The Secrets We Kept

Четвёртая неделя Тренировка Илья хорошо чувствует себя на льду. Больше, чем просто хорошо, на самом деле. Команда постепенно сыгрывается, тактические связки работают всё лучше, а указания Шейна чёткие и всегда по делу, без лишнего давления. Они отрабатывают определённые моменты игры. Илья готовится к вбрасыванию против Дейвиса. И выигрывает у него на раз-два. — Эй, — Дейвис смеётся, — ты подрываешь мой авторитет! — Я не виноват, что ты такая копуша, — ухмыляется Илья. Шейн подъезжает к ним. — Ну что, Розанов. Считаешь, ты действительно так уж хорош на вбрасываниях? Тогда докажи это. В его голосе — неприкрытый вызов. Озорство. Уверенность в себе. И это напоминает Илье о… прошлом. Об их первом сезоне в НХЛ. Когда воздух между ними искрил от соперничества и чего-то, что они оба не хотели признавать. — Хочешь потягаться со мной, тренер? — ухмылка Ильи становится шире. — А ты помнишь, что происходило всякий раз, когда мы разыгрывали шайбу? Я выигрывал. Каждый божий раз. — Кажется, память тебя подводит, — говорит Шейн с улыбкой. Искренней. — Я помню, что немало раз уводил шайбу прямо у тебя из-под носа. — О, да? Ну докажи. Они становятся у линии. Команда собирается вокруг них, предвкушая. Требуя хлеба и зрелищ. Илья наклоняется, занимая характерную позицию. Шейн зеркалит его действия. А затем… Шейн подмигивает. Быстро. Едва заметно. Но однозначно подмигивает. У Ильи короткое замыкание в мозгу. Он только что?.. Выпускают шайбу. Шейн уверенно выигрывает вбрасывание. А Илья тупо стоит на месте, сжав клюшку в руке, и продолжает пялиться. Шейн откатывается от него, усмехнувшись. — И… я всё ещё в строю, Розанов! Команда взрывается смехом. Кто-то стебёт Илью, что он потерял хватку. Но Илья… Илья пытается вспомнить, вёл ли Шейн себя таким образом хоть когда-нибудь? Подмигивал ему? Демонстрировал такую уверенность в себе? И ответом будет нет. Шейн-новичок был предельно серьёзным. Сконцентрированным. Собранным настолько, что никогда не позволял себе расслабиться на льду хоть на секунду. И это так отличается от того, что только что произошло. Прежний Шейн никогда бы так себя не повёл, думает Илья. И не понимает, делает ли его эта мысль счастливее или расстраивает. Или, может быть, и то и другое разом. После тренировки к нему подъезжает Дейвис. — Вижу, вы решили свои проблемы? Чем бы они ни были. — О чём ты? — Напряжение, бро. Вы едва могли смотреть друг на друга в тренировочном лагере. А сейчас… Не знаю. Кажется, всё как-то наладилось. —Любо-дорого посмотреть, — встревает Хендерсон. — Вы отлично сработались. Идеальный тандем! Илья бросает взгляд в сторону Шейна. Тот разговаривает с Моррисоном. Активно жестикулирует, абсолютно поглощённый обсуждением новых тактик. — Да, — говорит Илья. — Мы отлично сработались. Даже более чем отлично. Что-то изменилось между ними за последние недели. Острые углы постепенно сгладились. Молчание больше не давит. Способствовало этому и то, что Илья пришёл к Шейну с извинениями. За самые отвратительные слова, которые он когда-либо говорил. За всё то, что снедало его самого с того момента, как Шейн переехал к нему. Нет, они не исцелились. Но стали чем-то другим. И Илья определённо не против.

