оплачивает всё. Даже не парится насчёт итоговой стоимости. Не парится насчёт того, что еды как будто бы слишком много. Они садятся за столик в углу. Лили выбалтывает всё, что только в голову взбредёт. Про мультик, который смотрела утром. Про то, как хочет научиться кататься на настоящих коньках. Про свою подружку Эмму, у которой во дворе стоит батут. Илья вслушивается в каждое слово. Мотает на ус. Вот что я пропустил. Всё это. Случайные факты ни о чём. И обо всём. Он достаёт телефон. — Можно я тебя сфоткаю? — Давай, — Лили улыбается, держа пальцами картошку фри. Илья нажимает на спуск. Смотрит на получившееся фото. Его дочь. Улыбающаяся. Счастливая. Первое фото, думает он. Из тысячи, которые уже должны были быть сделаны. В нём снова зарождается ярость. Но Илья не позволяет ей разрастись. Не сейчас. Не перед дочерью.

⨳

После обеда — Мистер Илья! Снег пошёл! Лили утыкается носом в стекло, которое тут же запотевает от её теплого дыхания. — Хочешь пойти поиграть? — спрашивает Илья. — ДА! Они собираются на выход. Розовая куртка (та самая, что купил ей Илья). Лёгкие ботинки (совершенно не подходят для снега, но Лили слишком настаивает). На улице белым-бело. Снег припорошил всё вокруг. — Давай слепим снеговика? — просит Лили. — Давай. Пусть это будет лучший снеговик в мире! Они трудятся над ним вместе. Илья берёт на себя самое тяжёлое и катает из снега огромные шары. Лили «помогает» тем, что лепит к ним снег по бокам. — Теперь надо сделать ему лицо! — заявляет она. Илья подыскивает камешки для глаз. Палку для рта. — Идеально! — Лили хлопает в ладоши. Илья делает ещё одно фото. На нём Лили стоит рядом со снеговиком, лучезарно улыбаясь. Вторая фотография. Его обуревает досада. И гнев. — Мистер Илья? Ты в порядке? Лили смотрит на него светло-голубыми глазами. Его глазами. Пристально. Но мягко. Слишком восприимчиво для трёхлетки. — Да. Всё хорошо, — он натянуто улыбается. — Просто замёрз. Пойдём внутрь возьмём по чашке горячего шоколада? — УРА!

⨳

Вечер Илья читает Лили у себя в номере. На кровати. Лили ютится у него под боком. Сначала он читает по-русски. Потом переводит на английский. Она мало что понимает на русском, но ей нравится, как звучат слова. — Что это значит? — спрашивает она, тыкая пальцем. — Медведь. Это «мишка». — Мед-вед, — по слогам повторяет она. — У тебя отлично получается. Лили довольно улыбается. Илья снимает первое видео. Всего несколько секунд. Лили повторяет русские слова, хихикая, когда не удаётся с первого раза произнести правильно. Первое видео. Сколько слов она выучила, пока меня не было рядом? Сколько раз она задорно смеялась, а я даже не мог этого услышать? От нахлынувших мыслей становится физически больно. Но он продолжает читать. Продолжает улыбаться. Продолжает притворяться, что всё просто прекрасно.

⨳

На следующий день — Можно мне конфеты? — спрашивает Лили. Они проходят мимо автомата в лобби. — Папа не всегда разрешает, — строго добавляет она, — каждый день нельзя. Папа. Илья сжимает челюсти. — Всё в порядке, — отвечает он. — Сегодня особенный день. Тебе можно поесть конфет. — Правдочки? — Правда. Выбирай, какие тебе больше всего нравятся? Лили припадает к стеклу. Изучает все варианты, которые здесь продаются, так, словно готовится принять самое важное решение в жизни. — Вот эти! В виде мишек! Илья покупает мармелад. И шоколадный батончик, на который она смотрит грустными глазами. И конфеты в кислой обсыпке. — Мистер Илья, это слишком много! — В самый раз. Что-то можно отставить на потом, да? Она кивает, лелея в руках свои сладкие сокровища. Илья знает, что перебарщивает. Что балует её. Но ему плевать. Я пропустил целых три с половиной года. Я куплю ей столько мармеладных мишек, сколько она пожелает.

