The Secrets We Kept

Квартира родителей Шейна После разговора с Ильёй Шейн останавливается у дома родителей. Руки, сжимающие оплётку руля, так и не перестали трястись. Надо сказать им правду. Громко и чётко. Илья — отец Лили, мы съезжаемся на этих выходных. Все эти слова, оказавшись в одном предложении, кажутся полной бессмыслицей. Но Шейн должен объявить об этом. Он вылезает из машины. Поднимается на крыльцо. Даже не успевает постучать в дверь, как мама уже открывает ему. — Шейн, милый! Мы не ждали тебя так рано. Всё нормально? — Всё в порядке. Мы можем… просто поговорить? Прежде чем мы вернёмся с Лили домой? Выражение на её лице меняется. Тут же приобретает обеспокоенный вид. — Конечно. Входи. Папа сидит на диване, читает «Нью-Йоркер» и, стоит Шейну войти в гостиную, поднимает на него глаза. — Привет, сынок. Всё в порядке? — Мне нужно вам кое-что рассказать, — Шейн садится, начинает трясти ногой. — Это касается Лили. И её второго родителя. Родители обмениваются взглядами. — Ладно, — осторожно произносит его мама, садясь рядом с отцом. — Мы все внимание. Шейн делает глубокий вдох. — Это Илья Розанов. Наступает оглушительная тишина. Отец моргает несколько раз: — Что? — Илья Розанов. Бывший центральный нападающий в Бостоне. Летом перевёлся в Оттаву. Он и есть отец Лили. Папа вперяется в него недоуменным взглядом. — Розанов? Но вы же были соперниками! Я помню ваши игры, вы же терпеть не могли друг друга! — Это была показуха, — тихо отвечает Шейн. — Мы… встречались. Тайно. В течение нашего первого сезона в НХЛ. Мама издаёт странный звук. Шейн переводит на неё взгляд. Она слабо улыбается. Грустно, но понимающе. — Я знала это, — мягко говорит она. — Что? — Я знала, что между вами что-то происходит, — она качает головой. — Мамы всегда чувствуют такое, Шейн. То, как вы смотрели друг на друга во время игр и вне их. Это не было обычным соперничеством. Отцу требуется больше времени. — Так вы с Розановым были… и он… Лили — от него? — Да. — Он в курсе? — Теперь — да, — Шейн с трудом произносит это. — Он всё понял в тренировочном лагере. Лили сболтнула лишнего, он сопоставил факты и… Шейн резко замолкает. Гулко сглатывает. — Он очень злится. По-настоящему. И у него есть на это полное право. Я прятал от него дочь почти четыре года. Мама тянется к нему. Берёт за руку: — Боже, милый… — Мы теперь вроде как… переезжаем в его дом. В эти выходные. Отец резко выпрямляется. — Переезжаете? Шейн, ты уверен, что это хорошая идея? Ты его едва ли знаешь теперь. Четыре года это долгий срок. — Не то чтобы у меня был выбор, пап, — безжизненным голосом отвечает Шейн. — Он сказал, что если я не соглашусь на переезд, он начнёт судебное разбирательство. И потребует полную опеку. У него есть деньги, связи, огромный дом — всё это сыграет ему только на руку во время суда. — Он угрожал тебе? — вскидывается отец. — Я сделал ему очень больно, — говорит Шейн. — И он очень злится. Я лишил его дочери. Я врал ему всё это время. Так что он вправе обижаться. — Но не вправе угрожать тебе судом! — перебивает отец. — Дэвид, — мама сжимает руку Шейна. — Дай сыну сказать. Шейн переводит дыхание. — Ты абсолютно прав, папа. Но мы решили попробовать. Растить Лили вместе. Стать семьёй. Ради неё. Потому что она нуждается в нас обоих. И таким образом Лили получит всё необходимое. Мы будем жить в одном доме. Оба её родителя под одной крышей. Родители на это ничего говорят. В конце концов молчание прерывает мама: — Ты доверяешь ему? Веришь, что он позаботится о вас? Шейн задумывается. Вспоминает, как Илья вёл себя с Лили в лагере. Терпеливо. Заботливо. Отчаянно пытаясь компенсировать упущенное время. Потом вспоминает их ссору в раздевалке. Боль, сквозившую в чужом голосе. Угрозы. Хладнокровные. Решительные. Я выиграю это дело. — Я могу доверить ему Лили, — наконец отвечает. — Он любит её. Это бесспорный факт. И он готов на всё ради неё. — Но можешь ли ты доверить ему себя? — тут же спрашивает отец. Шейн не знает, чтó ему на это ответить. Зато мама, кажется, слышит то, что он не произносит вслух. — Шейн, милый, ты будешь в безопасности? Рядом с ним? — Да… он не навредит мне физически. Он просто злится. И ему больно. И я… Голос срывается. — Я заслуживаю этого. Я забрал у него всё. — Нет, — строгим тоном не соглашается мама. — Твое решение было продиктовано страхом. Ты сделал неправильный выбор, но ты не можешь вечно наказывать себя за это. — Вообще-то могу. — Нет, — вмешивается отец — тихо, но уверенно. — Тебе было всего лишь двадцать. Беременный. Напуганный. Ты поступил так, как посчитал нужным в тот момент. Шейн вытирает глаза. — Я знаю. Боже, я всё это знаю, но это не отменяет того, чего я его лишил. Вся ситуация просто ужасна. Его родители снова переглядываются. — Он нормально к вам относится? — спрашивает мама. Шейн думает о последних нескольких днях. К Лили — просто отлично. Со всей добротой и любовью. К Шейну — прохладно. Держит на расстоянии. Но не жестоко. Не токсично. Просто… обиженно. — Он отлично ведёт себя с Лили, — в итоге отвечает он. — Это всё, что важно. — Ты тоже важен, солнышко. Шейн качает головой. — В данный момент Лили важнее. Если мы съедемся, это будет лучшим вариантом для неё. У неё будут оба родителя. Стабильность. Настоящая семья. Мама изучающе смотрит на него. — А что будет у тебя? Шанс всё исправить, думает Шейн. Возможно. Если Илья сможет простить меня. Если я — смогу простить его. — Шанс стать Лили лучшим отцом, — вместо этого говорит Шейн. — Обеспечить Лили тем, в чём она нуждается. Отец вздыхает. Поднимается и подходит к Шейну. Обнимает. — Мы поддержим тебя, — произносит тихо, — примем любое твоё решение. Но, Шейн, если всё свернёт не туда, если тебе понадобится наша помощь, ты звонишь нам. В ту же секунду. — Так и сделаю. — Пообещай. — Я обещаю, пап. Мама присоединяется к их объятиям. — Мы любим тебя. И гордимся тобой. Гордимся тем, что ты собираешься попытаться. Что ставишь Лили в приоритет. Шейн кивает в её плечо. Молча. Спустя мгновение мама отстраняется: — А теперь пойдёмте за Лили. Чтобы ты мог начать новую главу в своей жизни. Она делает паузу. — Как бы там ни было, Шейн… я надеюсь, ты поступаешь правильно. Лили заслуживает иметь обоих родителей. А для вас двоих это, возможно, станет шансом исцелить свои раны. Шейну очень хочется верить, что всё так и будет. Уверенность на нуле. Но он всё равно кивает.

