The Secrets We Kept

Остаток дня Шейн проводит в тумане снизошедшего на него облегчения. Лили знает. Она назвала Илью папой без малейшего колебания, без какого бы то ни было стеснения, сразу приняв тот факт, что отныне он часть её семьи. На самом деле она весь день то и дело повторяла на разные лады: «Пап, мы можем поиграть?», «Пап, смотри!», «Пап, почитаешь мне?» И каждый раз, когда это происходило, Илья, продолжая улыбаться, принимал такой вид, словно вот-вот расплачется. У Шейна щемило в груди от одного взгляда на него. Во время тихого часа они решили, что, если Лили вдруг проболтается в детскому саду, они смогут с этим справиться. Пусть «Илья» не самое распространённое имя и кто-то наверняка сразу свяжет факты между собой, но на текущий момент… они никому ничего не должны объяснять. Это их личное дело. Только их. — Если она расскажет друзьям, то что ж, — говорит Илья, прислонившись поясницей к столешнице и сложив руки на груди. — Это вовсе не стыдно. Это правда. И я её действительно папа. — Я знаю, — соглашается Шейн. — Я просто… Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным делать каминг-аут, пока ты сам не будешь готов к этому шагу. — Это не каминг-аут, — уверенно возражает Илья. — Я всего лишь её отец. Если людям интересно в этом копаться, пускай. Я не собираюсь созывать пресс-конференцию и рассказывать всем. Не сейчас. Может быть, вовсе никогда. Это моя личная жизнь. Шейн принял эти доводы. Правда. Честно сказать, он и сам чувствовал себя похожим образом. Всё, что сейчас происходит между ними, слишком хрупкое, слишком нежное, чтобы выносить на общественное растерзание. Так что они договорились: если Лили что-то скажет, значит, так тому и быть. Они не собираются никому ничего объяснять. И это должно было принести Шейну определённое успокоение. В принципе так и есть. За исключением одной назойливой мысли, которая так и крутится в голове: Очень близкие друзья, которые любили друг друга. Любили. В прошедшем времени. Не любят. В настоящем. Любили. Словно это уже в прошлом. Словно с этим покончено. Словно всё, что было между ними четыре года назад, мертво. Похоронено глубоко. И Шейн упустил свой шанс. Он говорит себе, что это не самое важное. Они вместе воспитывают Лили. Они делают это ради Лили. И этого должно быть достаточно. (Но этого не достаточно.) (Шейн хочет большего.) (Он хочет Илью.) Однако поезд ушёл. Шейн лично сжёг все мосты между ними, когда решил умолчать о ребёнке, когда предал доверие Ильи. Любили. Не любят. Слово преследует его.

⨳

Четвёртая неделя, вторник Шейн пытается достать кастрюлю с верхних шкафчиков, но у него никак не получается дотянуться. — Зачем надо было ставить её так высоко? — ворчит он на самого себя, стоя на цыпочках. Пальцы касаются ручки, но этого не хватает, чтобы зацепиться. — Я помогу, — раздаётся за спиной. Илья становится сзади. Слишком близко. Шейн застывает, пока чужая рука тянется вверх, легко подхватывая кастрюлю. Но вместо того, чтобы вручить её Шейну и отойти, Илья остаётся на месте. Его грудь прижимается к лопаткам, рука всё ещё вытянута вперёд, заключая Шейна в ловушку. Шейн чувствует исходящее от Ильи тепло. Чувствует запах его лосьона после бритья — кедр и что-то пряное, — Илья пахнет так же, как четыре года назад, когда они пересекались в гостиничных номерах, в раздевалках и в тот самый раз, когда оба были слишком пьяны, чтобы принять меры предосторожности. — Вот, — говорит Илья, низким, хриплым голосом. И ставит кастрюлю перед Шейном. Но по-прежнему не двигается с места. Так они и стоят. Илья прижимается грудью к Шейну, загораживая ему проход рукой. Оба едва дышат. — Спасибо, — задушенно благодарит Шейн. Илья отступает: — Пустяк. Шейн оборачивается, но Илья уже на полпути к холодильнику, будто ничего такого не произошло. Будто не он только что прижимался к Шейну добрых пять секунд. Будто Шейн едва не умер от этого. Будто для них это обычное дело. (Вовсе нет.)