⨳

Тем же вечером Илья уже лежит в постели, скроллит фотопоток на телефоне. Лили с оладьями. Лили со снеговиком. Лили с конфетами. Лили смеётся. Лили спит (он не смог удержаться и не сфотографировать умиротворённую дочь). За день он сделал шестьдесят снимков. Но это ничто — у него должны были скопиться тысячи. Первая улыбка. Первый смех. Первые шаги. Первые слова. Первое всё. Упущено. Он крепче сжимает телефон. Чувствует, как возвращается ярость. Затапливает с головой, потому что рядом нет Лили, чтобы отвлечь его. Шейн сделал это с ним. Шейн забрал у него всё. А теперь Илья должен запихнуть три с половиной года в три дня. Но это не так работает. Это — просто невозможно. Неважно, сколько кадров он снимет. Сколько мармелада ей купит. Сколько времени проведёт с ней рядом. Он не сможет вернуть упущенные годы. Они канули в Лету. Безвозвратно. Илья закрывает глаза — иначе он сейчас что-нибудь сломает. С Шейном он больше не говорил. Просто не мог. Каждый раз, когда Илья смотрит на него, перед глазами встают три с половиной года, что тот украл у него. Видит все те сладкие моменты с Лили, что Шейн единолично присвоил себе. Видит предательство. Ложь. Кражу. И ему хочется кричать. Хочется разбить что-нибудь. Хочется сделать Шейну так же больно. Поэтому он молчит. Просто забирает Лили и уходит. И Шейн позволяет ему. Просто стоит и смотрит. Преисполнившись чувством вины. Как будто негласно соглашается, что заслуживает такого отношения. Как будто знает, что у Ильи есть полное право злиться. Между ними теперь пролегает Северный Ледовитый. Холодный. Пустой. Непреодолимый. Илья убеждает себя в том, что его это не волнует. Убеждает себя, что так лучше. Убеждает себя, что Шейн заслуживает молчания. Но ночью, когда он один в своём номере, когда листает фотографии Лили… Он задаётся вопросами. Делал ли Шейн такие же фотографии? Сколько снимков у него есть — тех, что он никогда не показывал Илье? Какими были первые слова Лили? Был ли это обычный детский лепет вроде «да-да»? Плакал ли Шейн, когда услышал? Было ли Шейну страшно? Как он справлялся со всем один? И тогда Илья начинает злиться. И правильно. Ему должно было быть страшно. Ему должно было быть больно. Потому что ему просто надо было сказать мне обо всём. Илья откладывает телефон и пытается заснуть.

⨳

Последняя утренняя тренировка Илья ощущает себя смертельно уставшим. Последние трое суток он даже спать нормально не может. Потому что прокручивает в голове слишком много разных мыслей. Испытывает слишком много разных чувств. Слишком много всего. Шейн ведёт тренировку. Раздаёт команды. Объясняет технику. Деловой. Сосредоточенный. Как ни в чём не бывало. Словно их мир не развалился только что на части. — Розанов! — голос Шейна разносится по льду. — Твой вход в зону всё ещё слабый. Мы это обсуждали уже. Илья не отвечает. Повторяет движение. И снова делает неправильно. Нарочно. — Розанов, — в голосе Шейна слышится сталь. — Ты меня не слышишь? — Слышу, — отвечает Илья, не глядя в его сторону. — Просто думаю, что лучше сделать по-другому. — Дело не в этом. Нам нужно, чтобы все были на одной… — Возможно, твоя идея просто не очень хороша. Арена замолкает. Товарищи по команде замирают на своих местах. Смотрят на них. Шейн напрягается. — Попробуй ещё раз. Так, как я показывал. — Зачем? — в конце концов Илья переводит на него взгляд. — Считаешь себя хорошим тренером? — Извини? — Ты играл в НХЛ — сколько? Год? И потом вылетел. И теперь ты будешь учить МЕНЯ, как играть? Лицо Шейна сравнимо по цвету со льдом. Остальные игроки отводят глаза. — Вон со льда, — тихо говорит Шейн. — Сейчас же. — С какой стати? Не нравится, когда начинают задавать вопросы? — Вон. Отсюда. НЕМЕДЛЕННО. Илья катится к выходу. Хлопает дверцей. И ему плевать, что все это видели. Плевать, что у него внутри все внутренности разъедены гневом. Он наконец-то выплюнул ту фрустрацию, что так долго жила в нём. Шейн следует за ним и, войдя в раздевалку, закрывает дверь. К этой битве Илья более чем готов.