⨳

Лили устремляется к нему, стоит зайти в игровую. — Папуля! Дедушка научил меня новой карточной игре. — Замечательно, милая! — Шейн становится на колени. — Слушай, тут такое дело: нам надо сейчас поехать домой собираться, ладно? Мы скоро переезжаем. Глаза Лили удивлённо распахиваются. — Переезжаем? Куда? — В дом. В очень большой. К мистеру Илье. Лили моментально воодушевляется. — ПРАВДОЧКИ? Мы что, будем теперь жить с мистером Ильёй? — Да, Лили, правда. — Вы теперь друзья? — спрашивает Лили. Без задней мысли. Просто из любопытства. У Шейна пересыхает в горле. Друзья. Никакие они не друзья. Никогда ими не были. И никогда ими не станут. Что он вообще должен ответить на это? — Что-то вроде того, — выдавливает из себя Шейн. — Круто! — Лили бежит за своими ботинками. — А у меня будет своя комната? А там есть сад? А теперь можно будет завести собаку? Мама Шейна посмеивается. — Не всё сразу, детка. Шейн смотрит на дочь. Такая довольная. Такая счастливая. Ни на грамм не подозревающая, насколько худо обстоят дела в реальности. Ну, хотя бы кто-то из нас счастлив, думает Шейн. Этого достаточно.

⨳

Тем же вечером Квартира Шейна Лили заснула. Шейн сидит на диване, в окружении бесчисленного множества коробок. Он пока даже не начинал собираться. Никак не может себя заставить. Эта квартира стала их убежищем на три с половиной года. Маленькая. Тесная. Здесь едва хватает места на двоих. Но она стала их домом. Для него и для Лили. И теперь им придётся попрощаться с ней. Переехать к Илье. Войти в его личное пространство. В новую жизнь, к которой Шейн не уверен, что готов. Загорается экран телефона. Сообщение от Ильи: Грузовик приедет за вами в субботу в 9 утра. Я пришлю адрес. И ещё одно: Детская готова. Стены теперь розовые — ей понравится. Шейн гипнотизирует телефон. Илья покрасил стены будущей спальни Лили. Уже. Подготовил для неё комнату. Он действительно хочет видеть её у себя дома, думает Шейн. Он создаёт для неё удобное пространство. Но не для меня. Эта мысль ранит сильнее, чем следовало ожидать. Шейн печатает ответ: Спасибо. Мы будем готовы к этому времени. Блокирует экран. Смотрит вокруг себя. Эта квартира должна была быть временным решением. Местом, где надо было перекантоваться, пока Шейн не поймёт, как быть дальше. Но всё равно стала им домом. Может быть, дом Ильи тоже сможет стать им. Для Лили. Может быть, даже для Шейна. Если Илья перестанет злиться. Если Шейн сможет простить себя. Если у них получится построить что-то новое на обломках непростого прошлого. Раненые люди ранят людей, думает Шейн. Илье больно. Поэтому он спустил на Шейна всех собак. Прибегнул к угрозам. Пообещал использовать тяжёлую артиллерию в виде денег и адвокатов. Шейну тоже было больно. Так что он закрылся от Ильи. Соврал. Трепетно оберегал свою тайну. Они оба так сильно ранят друг друга. Снова и снова. По-разному. Но, может быть, после переезда они смогут разорвать этот порочный круг. Смогут запустить процесс исцеления. Смогут построить что-то новое — вместе.

⨳

Суббота, 8:45 Грузовик паркуется у многоквартирного дома Шейна на пятнадцать минут раньше. Шейн наблюдает за этим из окна, Лили прилепилась к его ноге, подпрыгивая от нетерпения. — Это он? Это наш грузовик? Мы НАКОНЕЦ-ТО уезжаем? — Почти, милая. Сначала надо вынести все коробки. На самом деле получилось не так уж много. Шесть коробок с вещами Лили: игрушки, одежда, книжки. У Шейна вышло всего три. Плюс коробка с кухонными принадлежностями, которыми они вряд ли будут пользоваться в доме Ильи. Ещё каркас кровати Лили, хотя Илья сказал, что детская уже обставлена. Но Шейн хочет, чтобы хоть что-то было ей знакомым на новом месте. Грузчики быстро справляются с поставленной задачей. На всё про всё уходит меньше часа. Шейн в последний раз прогуливается по их уже бывшей квартире. Без личных вещей она кажется ещё теснее. Кое-где на стенах, где раньше висели рисунки Лили, остались следы. Ковру досталось на память пятно от сока, что в прошлом году разлила Лили. С кухни слышен фантомный запах оладий, которые Шейн жарил этим утром на их последний завтрак в этой квартире. — Папуля, ну поехали УЖЕ! — Лили встаёт в дверном проходе и вся дрожит от предвкушения. — Мистер Илья нас заждался! Шейн бросает последний взгляд. Три с половиной года провели они в этой квартире. Три с половиной года они были совершенно одни. А теперь… — Да, милая. Поехали.