⨳

Тем же вечером Время отхода ко сну Как и всегда, они ложатся по разные стороны от Лили. Это уже привычно. Уютно. Шейн читает первую сказку, в то время как Илья озвучивает персонажей. Они по очереди отвечают на бесконечные вопросы про то, почему Луна следует за Землёй, умели ли динозавры плавать и что происходит с твоими снами, если их забыть. Сегодня Лили выглядит особенно уставшей. Она засыпает посреди предложения во время своего рассказа про то, что же ей снилось предыдущей ночью. — Как по щелчку, — шепчет Шейн. Они осторожно поднимаются. Вместе идут на выход. — Люблю тебя, папуля, — сонно бормочет Лили им вслед. — Я тоже люблю тебя, детка. Пауза. А потом: — Люблю тебя, Илья. У Ильи едва не останавливается сердце. — Я тоже люблю тебя, солнышко, — с трудом выдавливает он. Даже ему самому кажется, что голос звучит чересчур грубо. Они прикрывают за собой дверь. Замирают в коридоре. Сегодня молчание между ними ощущается иначе. Более напряжённым. — Она… — начинает Илья. — Да, — говорит Шейн. — Она сказала… — Да. Илья смотрит на Шейна. Внимательно. В приглушённом свете его черты выглядят мягче. А лицо такое же расслабленное, каким было… до того, как всё покатилось по наклонной. — Думаешь, пора? — тихо спрашивает Шейн. — Рассказать Лили, что ты её отец? У Ильи внутри всё сжимается. — Да. Завтра. Расскажем ей завтра. — Хорошо, — соглашается Шейн. — Завтра. И они просто продолжают стоять. Совершенно без движения. Не прерывая зрительного контакта. Время замирает. Секунды превращаются в минуты. Напряжение между ними можно трогать руками. Взгляд Шейна буквально на секунду мажет по губам Ильи. И тот это замечает. Задерживает дыхание. Не надо, думает Илья. Нет. Лучше ни на что не надеяться. — Спокойной ночи, Илья, — шёпотом прощается Шейн. То, каким голосом он это произносит — мягким, почти нежным, — задевает что-то глубоко внутри. — Спокойной ночи, Шейн. Шейн уходит к себе. Закрывает дверь. Илья какое-то время тупо стоит в коридоре. Потом уходит в свою спальню. Ложится и вперяется взглядом в потолок. Слышит, как Шейн передвигается по комнате. Как ложится в постель. Шорох простыней. А может, это лишь происки его фантазии. Может быть, ему всего лишь хочется, чтобы Шейн был ближе к нему. Завтра, думает Илья. Завтра мы скажем Лили, что я её отец. Завтра всё снова изменится. Илья в ужасе. Что, если она не захочет, чтобы он был её папой? Что, если она растеряется, испугается?.. Хватит, успокаивает себя Илья. Она любит тебя. Она только что так тебе и сказала. Что любит тебя. Всё будет в порядке. Илья прикрывает глаза. И внезапно осознаёт, что за чувство росло внутри него последние недели: Он простил Шейна. Не полностью. Где-то там, в глубине души, всё ещё прячутся остатки гнева. Горе по упущенным годам. Боль от предательства. Но это уже не ранит так, как прежде. Это глухая боль, с которой можно жить. И на её месте… Появляется нечто новое. Что лишь крепло в течение последних недель. Пока Илья готовил утром блины, а Шейн пил кофе и читал новости. Когда они вместе вечером укладывали Лили спать. Все эти маленькие домашние моменты. Которые Илья не верил, что когда-нибудь станут возможными для него. Лучшее время за всю мою жизнь, понимает он. Даже с этой болью на фоне. Даже с учётом их запутанной истории. Даже с учётом всего, что они друг другу наговорили. Это были лучшие недели в его жизни. Потому что теперь у него была Лили. Его дочь — которую он узнавал день за днём. Любил всё сильнее. И потому что рядом был Шейн. Не так, как Илье бы хотелось, но всё равно — рядом. Ближе, чем за все предыдущие четыре года. Я не смогу забыть, думает Илья. Я никогда не смогу забыть, чего меня лишили. Но это не значит, что я не могу двигаться вперёд. Возможно, я уже начал двигаться вперёд. Он засыпает под мысли о том, как Шейн подмигнул ему на льду. Об улыбке Шейна. О «завтра» и обо всех возможностях, что это завтра им принесёт.