⨳

Дверь закрывается. Кроме них, в раздевалке никого. Шейн поворачивается к нему лицом. — Я понимаю, что ты злишься. — ЗЛЮСЬ? — Илья смеётся. Диким, больным, горьким смехом. — Считаешь, что я просто злюсь? — Ты вправе злиться на меня, но я прошу тебя — УМОЛЯЮ — не выноси это на лёд. Веди себя профессиональнее. Не делай это перед всей командой. Пожалуйста. — Профессиональнее? — Илья подходит к нему. — И это ты просишь меня быть профессиональнее? Человек, который четыре года был ПРОФЕССИОНАЛЬНЫМ ЛЖЕЦОМ? — И я попросил у тебя прощения за это. — МНЕ ПЛЕВАТЬ! — у Ильи срывает тормоза. — Ты требуешь разделять личную жизнь и хоккей? ТЫ? Голос ломается. — Хоккей — это всё, что У МЕНЯ БЫЛО, Шейн. Все четыре года. Пока ты растил ЕЁ! Растил НАШУ ДОЧЬ! А у меня не было НИ ЧЕРТА, кроме хоккея. Шейн вздрагивает. — Это не… — Ты правда считаешь, что это то, чего я ХОТЕЛ? — Илья переходит на крик. — Думаешь, хоккей делал меня СЧАСТЛИВЫМ? Все эти тупые матчи, кубки, перелёты? Пока у тебя было то, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВАЖНО! — У меня не было ничего. Я отказался от хоккея. — Это ТВОЙ ВЫБОР! — руки начинаются трястись. — Это ты принял решение оставить ребёнка. Ты решил ничего не говорить мне. Ты решил, что мне не достанется НИЧЕГО, кроме хоккея, в то время как у тебя была ОНА! Шейн весь красный. Скорее от гнева, чем от чего бы то ни было ещё. — Ты правда думаешь, это был ВЫБОР? — кричит в ответ. — Ты правда думаешь, что я СПАЛ И ВИДЕЛ, как бы пожертвовать всем? — У тебя была ОНА! — Я лишился ХОККЕЯ! — голос у Шейна срывается. — Я отказался от ЕДИНСТВЕННОЙ вещи в жизни, которую любил больше… Он замыкается в себе. Не договаривает. Но Илья и так знает, как кончается эта фраза. Больше всего на свете. Невысказанные слова напряжённо повисают между ними. Шейн любил хоккей больше, чем что-либо ещё. И пожертвовал им. Ради Лили. В то время как Илья всегда любил Шейна — куда сильнее, чем хоккей. Но выбора ему никто не предоставил. — Ты не понимаешь, — судорожно цедит Шейн. — Ты не понимаешь! Хоккей был для меня ВСЕМ! Моей жизнью. Мной. — Я ЗНАЮ! — кричит Илья. — Я ЗНАЮ, как сильно ты любил хоккей. Все знали. — И я отказался от него, — Шейн плачет. — Я отказался ОТ ВСЕГО. От карьеры, от мечты, от будущего — ОТ ВСЕГО, к чему стремился с шести лет. — Ради НАШЕЙ дочери. — ДА! Ради НЕЁ, — с надрывом соглашается Шейн. — Потому что так было нужно. Потому что я был беременным, испуганным, совсем один и я не мог… продолжать играть. Моё тело менялось, и скоро это стало бы очевидно для всех, — он берёт паузу, прежде чем продолжить: — Я потерял ВСЁ, Илья. Всё, что я так любил, чем жил. В то время как ты ПРОДОЛЖАЛ играть. Продолжал следовать за МЕЧТОЙ. Занимался КАРЬЕРОЙ! — ПОТОМУ ЧТО ТЫ НИЧЕГО МНЕ НЕ СКАЗАЛ! – рычит Илья. — Потому что ты сам РЕШИЛ ничего не говорить мне. Ты думаешь, если бы ты рассказал мне, я бы остался в НХЛ? Заботился бы о пресловутой карьере, бросив тебя переживать всё это в одиночестве? Шейн немигающим взглядом смотрит на него. — Ты думаешь, между ТОБОЙ и хоккеем, я бы выбрал хоккей? — сломленно спрашивает Илья. — Не ЕЁ? Не СЕМЬЮ? — Ты сам сказал, что между нами всё было несерьёзно. — Я СОВРАЛ! Слова эхом отскакивают от стен в воцарившейся тишине. Илья тяжело дышит. Его всего трясёт. — Я соврал, — повторяет он. Почти шёпотом. — Это никогда не было развлечением для меня. Это всегда было личным. Я… Он вовремя замолкает. Он не может сказать это. Не так. Не в порыве гнева. Но Шейн всё равно услышал нужное. — Тогда почему ты ничего НЕ СКАЗАЛ? — его голос полон отчаяния. — Почему ничего не сказал — если это что-то значило для тебя? Если я что-то значил для тебя?! — Потому что мне было СТРАШНО, — выкрикивает Илья. — Мой отец, брат, ситуация на моей