⨳

Дом Ильи находится в двадцати минутах от города. Лили болтает всю дорогу, задавая Шейну вопросы, на которые у него нет ответа. Правда ли вся комната будет розовой? Есть ли задний двор? Могут ли они завести собаку? Пальцы Шейна крепко держат руль. Они едут прямо за грузовиком. Районы, которые им встречаются, становятся всё более зажиточными, в конце концов они и вовсе сворачивают на частную дорогу. А затем останавливаются у ворот. Настоящих ворот, которые открываются автоматически. — Вау, — выдыхает Лили, — папуля, ты только посмотри на эти ворота! Подъездная дорожка длинная, петляет между деревьев, а потом их взору открывается дом. Это не поместье, но что-то очень близкое. Два этажа. Отделка из камня и дерева. Огромные окна. Гараж на три машины. — И это ЗДЕСЬ мы теперь будем жить? — голос Лили становится минимум на октаву выше. Шейн паркуется сразу за грузовиком. Но не спешит выходить на улицу, просто смотрит перед собой. Так вот как выглядит дом Ильи. Место, где они отныне будут проживать. Открывается входная дверь, и на крыльце появляется Илья. Джинсы. Футболка-хенли. Босиком — несмотря на холодрыгу. Должно быть, ждал их приезда. Глаза Ильи встречаются с глазами Шейна, по-прежнему сидящего за рулём. Они оба несколько секунд, не отрываясь, смотрят друг на друга. Сзади раздаётся щелчок ремня безопасности: — Я могу пойти поздороваться? Лили выскакивает из машины, прежде чем Шейн успевает сказать что-либо ещё. Взбегает по ступенькам. Кричит: — Мистер Илья! Вот и мы! Твой дом ТАКОЙ БОЛЬШОЙ! Лицо Ильи оживает, когда он видит Лили. Во взгляде больше нет льда, наоборот, он смотрит на неё с неимоверной теплотой и заботой. Опускается перед ней на корточки: — Привет, принцесса. Хочешь увидеть свою новую комнату? — ДА! Папа сказал, она розовая. Она правдочки розовая? — Очень розовая. Пойдём, я всё тебе покажу. Он берёт её за руку, и они вместе исчезают в доме. Шейн так и остаётся сидеть в машине. Грузчики уже вовсю таскают коробки. Надо им помочь. Надо пойти внутрь. Он отстёгивает ремень.

⨳

Холл огромный. Сводчатые потолки, паркет, лестница, ведущая на второй этаж. Чисто, современно, дорого. Шейн отсюда слышит восторг Лили. — Божечки мой! Пап! ПА-А-АП! Иди сюда! Он поднимается по лестнице, ориентируясь на её голос. Её спальня оказывается дальше по коридору. Дверь открыта, и Шейн замирает у входа. Стены действительно выкрашены в розовый. Не просто какой-то там розовый, а именно тот оттенок, на который Лили показывала ему пальцем, когда Шейн сказал, что, может быть, когда-нибудь они перекрасят стены в её спальне. В комнате стоит белая кровать в виде сказочного замка, постельное бельё подобрано соответствующее. Стеллаж ломится от детских книг. Ящик с игрушками. Детский стол, на котором уже аккуратно разложены все принадлежности для рисования. Лили кружит по комнате: — Это ИДЕАЛЬНО! Мистер Илья, это ТАК идеально! Илья стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, смотрит на неё с нечитаемым выражением. — Тебе нравится? — Я уже ОБОЖАЮ тут всё! — она подбегает к нему, обнимая за колени. — Спасибоспасибоспасибо! Илья наклоняется, чтобы погладить её по волосам. — Всегда пожалуйста. Их с Шейном глаза встречаются поверх головы Лили. Шейн сглатывает. — Очень… мило, Илья. Спасибо. Илья кивает. На лице не осталось ни тени от прошлой улыбки. — Твоя комната — смежная. Я покажу.

⨳

Это явно не главная спальня в доме. Та, очевидно, находится в конце коридора и принадлежит Илье. Но даже так в комнате уместилась кровать в два раза больше, чем была у него в прошлой квартире. Кингсайз; а ещё шкаф, рабочий стол и собственная ванная комната. — Я подумал… — Илья останавливается в дверях, не ступая внутрь. — Твоя комната — рядом с комнатой Лили.На случай, если ей что-то будет нужно ночью. — Да, логично. Грузчики заносят коробки Шейна, складывая их в углу. Шейн неловко переминается с ноги на ногу, стоя по центру комнаты, а Илья так и застыл у входа. И оба они настойчиво избегают взгляда друг друга. — Кухня на первом этаже, — наконец роняет Илья. — Там же гостиная, столовая, мой рабочий кабинет. Лили может играть где угодно. Без ограничений. — Ясно. — Моя спальня — моё личное пространство. Твоя — твоё. Но всё остальное — для всех. — Я тебя услышал. Снова тишина. — Пойду готовить обед, — резко говорит Илья. — Для Лили. Ты будешь? — Да. Спасибо. Илья исчезает за дверью. Шейн садится на край кровати. Своей новой кровати. В своей новой спальне. В доме Ильи. Всё по-настоящему. Это действительно случилось. И отныне они будут жить здесь. Он слышит через стенку, как Лили продолжает восторгаться, болтая сама с собой, вероятно, раскладывая свою коллекцию плюшевых игрушек по местам. Слышит в отдалении шаги Ильи, спускающегося на первый этаж. Шейну тоже надо бы начать распаковку. Попытаться обустроиться. Сделать хоть что-нибудь, а не сидеть, чувствуя, будто вторгся в чужую жизнь. Но он не двигается с места. Скользит взглядом по стоя́щим в углу коробкам. По убранству спальни — слишком большой, слишком милой, слишком. Пытается убедить себя, что переезд сработает.

⨳

Кухня впечатляет не меньше, чем прочие комнаты. Столешницы из гранита. Бытовая техника из нержавеющей стали. Огромный кухонной островок, за которым могут разместиться сразу шестеро. Илья запекает сэндвичи с плавленым сыром и готовит томатный суп. Просто, но со вкусом — Лили обожает эти блюда. Она сидит за островком, болтает ногами в воздухе, рассказывает Илье, что у её подружки Эммы на следующей неделе будет день рождения. Илья внимательно слушает, задаёт ей вопросы, натренированным движением переворачивает сэндвичи. Шейн застывает в проходе, не зная, куда ему приткнуться, куда сесть, где ему вообще положено находиться в этом месте, что теперь называется его домом, но таковым отнюдь не ощущается. — Садись, — говорит Илья, даже не глядя на него. — Я приготовил на всех. Шейн усаживается за островком, через два стула от дочери. Если бы не Лили, им пришлось бы есть в полной тишине. Сэндвичи получились идеальными — в меру хрустящая корочка снаружи, нежный расплавленный сыр внутри. Суп — домашний, а не разогрет из пакета, как нередко делал сам Шейн. — Очень вкусно, — тихо благодарит он. — Легкотня, — пожимает плечами Илья. После обеда Лили рвётся осмотреть двор. Илья одевает её в куртку — которую купил ей сам, — и они вдвоём выходят на улицу. Шейн наблюдает за ними через окно. Илья показывает, где они могут поставить качели, а где — может быть, разбить песочницу. Лили наворачивает круги возле него, широко раскинув руки. Она выглядит такой счастливой. По-настоящему счастливой. Вот что действительно важно, напоминает себе Шейн. Именно ради этого они здесь. Он отворачивается от окна и начинает распаковывать коробки с кухонными принадлежностями, подыскивая, куда их можно сложить — полки заставлены утварью Ильи. Он пытается понять, куда пихнуть контейнеры для еды, когда Илья возвращается в дом. Один. — Она делает снежных ангелов, — объясняет он. — Её видно в окно. — Окей. Илья облокачивается на столешницу, наблюдая за Шейном. — Тебе не обязательно заниматься этим сейчас. — Мне нужно занять себя хоть чем-то. — Ладно. Они снова молчат. Что становится почти привычкой. — Илья, — начинает Шейн, но тут же замолкает. Он даже не знает, что хотел сказать. Илья молча ждёт. — Спасибо, — наконец выдавливает из себя Шейн. — За комнату Лили. За всё это. Я знаю, ты не обязан… — Обязан, — без единой эмоции в голосе перебивает его Илья. — Она моя дочь. Я её родитель. Это как раз то, что должны делать родители. Эти слова больно ранят. Я её родитель. Не — мы её родители. Шейн кивает. — Да, разумеется. Илья отталкивается от стола. — Ладно, у меня ещё есть кое-какие дела. Если тебе что-то понадобится, я в кабинете дальше по коридору. Он уходит прежде, чем Шейн успевает как-либо отреагировать. Шейн остаётся в полном одиночестве на кухне. В руках — стопка контейнеров. Он спрашивает себя, как долго они смогут так протянуть. Жить в одном доме, практически не разговаривая, относясь друг к другу как к незнакомцам. Ради Лили, повторяет Шейн. Мы справимся ради Лили. И надеется, что однажды эти слова станут правдой.