⨳

На следующее утро Время завтрака Илья снова готовит блины. Шейн пьёт кофе. Лили сидит за столом, поглощённая раскраской. Повседневно. Легко. — Илья, — внезапно раздаётся голос Лили. — Да, принцесса? — Как будет «папа» по-русски? Илья замирает над плитой. — М? — Папа. Как это сказать по-русски? Шейн тихо пересекает кухню и после этого замирает тоже. — Папа, — осторожно говорит Илья, — па-па. — А, — Лили обрабатывает услышанное. — Если я захочу назвать тебя папой по-русски, я так должна сказать папа? У Ильи в этот момент буквально тахикардия. — Да. Это будет папа. — Ладно, — как ни в чём не бывало Лили склоняется над раскраской. Илья возвращает своё внимание плите. Пытается перевернуть блин. Руки дрожат. — Папа? Он оборачивается. Лили смотрит на него, выжидая. — Папа, можно мне тоже молока? Мир перестаёт существовать. Илья замирает. С лопаткой в одной руке. С пачкой молока в другой. Не в силах сдвинуться с места. Не в силах сделать вдох. Она только что назвала его папой. Взяла и сказала. Вот так вот просто. Совершенно естественно. Словно обращалась к нему так всю свою жизнь. — Папа… Илья? — уточняет Лили, явно растерявшись от отсутствующей реакции Ильи. Картинка перед глазами смазывается. Это слёзы. Он плачет. Он подходит к столу. Ставит молоко перед дочерью. — Да, Лиличка, — выдавливает сквозь комок в горле. — Вот держи. Лили наливает себе молока. Словно не замечает ничего из ряда вон выходящего. Снова берётся за мелок, параллельно делая несколько глотков из стакана, что держит другой рукой. Словно она только что… Даже не подозревая, что она только что… Илья отворачивается. Стискивает пальцами столешницу. Пытается восстановить дыхание. Встречается взглядом с Шейном. Смотрит в чужие широко распахнутые глаза, блестящие от готовых вот-вот пролиться слёз. Так они и стоят. Лили мурлыкает какую-то мелодию себе под нос. Блины подгорают на плите. Илье плевать. Она только что назвала его папой. Папой.