⨳

Утро среды Лили требует, чтобы её спустили на первый этаж на руках. Она устраивает целый спектакль, заявляя, что её ноги слишком устали, хотя она спала почти десять часов. — Иди сюда, принцесса, — сдаётся Илья, подхватывая дочь на руки. Шейн оказывается у подножия лестницы в тот же момент, когда Илья минует последнюю ступеньку, и тот передает ему Лили таким отработанным движением, словно они делали это не раз и не два. Их руки пересекаются, когда Шейн обхватывает Лили за спину. Пальцы Шейна скользят по пальцам Ильи. Их лица находятся в паре сантиметров друг от друга, когда они склоняются, чтобы убедиться, что Лили в порядке. Шейн задевает щекой Илью. Слегка. Касание длиной не более секунды. Но этого достаточно, что перехватило дыхание. Чтобы Илья взглянул ему прямо в глаза. Чтобы затянувшийся момент стал тем, чем ему не полагается быть. — Держишь? — спрашивает Илья. — Держу, да. Илья отстраняется. Оставляет руку на спине Лили дольше, чем это необходимо, проводя по пальцам Шейна, прежде чем уйти. Шейн крепко обнимает Лили и пытается заново научиться дышать.

⨳

Вечер пятницы Игрушечная кухня Лили закатывает в гостиной настоящее чаепитие. Её игрушечная кухня выглядит безупречно — два маленьких стула, две маленьких тарелки, две маленьких кружки. — Садитесь! — приказывает она. — Пап, ты сюда. Папа, ты тоже. Шейн с сомнением смотрит на стул. Он предназначен для детей. Это будет полное посмешище. — Лили, не думаю, что смогу здесь уместиться. — САДИСЬ! — настаивает она. Илья уже устроился на собственном стуле, едва не упираясь коленями в подбородок. Это выглядит максимально абсурдно, но Илье, кажется, всё равно. — Очень удобно, Шейн, садись. Шейн садится. По меньшей мере предпринимает попытку. — Нет же, нет! — Лили трясёт головой. — Папа, ты должен сесть к папе на колени! Этот стул для мистера Блу! Она демонстрирует игрушечную собаку, которую ей подарил Илья. Шейн почти что переживает короткое замыкание. — Лили, я могу посидеть на полу. — Нет! Иди к папе на колени! — упрямо восклицает она. Не терпящим возражений голосом. Шейн бросает беспомощный взгляд на Илью. — Я не против. Если сам хочешь, конечно, — с ничего не выражающим лицом говорит тот. Если сам хочешь. Словно не происходит ничего из ряда вон. Ничего такого. Сердце у Шейна едва не выскакивает из груди. Он встаёт. Подходит к Илье. Пытается понять, как вообще сесть к нему на колени, чтобы не сделать ситуацию неловкой. (Она уже и так неловкая.) Садится. Осторожно. На колени к Илье. Ощущая под собой крепкие бёдра. Тёплые. Шейн очень точно осознаёт место, где они соприкасаются — его задница приклеилась к ногам Ильи, спина оказывается прижата к чужой груди, когда Шейну приходится чуть отклониться, чтобы Лили могла начать свой чайный приём. — Отлично! — объявляет Лили и усаживает мистера Блу на второй стул. — Теперь можно пить чай! Она торжественно принимается разливать невидимый чай по кружкам, угощать невидимыми печеньками, болтая о погоде, гадая вслух, нравится ли мистеру Блу мёд или сахар. Шейн изо всех сил старается вслушиваться в то, что рассказывает его дочь. Старается быть в моменте. Но все его чувства сосредоточены лишь на Илье. На его дыхании, оседающем на шее. На руке, покоящейся на бедре Шейна. На жаре тела, которое Шейн ощущает даже через несколько слоёв ткани. А потом… Шейн чуть сдвигается, пытаясь устроиться удобнее. И чувствует. У Ильи стоит. Безошибочно. На полную. Шейн замирает. О боже. обожеобожеобожеобоже Он начинает отстраняться. Ему надо срочно сесть куда-то ещё. Ему надо… Пальцы Ильи сжимаются на его бедре. Не сильно. Не больно. Но уверенной хваткой. Заставляя остаться на месте. Шейн оборачивается поверх плеча. Щёки Ильи заметно порозовели, челюсти плотно сжаты, в омуте тёмных глаз отчётливо плещется то, чего Шейн не видел там целых четыре года. Илья многозначительно кивает в сторону Лили. Потом снова смотрит на Шейна. Наша дочь здесь. Если ты сейчас уйдёшь, она заметит. Шейн понимает. Если он пересядет, то Лили заметит стояк Ильи. Начнёт задавать вопросы. Поймёт, что что-то не так. Так что Шейн… Шейн садится обратно. Прямо Илье на бёдра. Прямо на стояк. Специально. Слышит, как у Ильи перехватывает дыхание. Чувствует, как чужие пальцы сильнее впиваются в бедро. Как второй рукой Илья сжимает в кулаке его футболку до побелевших костяшек. — Пап! — Лили протягивает ему кружку. — Твой чай! — Спасибо, детка, — с трудом выдаёт Шейн. Голос звучит почти нормально. Ключевое слово — почти. Он берёт кружку. Делает вид, что пьёт невидимый чай. Делает вид, что всё в полном порядке. Пока сидит у Ильи Розанова на коленях. Пока чувствует под собой неспадающий стояк. Пока чужие пальцы держат его за футболку и за бедро, словно это единственная опора в жизни Ильи. Церемония продолжается. Лили щебечет не переставая. Описывает погоду во всех подробностях. Одаривает мистера Блу дополнительной порцией невидимого печенья. Шейн сидит. У Ильи на коленях. Почти не дышит. Большим пальцем Илья начинает выписывать маленькие круги на его бедре. Едва заметно. Возможно, он даже не осознаёт, что делает это. Возможно, Шейну не стоит придавать этому слишком уж большое значение. Когда Лили — наконец — объявляет, что их чайная вечеринка окончена, кожу под джинсами жжёт будто после тавра. — Так, теперь убираем со стола! — сообщает Лили, уже переключаясь на какое-то другое дело. Шейн вскакивает как ошпаренный. Илья издаёт странный звук — что-то между шумным выдохом и стоном, — но тут же маскирует его кашлем. — Я помогу Лили, а ты посиди пока тут, — выпаливает Шейн. — Да, — хрипло соглашается Илья. — Отличный план. Шейн отводит Лили в детскую, помогая разложить игрушечную утварь по местам. Спустя минут двадцать он спускается на первый этаж, Илья стоит на кухне. Заваривает настоящий чай. Уделяя процессу всё свое внимание. Они не обсуждают случившееся. Делают вид, что ничего не произошло. Весь оставшийся вечер обходят друг друга по дуге, смотря куда угодно, но только не в глаза.