⨳

Тем же вечером Укладывать Лили спать вместе — неловко. И Шейн, и Илья приходят к ней на порог в одно и то же время. Один приносит пижаму, второй появляется с новой плюшевой игрушкой — розовым слоном, которого Лили немедленно нарекает Элеонорой. — Вы оба пришли ко мне! — с блаженным видом констатирует Лили. — Чтобы уложить меня спать! С этой задачей им тоже удаётся справиться, толком не разговаривая друг с другом. Шейн помогает Лили переодеться в пижаму, пока Илья раскладывает кровать. Шейн чистит ей зубы, пока Илья расставляет плюшевые игрушки. Они вместе читают ей сказку, Шейн с одной стороны, Илья — с другой, меняясь на каждой странице. Оказавшись в кровати, Лили смотрит то на Илью, то на Шейна, не переставая улыбаться. — Так здорово. Что мы здесь все вместе. У Шейна слова застревают в горле. — Спокойной ночи, милая. Люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, пап, — она переводит взгляд на Илью. — Спокойной ночи, мистер Илья. — Спокойной ночи, принцесса. Они вместе покидают её комнату, притворяя за собой дверь. Застывают посреди коридора. — Она кажется счастливой, — начинает Шейн. — Да. — Это хорошо. Это… самое главное. Илья пристально смотрит на него. Шейн не может разглядеть выражение на чужом лице в приглушённом свете. Но на секунду кажется, будто Илья хочет сказать ему что-то ещё. Но в итоге произносит лишь: — Спокойной ночи, Шейн. — Спокойной ночи. Они расходятся по разным спальням. Плотно закрывают двери. Оставаясь в полнейшем одиночестве.