родине. Я был В УЖАСЕ. Он берёт паузу и проводит руками по волосам. — Ты любил хоккей больше жизни, — наконец продолжает. Тихо. Подавленно. — Каждый, кто хоть раз видел тебя на льду, знал это. То, как ты играл. То, как говорил о хоккее. Хоккей — был твоей первой любовью. Всегда. Ты бы не стал им рисковать ради отношений. Шейн не может сдержать нового потока слёз. — Ты прав… Хоккей для меня — всё. И я… Он не может сказать это вслух. Потому что Илья и так знает. Шейн никогда не смог бы полюбить Илью больше, чем хоккей. Отказаться от хоккея было для него равнозначно смерти. — Ты для меня был куда важнее хоккея, — шепчет Илья. Шейн почти не дышит. — Я бы бросил хоккей, — дрожащим голосом продолжает Илья, — если бы ты рассказал мне. Если бы спросил… Я бы немедленно отказался от денег, славы, карьеры — ОТ ВСЕГО. — Илья? — Потому что хоккей никогда… Хоккей был просто побегом от реальности. От отца. От России. От всего. Но ты… Его слова едва можно разобрать. — Ты стал для меня ДОМОМ. Ты и она. Лили. Вы всё, чего я когда-либо хотел. Не хоккей. Не карьера. СЕМЬЯ. Шейн молча смотрит на него, пока по его щекам начинают струиться слёзы. — И ты лишил меня этого, — шелестит Илья. — Ты решил, что я бы выбрал хоккей. Ты всё решил за меня. Но ты так ОШИБАЛСЯ. — Я не знал. — ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ СПРОСИЛ! — Илья снова повышает голос. — Ты просто предположил. Ты решил, что из-за того, что я сказал, что «мы просто развлекались», я не захочу, чтобы… Он замолкает. Шейн всхлипывает. — Прости меня, Илья. Боже, мне так жаль. — «Прости» не… — хрипло роняет Илья, — «прости» не повернёт время вспять. Не вернёт мне возможность сделать ВЫБОР. Ты свой выбор сделал. Выбрал дочь вместо хоккея. У меня даже НЕ БЫЛО такого шанса. Потому что ты не предоставил мне такого права. Тишина. Слышно только их тяжёлое дыхание. — Ты пожертвовал тем, что любил больше всего, — безэмоционально говорит Илья. — Хоккеем. Своей первой любовью. Твоим «всем». А я… Он громко сглатывает. — Мне даже не выпало шанса выбрать то, что я любил больше всего. Ты лишил меня этого. Лицо Шейна искажено болью. — Что ты любил больше всего? Илья смотрит на него. Пристально. И почти произносит это. Почти признаётся. Тебя. Я люблю тебя больше всего на свете. Всегда только ты. Но не может. Не так. Не тогда, когда всё бесповоротно разрушено. — Сейчас это уже не важно, — говорит он вместо этого. — Всё в прошлом. Ты сделал выбор за нас обоих. И мы оба проиграли. — Я знаю, — шепчет Шейн. — Я знаю. Но я не знаю, как это исправить. — Ты уже не сможешь ничего исправить, — холодно говорит Илья. И отворачивается от Шейна. — Но, возможно, — говорит он, уставившись на дверь, — возможно, мы можем прервать эту череду поражений. Возможно, у нас получится… Он так и не договаривает чтó. — Возвращайся на лёд, — просит вместо этого. — Мне нужна минута. Шейн кивает. Вытирает глаза. — Как бы там ни было, — тихо говорит он. — Не было ни дня, чтобы я не мечтал вернуться на лёд. Мне так сильно этого не хватает. Пауза. — Но я не жалею, что выбрал её. Не жалею. Пусть даже она стоила мне всего. Я ни о чём не жалею. В груди у Ильи становится тесно. — Я тоже не жалею, что она появилась в моей жизни, — отвечает он хриплым голосом. — Я просто хотел бы быть рядом. Быть частью этого. Мог бы быть рядом с вами. С тобой. С ней. Рядом с семьёй. — Хотел бы иметь право выбора, — озвучивает вместо этого. Шейн уходит. Закрывает за собой дверь. Илья остаётся один. И его прошибает осознанием. Они оба потеряли то, что любили. Шейн потерял хоккей — свою первую любовь, самого себя. Илья потерял Шейна. И Лили. И семью. Не по собственному выбору. Но всё равно — потерял. Мы оба проиграли, думает Илья. И мы до сих платим за это поражение.