⨳

После завтрака Лили играет в гостиной. Шейн и Илья всё ещё на кухне — молча убирают со стола, складывая посуду в машинку. Илья никак не может справиться со слезами. Они набегают и набегают. Беззвучные. Безудержные. — Она назвала меня папой, — надрывно шепчет он. — Да, — с мягким кивком отвечает Шейн. — Нам надо рассказать ей, — говорит Илья. — Сейчас. По-нормальному. Она считает… что папа — это просто слово. Не понимает, как много оно значит. Шейн снова кивает. — Хорошо. И как мы объясним всё четырёхлетке? — Скажем правду, — предлагает Илья. — Как есть. Это она может понять. Они идут в гостиную У Лили в самом разгаре чаепитие. Она поднимает глаза, когда они садятся на пол рядом с ней. — Лили, — начинает Шейн, голос уже предательски дрожит, — нам надо поговорить с тобой кое о чём важном. — Ладно, — Лили ставит на пол маленькую пластиковую кружку и смотрит на них в ожидании. — Сегодня утром ты назвала Илью папой, — продолжает Шейн, — за завтраком. — Да! Потому что это «папа» по-русски! — Да, но… — Шейн теряется и переводит беспомощный взгляд на Илью. — Лили, — подхватывает Илья, — когда ты говоришь папа, то это не просто слово «папа» по-русски, это… — он делает глубокий вдох. — Я… НА САМОМ ДЕЛЕ твой отец. Взаправду. Твой папа папа! Твой второй родитель. Твой папа. Лили хмурит лоб. — Но я думала, папы должны жить вместе, прежде чем у них появятся дети. — Обычно да, так и происходит, — Илья перевёл взгляд на Шейна. Помоги мне. Шейн краснеет до кончиков волос. — Лили, ты помнишь, как мы говорили о том, как ты росла у меня в животе? — Конечно. — Так вот, чтобы ребёнок там появился, необходимо участие… двух людей. И Илья… — голос даёт петуха, — Илья — наш второй человек. Второй папа. И он помог в том, чтобы на свет появилась ты. Лили попеременно смотрит то на Шейна, то на Илью. — Так ты и папа сделали меня вдвоём? — Да, — с нежностью отвечает Илья. — Мы сделали тебя вдвоём. — Но вместе вы не жили? Начинается самая сложная часть истории. — Мы были… мы были друзьями, — тщательно подбирая слова, объясняет Илья. — Мы были близкими друзьями, которые любили друг друга. Мы очень много обнимались и целовались. А потом появилась ты. Ты — чудо, Лиличка. Самое прекрасное создание на всей земле. Лили требуется время обработать услышанное. — То есть вы обнимались, а потом появилась я, а потом… потом что? Почему вы не жили вместе? Почему я не знала о папе раньше? Лицо Шейна из красного становится бордовым. Он виновато опускает взгляд на лежащие на коленях руки. — Это… сложный вопрос, — приходит ему на помощь Илья. — Твой папа был напуган. И поэтому я долго ничего о тебе не знал. Твой папа не сказал мне. — Почему? — Потому что… — едва слышно отвечает Шейн, — потому что я боялся, что папа не захочет нас видеть. Но я ошибался. Очень сильно. Я был очень напуган и поэтому ничего не сказал. Лили непонятливо хмурится: — Но папа ведь хороший. Почему ты думал, что он не захочет нас видеть? Такой невинный вопрос. И такой логичный. И так глубоко ранит их обоих. — Я ошибся, — шепчет Шейн. — Крупно ошибся. Мне следовало сказать, — голос срывается. — Но сейчас всё в порядке, — спешит заверить Илья, подмечая, что Шейн выглядит разбитым. — Потому что сейчас мы ВМЕСТЕ. Втроём. И я правда хочу быть твоим папой. Каждый день. — Ты правда мой папа? — оживляется Лили. — Правдочки-правдочки? Навсегда-навсегда? — Да. Правда-правда. Навсегда. Я всегда буду твоим папой. И больше никогда тебя не оставлю. Никогда. — Ты обещаешь? — Обещаю. Даю тебе слово! — Илья поднимает руку, давая клятву. Лили задумывается. — Ладно, — в итоге говорит она. — Тогда я могу всегда называть тебя папой? Глаза щиплет от слёз. — Да, пожалуйста. — Хорошо, — Лили тут же бросается к нему: — Папа! Илья ловит её. Обнимает в ответ. Зарывается носом в волосы. И встречается взглядом с Шейном. Тот тихо плачет. Его лицо всё ещё алое от смущения, неловкости и нахлынувших эмоций. Но есть там и что-то новое. Облегчение. Теперь она знает, одним губами произносит Шейн. Да, отвечает ему Илья. Она знает. Лили отстраняется: — Так мы теперь настоящая семья? — Мы всегда были семьёй, — поправляет её Илья. — Просто теперь ты знаешь об этом. — Круто! — Лили выглядит крайне довольной. — А мы можем отпраздновать это в Макдоналдсе? Илья смеётся. Сквозь слёзы. — Да. Конечно, мы можем. — УРА-А-А! Лили бежит на кухню. Илья и Шейн остаются сидеть на полу. Слегка пришибленные. — Это было… — начинает Шейн. — Ужасно, — заканчивает за него Илья. — Ты так раскраснелся, я думал, ещё чуть-чуть — и ты взорвёшься. — Ты сказал нашей четырёхлетней дочери, что мы обнимались так много, что я забеременел, — шипит Шейн. — Как я должен был реагировать? — Но это чистейшая правда, — оправдывается Илья. — Мы действительно много ОБНИМАЛИСЬ! Вряд ли она понимает, как делаются дети. — Ты… ты всё равно не можешь говорить ей такое! — Почему это? Это факты! Мы обнимались, мы целовались, мы сделали ребёнка. И этот ребёнок — она. Чудесная история, как по мне. Шейн от стыда зарывается лицом в ладони. — Помоги мне, господи. — Да в чём дело? Ты хочешь, чтобы я поговорил с ней о сексе? О том, что мы забыли про презервативы? — НЕТ! — тут же вскидывается Шейн. — Ни за что! Ей ЧЕТЫРЕ, Илья! — Вот именно. Поэтому — мы просто обнимались. Я просто отцензурировал нашу историю подходящим для её возраста образом. Шейн немигающе смотрит на него. А потом начинает хохотать. Истерически. От всей души. — Мы — две ходячие катастрофы, — удаётся ему выдавить сквозь смех. — Да, — соглашается Илья. — Полнейшие катастрофы. — Теперь она всем расскажет в детском саду, что её папы так сильно обнимались, что на свет появилась она. — Это очень мило. — Это ужасно! — ПАПА! — кричит им Лили с кухни. — Так мы идём в Макдоналдс или нет? — Уже идём, принцесса! — Илья поднимается на ноги. Протягивает Шейну руку. Шейн принимает помощь. Илья дёргает его на себя. Они замирают друг напротив друг на несколько долгих секунд. Пальцы всё ещё переплетены. — Теперь она в курсе, — тихо повторяет Шейн. — Она знает, что ты её отец. — Да. Она знает, — Илья чуть крепче сжимает ладонь Шейна в своей. — Спасибо. Что позволил рассказать ей. Что был рядом. — А где ж ещё мне быть? Илья не отвечает. Лишь отстраняется и идёт в спальню, чтобы переодеться и взять бумажник.