⨳

Той же ночью 21:30 Шейн лежит в новой постели в новой спальне и гипнотизирует потолок. В тишине ночи он слышит, как за стеной сопит Лили. Слышит глухие шаги Ильи в его спальне дальше по коридору. Им надо поговорить. Есть вещи, которые они должны обсудить как можно скорее — прежде чем команда увидит их вместе, прежде чем Лили начнёт задавать вопросы, на которые у них не заготовлена пачка ответов. Шейн садится на кровати. Натягивает толстовку поверх футболки. Босиком выходит в коридор. Останавливается перед дверью Ильи. Из-под неё пробивается полоска света. Илья явно ещё не спит. Шейн тихо стучит. — Да? — глухо раздаётся из-за двери. — Это Шейн. Мы можем поговорить? Я не задержу тебя надолго. Тишина. Шаги. Дверь открывается. Илья в спортивных брюках и домашней футболке, волосы ещё не высохли после душа. Выглядит уставшим. — Что-то не так? — Нет. Я просто… Нам надо решить, как вести себя дальше. Илья кивает. Отступает в сторону: — Проходи. Шейн впервые видит личную спальню Ильи. Раньше они всегда встречались в отелях. Комната больше, чем у Шейна, но это было ожидаемо. Большая кровать. Лаунж-зона с креслами у окна. Пространство кажется более обжитым, чем остальной дом. К дверцам шкафа прилеплены фотографии, на тумбочке свалены книги, в углу лежит хоккейная экипировка. — Сюда, — Илья машет в сторону окна. Они присаживаются. Неловкость между ними практически осязаема. — Итак, — берёт слово Шейн, — в понедельник у нас тренировка. Команда увидит, как мы приезжаем вместе. Они будут задавать вопросы. — Да. Я понимаю. — И что мы им скажем? Илья на секунду задумывается. — Мы скажем, что ты искал квартиру побольше. А у меня есть свободные комнаты. Я просто протянул руку помощи своему коллеге. Ничего такого. — Начнутся сплетни. — Ну и пусть, — Илья пожимает плечами. — Мы не обязаны сообщать всем правду. Шейн медленно кивает. — А Лили? — А что с ней? — Она тоже начнёт любопытничать. Сегодня она спросила меня, друзья ли мы. И она наверняка расскажет в детском саду, что живёт с мистером Ильёй. Дети разнесут эту новость в мгновение ока. Илья сжимает челюсти. — Мы скажем, что ты мой друг. Коллега. Я просто помог, потому что тебе нужно было пространство для Лили. Ничего нового. — А когда мы собираемся рассказать ей правду? — тихо спрашивает Шейн наконец. — Что ты её отец? Вопрос остаётся висеть в воздухе какое-то время. Илья смотрит в окно. Его лицо хорошо видно в отражении, но прочитать эмоции — невозможно. — Не сейчас. Шейн недоуменно моргает. — Что? — Не сейчас, — повторяет Илья. Он поворачивается к Шейну. — Сначала я хочу провести с ней время. Наладить отношения. Установить реальную связь между нами. И только потом рассказать, что я её папа. — Илья, ваши отношения уже налажены. Она любит тебя. — Она любит мистера Илью, которые покупает ей конфеты и читает сказки перед сном, — строго говорит Илья. — Не папу. Не родителя, который устанавливает правила, имеет определённый авторитет… Я хочу, чтобы она СНАЧАЛА узнала, какой я. На самом деле. Как человек. Как кто-то, заслуживающий её доверия. И ТОЛЬКО ПОТОМ я хочу сказать ей, что я её отец. Когда она будет к этому готова. Когда я буду к этому готов. Шейн удивлён. — А ты нет? Лицо Ильи искажается болью. — Я не хочу, чтобы она узнала, что я её отец и потом… Разочаровалась во мне. Испугалась. Растерялась. Я хочу заложить прочный фундамент наших отношений. Я хочу, чтобы она любила меня за то, какой я, а не потому что она ДОЛЖНА, раз уж я прихожусь ей папой. От уязвимости, отчётливо звучащей в голосе Ильи, внутри всё переворачивается. — Она не испугается тебя. — Ты не можешь знать наверняка, — руки Ильи покоятся на подлокотниках. — Что, если она спросит у меня, где я был раньше? Почему я не… Я не знаю, как это доступно объяснить трёхлетнему ребёнку. Я не знаю, как… Он заминается. Делает вдох. — Мне нужно немного времени, — выдыхает. — Несколько недель. Может быть, месяц. Я хочу стать частью её повседневной жизни. Кем-то, на кого она может положиться. Кого хочет видеть рядом с собой. Только ТОГДА можно будет рассказать ей. Чтобы это были хорошие новости. Счастливые. А не сбивающие с толку. Шейн рассматривает свои ладони. Подытоживает: — Ладно. Несколько недель. Сначала быт, пусть она пообвыкнется здесь. Потом расскажем. — Вместе, — добавляет Илья. — Мы расскажем ей вместе. Сядем рядом, объясним. Пусть это станет особым моментом. Приятным воспоминанием. А не детской травмой. — Вместе, — соглашается Шейн. Какое-то время они снова сидят в тишине. — Что насчёт команды? — прерывает их молчание Шейн. — Однажды они заметят, сколько времени ты ей посвящаешь. Что ты заботишься о ней больше, чем принято заботиться о ребёнке какого-то там коллеги. Илья долго не отвечает. — Давай будем решать проблемы по мере поступления. Сначала — Лили. Команда может думать что пожелает. Я не… Я пока не готов открыться. Не сейчас. Я не знаю. — Я понял. — Тебе это… тебе это точно подходит? — спрашивает Илья. — Что мы оставим это для закрытых дверей? Что я не собираюсь… что я не могу… — Всё в порядке, — быстро отвечает Шейн. — Я не прошу тебя совершать каминг-аут. Это должно быть твоим личным решением. И ничем кроме. Илья кивает: — Спасибо. Снова тишина. — Значит, мы договорились, — резюмирует Шейн. — Для всех остальных мы просто коллеги и ты всего лишь помогаешь мне с жильём. Дома ты мистер Илья, который теперь живёт вместе с Лили и проводит с ней время. И через несколько недель, когда ты будешь готов, ты станешь её папой. — Да. Звучит как план. — А если Лили спросит что-то до этого момента? — Мы скажем, что это особый секрет. Что он известен только нам. И что нельзя рассказывать остальным. Шейн почти улыбается чужой наивности. — Ей три года. Она очень плохо умеет хранить секреты. — Тогда мы будем вести себя осторожнее, — говорит Илья. — Не будем поднимать эту тему там, где она может нас услышать. — Хорошо, — Шейн встаёт. — Тебе пора ложиться. Лили рано просыпается. — Шейн, — Илья тоже поднимается на ноги. — Наш план. Он тебя устраивает? Точно? Шейн рассматривает застывшее выражение на лице Ильи. Неприкрытое беспокойство. Неуверенность. Илье страшно. Страшно, что его собственная дочь не примет его. Страшно поспешить. Страшно разрушить всё ещё до того, как появится сама возможность рассказать ей правду. — Да, — мягко отвечает Шейн. — Меня всё устраивает. Я думаю, ты прав. Укрепить связь между вами это разумный план. Лили уже без ума от тебя, так что когда мы расскажем ей, она будет просто в восторге. Плечи Ильи расслабляются. — Я надеюсь. — Я знаю. Они стоят друг напротив друга несколько мгновений. Так близко и одновременно так далеко. — Спокойной ночи, Илья. — Спокойной ночи, Шейн. Шейн возвращается в свою спальню. Закрывает дверь, ложится в постель. Теперь у них хотя бы есть план. Сроки. Стратегия, как вместе справиться с этой безвыходной ситуацией. Да, план не идеальный. Да, он зиждется на полуправде, на тщательно подобранных словах, на ожидании правильного момента, который может не настать никогда. Но это уже что-то. Некая схема. Намеченный путь. Шейн закрывает глаза и пытается заснуть. Пытается не думать о том, как множатся их секреты. О том, сколько ещё им придётся врать и недоговаривать. Это другое, говорит он себе. Это ради Лили. Чтобы защитить её. Чтобы убедиться, что когда правда вскроется, это будет чем-то положительным. Приятным. А не обернётся очередными сложностями в их и без того непростой жизни.

⨳

Первая неделя Утро Шейна будит запах чего-то сладкого. Он не сразу понимает, где находится. Но одни лишь масштабы новой спальни приводят его в чувство: они у Ильи дома. У них дома — в теории. Он натягивает треники и футболку и идёт на запах. Илья стоит за плитой, ловким слитным движением переворачивая оладьи. Он босиком, всё ещё одет в пижамные брюки и старую футболку с логотипом «Динамо Москва», которая выглядит застиранной и оттого наверняка приятная на ощупь. Его волосы торчат в разные стороны, а на щеке — след от муки. Шейн замирает, осознавая, что только что откровенно пялился. — Доброе, — роняет он. Илья бросает на него взгляд через плечо. — Кофе готов. Блины будут через две минуты. — Спасибо. Шейн наливает себе кофе, облокачивается на столешницу. Смотрит на Илью, увлечённого готовкой. В этом есть что-то завораживающее — то, насколько выверенным кажется каждое движение, то, как он проверяет каждую оладью, прежде чем перевернуть, То, насколько сосредоточенным при этом выглядит. — Пап! — голос Лили звучит со стороны лестницы. — Я не могу найти мою фиолетовую футболку. — Иду, — Шейн ставит кружку на стол. — Посмотри в сушке, — не оборачиваясь, советует Илья. — Я вчера постирал. Шейн останавливается на полпути. — Ты постирал? — Да. Футболка лежала в корзине с грязным бельём. Так что я бросил её в стирку. Это такая мелочь. Совершенно обыденная вещь. Но отчего-то заставляет Шейна испытывать необъяснимые чувства. — Спасибо, — говорит он и идёт наверх.

⨳

К тому моменту, когда они с Лили спускаются на кухню, Илья уже накрыл на стол. Стопка блинов по центру, пиалы с ягодами, сметаной и мёдом — вокруг. — Оладьи! — Лили карабкается на стул. — Мистер Илья, я обожаю оладьи! — Это русские оладьи, но я в курсе, что ты их любишь, — Илья треплет ей волосы, проходя мимо. — Поэтому и приготовил. Они завтракают вместе. Лили рассказывает, что ей сегодня снилось. Илья слушает её так же внимательно, как и всегда. Шейн пьёт свой кофе и старается игнорировать, насколько правильным всё это ощущается. Насколько простым. Словно они завтракают вместе годами, а не всего лишь пару дней.