⨳

На тренировку Илья не возвращается. Говорит тренеру, что ему нездоровится. И что голова болит. И не то чтобы это было ложью. Голова как чугунная. За грудиной ноет. Всё тело болит. Он возвращается в свой номер. Ложится. Пялится в потолок. Боже. Он перекатывается на кровати. Тянется за телефоном. Смотрит фото, сделанные за последние дни. Улыбки Лили. Смех Лили. Счастье Лили. Потому что Шейн вырастил её. В полном одиночестве. Лишившись всего, что так любил. В горле стоит ком. Скольким Шейну пришлось пожертвовать? Хоккеем. Карьерой. Всем собой. Деньгами. Безопасностью. Стабильностью. Своим телом — беременность, роды, последствия. Своей свободой — в центре каждого решения, которое было принято после, стояла Лили. Сном. Спокойствием. Беззаботностью. Всем. Скольким пожертвовал я? Илья задумывается. Правильный ответ — ничем. Он даже НЕ ЗНАЛ о том, что нужно чем-то жертвовать. Играл себе в хоккей. Зарабатывал миллионы. Выигрывал. Становился звездой. Пока Шейн боролся. Пока был совершенно один. Пока Шейн… Пока Шейн был чертовски напуган своей беременностью в двадцать, а рядом не оказалось никого. От одной мысли мир вокруг начинает вращаться. Илья садится. Обхватывает голову руками. Вы были слишком безрассудными, Илья. Оба. Два идиота. В последний раз в Вегасе. Опьянённые шампанским, победой, друг другом. Даже не подумали о защите. О последствиях. Просто хотели друг друга так сильно, что не могли думать ни о чём кроме. Это было глупо. Очень глупо. И Шейн всё равно не смог бы продолжить карьеру, даже скажи он о беременности Илье. Однажды его живот стал бы очевиден. Невозможно было бы скрыть это от Лиги. Карьера Шейна закончилась в тот самый момент, когда он сделал тест на беременность. Даже если бы Шейн позвонил Илье. Рассказал обо всём. Попросил о помощи. Хоккей в этом уравнении всё равно оставался за скобками. Шейну в любом случае пришлось бы исчезнуть. Отказаться от всего. А Илья?.. Как бы он поступил? Я бы тоже отказался от всего, так он сказал в плену ссоры. От всего. Ради неё. Ради… Тогда он не договорил. Не смог произнести: «Ради тебя». Но он правда так поступил бы? Будучи двадцатилетним новичком. С отцом, который постоянно давил на него. С братом, от которого сыпались сплошь угрозы. Действительно ли Илья был готов бросить хоккей? Переехать… Куда? В маленький город, где их бы никто не знал? Чтобы тайно растить вместе ребёнка? Или совершить каминг-аут и столкнуться с последствиями? Я не знаю, искренне признаётся себе Илья. Я бы хотел ответить «да». Но правда в том, что я не знаю. Он был таким трусом в то время. Боялся всего на свете, будь то его собственный отец или реакция Лиги. Так что Шейн принял это решение за него. Было ли оно правильным? Нет. Было ли оно справедливым? Нисколько. Но действительно ли оно было беспочвенным? Ты сказал, что мы просто развлекались. Чтобы я ничего не усложнял. Раздаются слова Шейна в его голове. А ведь Илья именно так и сказал. Причём не раз. И не два. Повторял это, когда всё становилось слишком напряжённым. Слишком настоящим. Слишком похожим на что-то серьёзное. Просто секс, Холландер. Не надо усложнять. Ничего личного. Что происходит в этом номере, остаётся в этом номере. Что должен был думать Шейн? Что Илья пожертвует всем ради их ребёнка? Ради Шейна? Ради отношений, которые, как настаивал Илья, не были для него чем-то важным? Мы оба так ошиблись, осеняет его. Шейн — в том, что ничего не рассказал. Но именно Илья сделал всё, чтобы рассказать стало невозможным. Создал впечатление, что у Шейна не было иного выхода, кроме как умолчать обо всём. Потому что Илья был слишком напуган, чтобы признать… Он отмахивается от этой мысли. Просто не может думать об этом. Но может ли он простить Шейна? Он размышляет над этим. На полном серьёзе. Гнев никуда не делся. Обжигающий, ослепляющий, убивающий его изнутри. За украденные у него четыре года. За все первые разы. За маленькие победы. За каждый упущенный момент. Предательство разъедает его внутренности, ведь нанесённая рана всё ещё слишком свежа. Разве он может простить такое? Илья не знает. Может быть, и нет. Может быть, он никогда не сможет остудить кипящую внутри яростную лаву. Может быть, всё это так и останется незаживающим шрамом на сердце. Но Шейну тоже дорого обошлось это решение. Может, даже дороже, чем Илье. На телефон приходит уведомление, прерывая его рассуждения. Оно от Дейвиса: С тобой всё ок? Тренер сказал, ты вернулся в отель. Илья оставляет его без ответа. Откладывает телефон. Перед глазами встаёт лицо Шейна во время их ссоры в раздевалке. Кричавшее: Не забирай это у меня. Как будто Илья собирался. Как будто Илья здесь единственный, кто причиняет боль. Возможно, так и есть. Не специально. Не со зла. Но ослеплённый собственным гневом и горем, он не задумывался, что чувствует Шейн. Не думал, что тот потерял, от чего пришлось отказаться. Чем пришлось пожертвовать. Ради нашей дочери. Илья прикрывает глаза. Гнев никуда не исчез. Но постепенно приходит и понимание. Вопрос остаётся прежним: Способен ли он простить? Я не знаю, думает он. Но, возможно, я могу попытаться. Ради Лили. Ради… Он обрубает мысль, но она звучит лишь отчётливее. Ради нас. Ради всего, что могло бы у нас получиться, если бы я перестал так злиться. Илья садится и осматривает комнату. Пустая. Стерильная. Врéменная. Не дом. Потом он думает о своём доме в Оттаве. Пять спален. Которые пустуют. Бассейн. Которым никто не пользуется. Двор. В котором никто не проводит время. Это тоже мало похоже на дом. Зато домом можно назвать тесную квартиру Шейна, которую Лили показывала ему во время видеозвонка. Наполненная жизнью. Наполненная любовью. Илья тоже этого хочет. Хочет видеть их рядом. Хочет, чтобы по утрам его будил смех Лили. Хочет семейных обедов и сказок перед сном. Хочет всего. Может быть, он не сможет простить Шейна. Не сейчас. Может — вообще никогда. Но он может двигаться вперёд и попытаться построить что-то новое. Стать Лили отцом. Стать… Тем, кем ему позволят быть, — для Шейна. Я больше не собираюсь трусить, решает Илья. Не буду скрываться. Не буду бояться. Я не позволю страху определять мою жизнь. Он хочет быть рядом с дочерью. И он хочет… Илья осекается. Отгоняет эту идею. Но она никак не уходит. Звучит в его голове всё настойчивее. Всё громче. Я хочу быть рядом с Шейном. После всего. Завтра заканчивается тренировочный лагерь и они все вернутся в Оттаву. К разным жизням. В разных домах. Илья снова будет один в своём пустом безжизненном доме. Лили и Шейн — в своей маленькой уютной квартире. Нет. Больше нет. Илья принимает решение. Берёт телефон. Набирает сообщение Шейну: Нам надо поговорить, когда мы вернёмся в Оттаву. Это важно. Ответ приходит тут же: Окей. И больше ничего. Просто «окей». Илья убирает телефон. И начинает планировать.