⨳

Первая неделя Вечер С каждым разом, когда приходит время укладывать Лили спать, они действуют всё слаженнее. Шейн купает её, пока Илья достаёт пижаму. Илья читает сказку, пока Шейн помогает Лили чистить зубы. Они кладут её между собой, и она засыпает, держа их за руки. После они оба, не договариваясь, нередко задерживаются в коридоре. — Быстро же она отрубилась сегодня, — говорит Шейн. — Да. Сегодня был хороший день. Лили была довольна. — Ага. И стоят дальше. Не совсем готовые разойтись по разным комнатам. Но и не совсем знающие, что ещё можно сказать. — Спокойной ночи, Шейн. — Спокойной ночи. Шейн ловит себя на том, что смотрит Илье вслед, подмечая то, что не должен: как низко сидят пижамные брюки на чужих бёдрах, какими широкими кажутся его плечи, как Илья проводит рукой по волосам, когда слишком устаёт. Шейн усилием воли заставляет себя отвести взгляд. Взять курс на собственную комнату. Закрыть дверь. Это не… Они не… Он просто замечает. Вот и всё. Потому что они живут вместе. Это нормально. (Но совершенно таковым не ощущается.)

⨳

Вторая неделя Однажды утром, когда Шейн варит кофе, Илья внезапно возникает у него за спиной и тянется за кружкой. Слишком близко. Шейн слышит запах его шампуня — что-то древесное. Чувствует тепло его тела. — Извини, — бормочет Илья. Его рука задевает бедро Шейна, когда он отстраняется. Ничего такого. Обычная случайность. Так получилось. Но от места, которого только что коснулся Илья, по всему телу разбегаются мурашки. — Ничего страшного, — выдавливает из себя Шейн. Позже они оба подрываются к Лили, когда она пытается дотянуться на столе до того, что трогать не разрешается. Их руки наталкиваются друг на друга, пальцы соприкасаются, прежде чем отпрянуть. — Поймал, — говорит Шейн. — Да, вижу. Но до этого они оба зависли на мгновение. Оба почувствовали, как их пальцы задержались дольше положенного. Позже Шейн как раз чистит зубы, когда к нему стучится Илья. — Занят? — зовёт он через дверь. Шейн сплёвывает, полощет рот. Открывает дверь. — Весь твой. Коридор слишком узкий, чтобы там поместились два профессиональных спортсмена, поэтому мимо приходится буквально протискиваться. Шейн прислоняется к стене, пока Илья проходит мимо, едва заметно задевая его грудь. Они оба застывают. — Прости, — выдыхает Шейн. — Всё в порядке, — отвечает Илья, но так и не двигается с места. Просто стоит рядом, так близко, что Шейн может пересчитать его ресницы. Может с точностью определить, какой цвет приобретают чужие глаза в лучах утреннего солнца. Илья отступает, заходит в ванную, закрывает за собой дверь. Шейн остаётся стоять в коридоре, пытаясь унять шалое сердце, убеждая себя, что в этом нет ничего такого. Просто два взрослых мужчины, которые вынуждены делить одно жилое пространство. Это нормально. (Но совершенно таковым не ощущается.)

⨳

Третья неделя У Шейна появляется привычка просыпаться раньше. Без будильника. Кажется, всё его тело теперь выдрессировано, чтобы чуять по утру запах готовящихся блинов, чтобы улавливать тихий шум передвижений Ильи по кухне. Он часто оказывается внизу раньше, чем просыпается Лили, и просто пьёт кофе, пока Илья готовит завтрак. Они особо не разговаривают. Но молчание перестаёт напрягать. Иногда Илья что-то напевает себе под нос, какие-то незнакомые Шейну песни на русском языке. Шейн читает новости на телефоне. Вода булькает в кофеварке. Шкварчат блины на плите. Утренняя идиллия. Однажды Шейн и вовсе ловит себя на том, что глупо и без причины улыбается. Просто улыбается — пока Илья фальшиво напевает очередную песню, вокруг пахнет домом и веет… Уютом. Настоящим домашним уютом. И это не ускользает от внимания Ильи: — Что? — Ничего. Просто… ты ужасно поёшь. Илья бросает в него кухонное полотенце. — Заткнись. Это классика. Много ли ты понимаешь. — Много. Но… не вот это вот — чем бы оно ни было. — Это Высоцкий! У тебя вообще нет музыкального вкуса, Холландер. Илья улыбается. И Шейн осознаёт, что впервые за много-много лет чувствует себя настолько расслабленным.

⨳

Лили светится счастьем. Она всегда была радостным ребёнком, но теперь словно расцвела. Стала увереннее в себе. И постоянно рисует их втроём. — Это наш дом! — объявляет она, вручая Шейну своё произведение, в центре которого огромный квадрат с тремя примитивно изображёнными людьми. — Это ты! А это я! А это мистер Илья! — Очень красиво, милая. — Я нарисую ещё один для мистера Ильи! И убегает. Шейн смотрит на рисунок. На нём три человека-палки держат друг друга за руки-палки. Как настоящая семья, думает он. И немедленно чувствует себя виноватым. Никакая они не семья. Не настоящая. Они просто… Кто они друг другу? Родители общего ребёнка? Соседи по дому? Просто два человека, пытающиеся создать безопасное пространство для своей дочери. Но к этому начинают примешиваться и другие чувства, потому что Шейн не перестаёт подмечать всё новые и новые детали. Как Илья следит за тем, чтобы любимые хлопья Лили всегда стояли в их шкафу. Как научился заплетать ей косички по туториалам на ютюбе. Как всё больше разговаривает с дочерью на русском, учит её новым словам, а она схватывает всё на лету. Как всегда оставляет любимые сливки Шейна на самом заметном месте в холодильнике. Как постепенно добавляет в список покупок те вещи, которые нравятся Шейну: определённая марка арахисовой пасты, мультизлаковый хлеб, помидорки черри, которые Шейн обычно берёт на перекус. Просто мелочи. Но тщательно спланированные. Просто мелочи, что заставляют желудок Шейна совершать невообразимые кульбиты. Однажды вечером они сталкиваются у посудомоечной машины. Их руки на секунду налетают друг на друга, когда они ставят внутрь тарелки, и потом ни один из них не спешит отстраняться. — Прости, — говорит Шейн, но не совершает ни малейшего движения. — Всё в порядке, — отвечает Ильи и тоже не двигается. Они стоят так ещё несколько мгновений. С опущенными в посудомойку руками. Вроде бы касаясь ими, а вроде бы и нет. Потом Илья открывает рот, смотрит Шейну в глаза, и… Лили кричит им из гостиной: — Па-ап! Мистер Илья! Посмотрите, что я тут построила! — и момент безнадёжно упущен. Но пальцы Шейна потом покалывает от фантомных прикосновений всю ночь.

⨳

Конец третьей недели Время позднее. Лили уже спит. Шейн пересматривает запись игры, когда раздаётся стук в дверь. Шейн поднимает глаза. — Да. Илья приотворяет дверь, но на его лице снова застывает неуверенность — в комнату он заходить не спешит. И это так непохоже на обычного Илью. Но тот в целом странно себя вёл всю неделю после неловкого момента у посудомойки. — Не спишь? — говорит Илья. — Работаю. Нам надо хорошенько подготовиться ко встрече с Сан-Франциско. — Логично, — Илья всё ещё стоит в дверях. Шейн отпускает мышку и всем телом разворачивается к Илье. — Ты что-то хотел? — Я… — мнётся Илья, — можно я зайду? Я хотел поговорить. От этой фразы желудок болезненно сжимается. — Ладно, — осторожно отвечает Шейн. Илья заходит. Плотно закрывает дверь за собой. Присаживается на краешек кровати. Шейн остаётся сидеть за столом, чтобы не нарушать чужое пространство. — Я должен перед тобой извиниться, — произносит Илья. Шейн несколько раз моргает. — За что? — За то, каким образом заставил вас переехать в этот дом. За то, что угрожал тебе. За то, что приплёл адвокатов и суд. За то, что заставил тебя считать, будто у тебя нет иного выхода. У Шейна перехватывает дыхание. — Илья… — Нет. Пожалуйста. Не перебивай, — взгляд Ильи опущен. — Когда ты рассказал мне про Лили, я… так разозлился. Ты ранил меня. И я очень хотел ранить тебя в ответ. Поэтому я не придумал ничего лучше, чем угрожать тебе тем, что заберу её. Что буду бороться за полную опеку. Что тебе нечего противопоставить моим деньгам и влиянию. Он замолкает. — Это было… жестоко. Это было… — он поднимает глаза, в которых стоят слёзы, и встречается взглядом с Шейном, — это было неправильно. Ты не заслужил такого отношения. У Шейна сдавливает горло. Надо что-то сказать. Принять извинения, но… — Ты прав, — твёрдо говорит Шейн. — Это было неправильно. Илья замирает. Вероятно, он ожидал, что Шейн как обычно скажет «ладно» или «я понимаю». — Это был очень дерьмовый поступок с твоей стороны, — продолжает Шейн. — Грозиться забрать у меня дочь. Пообещать использовать деньги в качестве рычага в суде. Заставить меня чувствовать себя так, словно у меня теперь есть только два варианта: переехать сюда или потерять дочь. — Шейн, я… — Я не закончил, — руки у Шейна трясутся, пока он вываливает всё, о чём думал последние недели. — Ты запугал меня. Ты вообще осознаёшь это? Запугал. Лицо Ильи искажено гримасой боли. — Я знаю, я так… — И знаешь, что хуже всего? — с надрывом спрашивает Шейн. — Я думал, что ты действительно имел в виду то, что говорил. Что ты именно так и поступишь. — Я бы никогда так не поступил. — Но я не знал этого! — Шейн повышает голос. — Я понятия не имел — блефуешь ты или говоришь серьёзно. Единственное, что я знал, — что ты поставил мне ультиматум. И я был в ужасе, я ощущал полное бессилие, отсутствие какого бы то ни было выбора… Он замолкает и моргает, пытаясь избавиться от непрошеных слёз. — Я знаю, что я крупно облажался, когда не сказал тебе о Лили. Мне бесконечно жаль. Но в том, как ты поступил потом, Илья, тоже не было ничего НОРМАЛЬНОГО. Илья тоже пытается сморгнуть набежавшие слёзы. — Я знаю. Прости. Я… я так злился, я хотел… — Я знаю, чего ты хотел. Ты хотел контролировать ситуацию. Хотел сделать мне так же больно, как я сделал тебе. И я понимаю это. Правда. Я три с лишним года скрывал от тебя твою дочь. Ты имел полное право злиться на меня. Он судорожно выдыхает. — Но у тебя не было никакого права угрожать мне. Это… это не нормально. Ни в коем случае. И мне плевать, насколько тебе было больно. — Ты прав, — шепчет Илья. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь, — выровняв голос, просит Шейн. Со всей уверенностью. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что такого не повторится. Что ты не будешь угрожать мне своими деньгами, властью, адвокатами — чтобы контролировать меня. Что не будешь меня принуждать к чему бы то ни было. Если мы собираемся и дальше продолжать, если мы собираемся жить вместе, растить Лили вместе, мы должны стать друг другу партнёрами. Быть на равных. А не так, что на твоей стороне весь контроль, в то время как я должен тупо поддакивать любым твоим решениям. — Я обещаю, — Илья поднимается на ноги. Пересекает комнату. — Я обещаю, Шейн. Мы можем принимать все решения вместе. Как… как партнёры. — И ты действительно веришь в это? — Да, клянусь тебе. Шейн всматривается в чужое лицо. В поисках… чего-то. Искреннего. Истинного. И находит. — Ладно, — говорит он наконец. — Ладно. Я прощаю тебя. — Ты не обязан. — Я хочу. Потому что ты извинился. Потому что ты признал, что поступил херово. И потому что… — Шейн смягчается, — я понимаю, почему ты так поступил. Илья протягивает руку. Колеблется секунду. Потом кладёт её Шейну на плечо. Без лишних движений. — Спасибо, — тихо благодарит он. — Что простил меня. Что… что всё ещё здесь. — Где ещё я, по-твоему, должен быть? — отвечает Шейн. Позволяет себе маленькую улыбку. — Моя дочь вообще-то спит за стеной. — Я пошёл на это не только ради Лили, — хрипло говорит Илья. — Я хотел, чтобы ты… чтобы ты тоже был здесь. Шейн задерживает дыхание. — Илья? — Извини, я отвлекаю тебя от работы, — Илья убирает руку. Отступает. — Уже поздно. Илья направляется на выход. Замирает, взявшись за дверную ручку, как будто вспомнил что-то ещё, но в итоге выходит, так и не сказав больше ничего. Шейн остаётся в одиночестве. Сердце оголтело бьётся о рёбра. Это было сложно. Вот так высказать всё Илье в лицо. Не просто простить, потому что сам чувствует себя виноватым. А заставить сначала признать, насколько дерьмово тот поступил. Потому что Шейн должен был озвучить все претензии. И Илья… Выслушал. Извинился. Пообещал стать лучше. И у Шейна нет причин не верить этому обещанию. Он присаживается на кровать и смотрит на лежащие на коленях руки. Не только Илье нужно извиниться. Шейн скрывал свой секрет много лет. Лгал. Держал Илью на расстоянии. И в этом тоже нет ничего нормального. Он потирает лицо. Илья извинился сегодня. За угрозы. За адвокатов. За то, что заставил Шейна чувствовать себя таким беспомощным. Но простил ли он Шейна сам? Илья сказал, что хотел, чтобы Шейн переехал тоже. Был добр. Терпелив. С Лили. И с Шейном. Но как быть с прощением? Шейн не знает. Они ни разу не поднимали эту тему. Илья сказал, что хочет, чтобы Шейн был здесь. Создал для них с Лили личное пространство. Выкрасил стены детской в розовый. Купил ей новые игрушки. Каждую ночь читает ей перед сном по-русски. Но это всё — про Лили. А что насчёт Шейна? Простил ли Илья за то, что Шейн лишил его трёх с половиной лет с дочерью? За ложь? Вряд ли, понимает Шейн. Вряд ли. И это… Кажется справедливым. Шейн откидывается на спину. Смотрит в потолок. Мы оба сломленные, думает он. Оба так сильно ранили друг друга. Облажались так много раз. И мы оба должны простить друг друга. Но Шейн не знает — получится ли. Не знает, сможет ли Илья простить ему эти четыре года. Не знает, достаточно ли для этого — жить в одном доме, растить Лили вместе, стать «партнёрами»? Шейн закрывает глаза. Он сказал сегодня то, что должен был. Обозначил границы. Взял с Ильи обещание. И это было важным шагом. Теперь Шейн должен позволить Илье сделать то же самое. И когда Илья будет готов к разговору. Шейн выслушает его. И может, они смогут отпустить прошлое. Вместе.