⨳

На следующий день по окончании тренировочного лагеря Оттава Тренировочный лагерь позади. Все разъезжаются. Возвращаются по домам. В свою обычную жизнь. К своим семьям. Илья едет домой один. Ворота открываются автоматически. Длинная подъездная дорожка. Великолепно разбитый сад полностью укутан снегом. Он паркуется в гараже. Вылезает. Вокруг стоит полная тишина. Дом выглядит тёмным. Холодным. Он открывает дверь. Заходит. Внутри ещё тише. Он стоит какое-то время в холле. На втором этаже — спальни. Все пять — пустые. По левую руку — гостиная. В идеальном состоянии мебель, которой практически не пользуются. По правую руку — столовая. Стол на двенадцать персон. Но никто никогда не присоединялся к нему за этим столом. Кухня — прямо по коридору. Пафосная. С самой дорогой бытовой техникой. Всё, что там делает Илья, — варит кофе и заливает хлопья молоком. Он представляет, как за столом сидит Лили. Раскрашивает что-нибудь. Одной рукой ест завтрак. Рядом Шейн готовит кофе. Опирается на кухонный островок, смотря параллельно запись игр. Семья. В гостиной — огромный диван. Телевизор, который он обычно не смотрит. Камин, который Илья ни разу не зажигал. Илья представляет, как повсюду могли бы быть разбросаны игрушки Лили. Куклы. Кубики. Книжки. Шейн сидел бы рядом с ним на диване. Между ними — Лили. Они все вместе смотрели бы мультики на русском. Семья. А наверху — спальни. Одна — его собственная. Одна — для Шейна. Одна — для Лили. Он останавливается у двери одной из комнат. Открывает. Безжизненная. Никогда не принимавшая посетителей гостевая комната. Но он смотрит и видит. Ярко-розовые стены (Лили наверняка бы потребовала именно такие) и кровать для маленькой принцессы. Игрушки. Рисунки на стенах. Плюшевые игрушки. Комната моей дочери. В моём доме. Где ей самое место. Рядом — ещё одна спальня. Илья заходит туда. Представляет вещи Шейна, разложенные тут и там. Наполненный одеждой шкаф. Ноутбук на рабочем столе. Книги на тумбочке. Недалеко от комнаты Лили — чтобы сразу услышать, если вдруг что. Недалеко от… Илья не осмеливается развивать эту мысль. Но та не спрашивает у него разрешения. Недалеко от моей спальни. Он спускается вниз и выходит через заднюю дверь. Двор просто огромный. Совершенно пусто. И весь в снегу. Здесь можно было бы установить качели. Песочницу. Горку. Это пространство для Лили — чтобы бегать, играть, наслаждаться детством. Пространство для всей семьи. Его семьи. Илья стоит на морозе. Оглядывается на пустой дом. На пустой двор. На свою пустую жизнь. И он знает — знает, — как ему следует поступить. Он хочет, чтобы они были здесь. Шейн и Лили. В его доме. В его жизни. В его личном пространстве. Чтобы вдохнули сюда жизнь. Наполнили движением. Превратили в настоящий дом. Может быть, он не сможет простить Шейна. Ни сейчас. Ни когда-либо ещё. Но он может разрешить себе иметь всё это. Быть рядом с дочерью. Быть её отцом. Её папой. Наблюдать, как она растёт. За каждым её днём. За каждым моментом. Никаких больше упущенных первых разов. Никаких фотографий, которые он не успел сделать. Никаких больше украденных у него моментов. Просто семья. Настоящая. Прямо здесь. Илья возвращается в дом.

⨳

На следующий день Спорткомплекс «Оттавы» Игроки уходят со льда. Задорные. Громко шутя. Всё как обычно. Шейн остаётся на арене, собирает спортивный инвентарь, складывает конусы. Он явно медлит. Тянет время. Но Илья подождёт. К тому моменту, когда Шейн заканчивает, на льду, кроме них, нет никого. Пусто. Шейн разворачивается к нему: — Ты хотел поговорить? Он встаёт в защитную позу. И самым очевидным образом нервничает. Словно готовится к новой ссоре. Илья не может его за это винить. — Да, — во рту пересохло. — Мне хотелось… Мне надо кое-что тебе сказать. Шейн кивает. Ждёт продолжения. Илья переводит дыхание. Просто скажи уже. Прямо. Чётко. — Я хочу, чтобы вы с Лили переехали ко мне. Тишина. Шейн не мигая смотрит на него. — Что? — Чтобы вы переехали ко мне. В мой дом. Ты и Лили. Вместе. — Илья… я, кажется, не совсем тебя понимаю. — Всё просто, — Илья контролирует, чтобы голос оставался ровным. — У меня — большой дом. Пять спален. У тебя — маленькая квартира. С одной спальней. У меня — есть пространство. У тебя — его нет. Вы испытываете трудности. Я знаю об этом. Ей нужны… Он на секунду замолкает. Затем продолжает: — Ей нужны вещи. Нужна собственная комната. Нужны мы оба. Не — вы вдвоём в твоей квартире за тридевять земель, я — где-то там у себя. А мы вдвоём. Вместе. В одном и том же месте. Шейн отрицательно качает головой: — Я не могу. Мы не можем просто… — Почему нет? Руки у Шейна начинают подрагивать. — Потому что это… Илья, это большой шаг. И это странно. — Это необходимо, — перебивает его Илья. — Для Лили. Ей нужны родители. Оба. Не по отдельности. Вместе. — Значит ли это, — едва слышно говорит Шейн голосом, полным надежды, — что ты меня простил? Вопрос повисает без ответа. Илье хочется соврать. Хочется ответить да. Сделать всё, что происходит между ними, гораздо проще. Но он не может. — Нет. Шейн дёргается как от пощёчины. — Я не простил тебя, — продолжает Илья. Честно. Беспощадно. — Пока ещё нет. Может, я вовсе никогда не смогу простить тебя. Я не знаю. — Тогда зачем всё это? — Потому что она моя дочь, — в итоге голос ломается, хотя Илья так старается держаться. — Потому что я пропустил так много всего. И НЕ ХОЧУ пропускать больше ничего. Ни одного дня. Ни одной минуты. НИ СЕКУНДЫ. Глаза Шейна подозрительно блестят. — Я хочу видеть её в своём доме, — объявляет Илья. Решительно. Безапелляционно. — Хочу быть рядом, когда она просыпается. Когда ложится спать. Когда завтракает. Когда её требуется обнять. Когда… Всегда. И ты… Илья замолкает. Сглатывает слюну. — Ты тоже её отец. Она нуждается в тебе. Так что переезжай тоже. — Что, если я откажусь? — голос Шейна тише шёпота. Илья стискивает челюсти. Это та часть, которую он ненавидит. Угроза. Ультиматум. Но всё же говорит: — Тогда я обращусь к адвокатам, — сказанное пеплом оседает на языке. — Я буду бороться за опеку. Полную. И Шейн… Он подходит ближе. — Я выиграю это дело. Ты и сам это понимаешь. Шейн бледнеет. — Ты правда так поступишь? — Взгляни фактам в лицо, — отвечает Илья. Каждое слово — заранее спланировано. Он холодно продолжает: — У меня есть деньги. Миллионы. У тебя — лишь задолженность на счёте. У меня — большой дом, стабильный доход, возможности. Вы — живёте в маленькой квартире. Я могу обеспечить её всем. Частная школа. Университет. Стабильность. Надёжность. А что ты можешь ей дать? Шейн начинает плакать. Молча — слёзы струятся по его щекам. Илья ненавидит себя за то, что делает прямо сейчас, но он всё равно произносит: — Любому судье будет очевидно. Что именно я смогу обеспечить ей лучшую жизнь. Лучшее будущее. И я воспользуюсь всеми рычагами давления, что у меня есть, если ты меня вынудишь. — Ты собираешься забрать её у меня, — с надрывом шепчет Шейн. — Ты правда собираешься так поступить. — Я НИЧЕГО не собираюсь у тебя забирать, — Илья повышает голос. — Она и так — МОЯ дочь. И всегда ей была. Я просто хочу вернуть себе то, что ты у меня УКРАЛ. Слова эхом разлетаются по пустой арене. УКРАЛ. Правда. Болезненная. Неприглядная. Шейн рыдает. — Пожалуйста, не делай этого. Я не могу потерять её, Илья, пожалуйста. — Тогда не доводи до этого, — у Ильи тоже щиплет глаза. — Не заставляй меня так поступать. Я НЕ ХОЧУ навредить ей. Я не хочу забирать её у тебя! Но мне ПРИДЁТСЯ, если ты снова решишь разлучить нас. — Я не собирался. — Тогда скажи мне ДА, — руки ходят