⨳

Четвёртая неделя Вечер среды. Лили выпросила у них посмотреть её любимый сериал — на русском языке — про Машу и Медведя, про который ей рассказал Илья. — Мы можем посмотреть его? Пжалстапжалстапжалста! — Да, можем, — Илья устраивается на диване. Лили немедленно забирается к нему на колени. Шейн замирает. — Я тогда… пойду почитаю или… — Шейн, — Ильи ловит его взгляд. — Иди к нам. Посмотрим вместе. — Я всё равно ничего не понимаю по-русски. — Я переведу. Давай. Шейн садится. Соблюдая максимальную дистанцию. Убедившись, что между ними лежит огромная декоративная подушка. Начинается мультик. Лили уже смеётся над чем-то. Илья объясняет, что происходит на экране, переводит часть реплик, учит Лили новым словам. — А это что за слово? — спрашивает Лили. — Медведь. Медведь. — Мед-вед, — повторяет за ним Лили. Шейн наблюдает за ними. Лили выглядит безмятежной, Илья поглаживает её по спине. Оба поглощены мультиком. В груди ноет. Вот — как всё могло быть. Вот — как это должно было быть. Илья рядом с дочерью. Учит её родному языку. Смешит. Шейн ёрзает, пытаясь сесть удобнее и одновременно не разрушить магию момента. Илья бросает на него взгляд. — Ты сидишь слишком далеко. Тебе вообще слышно хоть что-нибудь? — Всё в порядке. — Шейн, — голос Ильи звучит мягко, но уверенно. — Иди сюда. Прежде чем Шейн успевает что-либо возразить, Илья наклоняется к нему. Хватает Шейна за предплечье. Тянет на себя. В итоге Шейн утыкается в его правый бок. Лили сидит слева. Оба они прижаты к Илье. — Так лучше, — как ни в чём не бывало говорит тот. Как будто они постоянно так делают. Как будто Шейн не задыхается тут от эмоций. Он прижат к груди Ильи. Может слышать глухие удары его сердца. Гул голосовых связок, когда тот что-то говорит. Запах шампуня и самого Ильи. — Маша очень коварная, — объясняет Илья Лили. — Она постоянно докучает Медведю. Видишь? Она… Шейн не вслушивается в его слова. Он сенсорно перегружен от их близости. От руки Ильи на его плечах. От тепла чужого тела. От мерно вздымающейся груди. Лили хихикает над тем, что показывают на экране, прильнув к Илье с другого бока. А Шейн… Шейн внезапно с поразительной ясность осознаёт: Он всё ещё безумно любит Илью Розанова. И никогда не переставал. Может быть, эти четыре года он просто… ждал. Притворялся. Врал самому себе, преуменьшая важность Ильи в своей жизни. Потому что это — прижиматься к нему, пока они все вместе смотрят мультик на русском, пока их дочь беззаботно смеётся… — всё, о чём когда-либо смел мечтать Шейн. Не хоккей. Не карьера. Не слава. А именно это. Семья. Дом. Илья. О нет, думает Шейн. нетнетнетнет Снова влюбиться в Илью будет худшим решением в жизни. Илья всё ещё злится на него. Всё ещё обижен. Всё ещё не простил его. Они вместе растят дочь. Живут в одном доме. Практически не общаются, если речь не идёт про Лили и какие-то организационные вопросы, касающиеся их общего быта. Илья делает это ради Лили. Не ради Шейна. А Шейн сидит здесь, осознавая, насколько безумно, безнадёжно, отчаянно влюблён в человека, который, возможно, никогда не ответит ему взаимностью. — Па-ап? — голос Лили вырывает его из раздумий. — Ты точно смотришь? — Да, милая. Я смотрю. Но не мультик. Он смотрит на профиль Ильи. На то, как тот улыбается, когда Лили смеётся. Как гладит её по голове. Как расслабленно выглядит — так непохоже на холодное отчуждение, когда они с Шейном остаются наедине. Я люблю его, думает Шейн. Боже, я всё ещё люблю его. И он ничего не может с этим поделать. Ничего, кроме как неподвижно сидеть рядом. Благодарить судьбу за предоставленный момент. За эту близость. Даже если это не по-настоящему. Даже если это ради Лили. Даже если Илья никогда не почувствует к нему того же. Мультик ещё не закончился, а Лили уже сопит у Ильи на груди. Тот продолжает рассказывать — низким, успокаивающим голосом — о происходящем на экране. Переводит реплики героев, хотя его никто не слушает. Шейн просто пытается дышать. Пытается запечатлеть в памяти этот момент. Тяжесть руки Ильи на плече. Звук его голоса. Чувство, что наконец-то он дома. Даже если это не навсегда. Даже если фундамент их дома — ложь, тайны, несбыточные мечты. Даже если это разобьёт его сердце. Шейн остаётся сидеть рядом. Старается не влюбляться ещё сильнее. (И феерически проваливается.)