ходуном. — Согласись на переезд. Согласись стать семьёй. Согласись растить её ВМЕСТЕ, а не по отдельности. В воцарившейся тишине слышно только то, как плачет Шейн. Илья заставляет себя глубоко вдохнуть. Успокоиться. Он смягчается: — Я не хочу нанимать адвокатов, Шейн. Не хочу привлекать судей. Я не хочу этой подковёрной войнушки за опеку. Голос срывается: — Я хочу быть её папой. Я хочу читать ей сказки перед сном. Готовить ей завтрак. Хочу быть рядом, когда она напугана, грустит или радуется. Я хочу с ней ВСЕГО. Он смотрит Шейну прямо в глаза: — И я думаю, что ты тоже этого хочешь. Для неё. Чтобы рядом с ней были оба родителя. Вместе. Да? Шейн кивает. Сквозь не прекращающие литься слёзы. — Тогда решение за тобой, — тихо говорит Илья. — Или мы делаем это вместе: ты, я, Лили, в одном доме, оба родителя. Или мы привлекаем адвокатов и заключаем соглашение об опеке, в результате которого Лили будет… Что? Проводить выходные со мной, а будни с тобой? Ездить на каникулы по раздельности? Будет кататься туда-сюда, как забытый в самолёте багаж? Лицо Шейна искажается от озвученной перспективы. — Это НЕ ТО, чего я хочу, — продолжает Илья. — И наверняка не то, чего хочешь ТЫ. И ОПРЕДЕЛЁННО не то, что нужно ЛИЛИ. Давай будем выше этого. Мы взрослые люди. И способны поставить её на первое место. Мы съедемся и посмотрим, что вообще можно со всем этим сделать. Вместе. Шейн по-прежнему молчит. — Твой выбор, Шейн. Шейн вытирает слёзы. Судорожно выдыхает: — Это вряд ли можно назвать выбором. — Нельзя, — Илья не смеет отрицать факты. — Но даже так это больше похоже на выбор, чем то, как ты поступил со мной четыре года назад. Он бьёт словами наотмашь. Шейн отступает, пока не упирается лопатками в стену. — Когда? — шелестит он. — В эти выходные. — Это слишком скоро. — Я ждал ЧЕТЫРЕ ГОДА, Шейн, — с надрывом напоминает Илья. — Четыре года ты был с ней. У меня же не было НИЧЕГО. Это не СКОРО. Это ПОЗДНО. СЛИШКОМ ПОЗДНО. Шейн снова заливается слезами. — Ладно. — Что — ладно? — Мы переедем, — Шейн поднимает взгляд на потолок. — В эти выходные. Мы… мы переедем. На душе Ильи становится светлее. Но лишь на пару тонов. — Отлично. Он собирается уходить. — Задержись на секунду, Илья, — раздаётся за его спиной. — Ты когда-нибудь простишь меня? Илья замирает, но так и не оборачивается. Вопрос натянут между ними тонкой струной. Простит ли? Сможет ли? — Я попытаюсь, — честно отвечает он. — Для неё. Для Лили. Я постараюсь. Двигаться вперёд. Построить что-то новое. Даже если я никогда не смогу об этом забыть — я не перестану пытаться. Он смотрит на Шейна через плечо: — Этого должно быть достаточно. — Хорошо, — кивает Шейн. Илья уходит. Добирается до машины. Садится за руль. Дрожащими пальцами обхватывает руль. Я правда только что угрожал Шейну, что заберу у него Лили? Я правда только что снова использовал свои деньги и связи в качестве оружия против него? Да. Именно так он и поступил. И ненавидит себя за это. Но это принесло нужный результат. Шейн согласился переехать уже на этих выходных. Лили скоро будет у него дома. В его жизни. В его пространстве. Там, где и должна быть. Где должна была оказаться с самого начала. Илья заводит двигатель и выезжает с парковки. В сторону дома. Пустого безжизненного дома, который скоро перестанет быть таковым. Он пытается не обращать внимания на тошноту. Пытается не обращать внимания на чувство вины. Пытается сосредоточиться на действительно важном. Лили. Моя дочь. Семья. Дом. Даже если всё это далеко от идеала. Даже если будет построено на шантаже и угрозах. Даже если Шейн никогда не простит его за это. Илья заезжает во двор, но, припарковавшись, так и продолжает сидеть в темноте, гадая, не сделал ли только что всё ещё хуже. Но уже поздно. Шейн согласился. Они переедут к нему совсем скоро. И Илья получит то, чего так страстно желает. Но почему — почему вкус этой победы так горчит на языке? Он не осмеливается озвучивать ответ. Лишь сидит в кромешной тьме, пытаясь убедить себя в том, что поступил правильно. Ради Лили. Ради себя самого. Ради… Он отбрасывает эту мысль. Потому что не уверен, что Шейн когда-нибудь захочет говорить с ним после такого. Потому что не знает, можно ли построить что-то настоящее угрозами. Не знает, сделает ли переезд Лили счастливее или лишь смутит и напугает. Он не знает ничего, кроме: Она едет домой. К нему.