⨳

Той же ночью Спальня Шейна Шейн лежит в постели, разглядывая потолок. Долго он так не протянет. Он не может жить с Ильёй в одном доме, чувствовать всё то, что чувствует, желать того, что так страстно желает, и делать при этом вид, что ничего не происходит. То, что случилось сегодня… Уже слишком. Запах лосьона. Рука на бедре. Возбуждение Ильи. То, как Илья не позволил ему уйти. Как прикасался. Как выписывал пальцем круги, будто обещание. Шейн хочет. Боже, как же он хочет. Хочет пройти по коридору, пока не упрётся в дверь чужой спальни. Хочет постучать. Хочет спросить, почувствовал ли Илья то же, что и он. Хочет ли его так же сильно, как Шейн — Илью? Есть ли хоть малейший шанс, что они могли бы… А что, если нет? Что, если всё, что произошло сегодня в гостиной, не что иное, как примитивная реакция организма? Естественное следствие неожиданной близости. Нечто неизбежное, когда кто-то садится к тебе на колени вплотную. Что если любили так и останется в прошедшем времени? Шейн примет, если Илья никогда не сможет простить его, но последние недели слишком… обнадёживали, что ли. Но что, если Шейн сделает первый шаг, а Илья отвергнет его? Что, если потом им придётся жить в одном доме, воспитывать на пару Лили, притворяясь, что ничего не случилось? Шейн переворачивается на живот. Утыкается носом в подушку. Он не сможет так жить. Но и не может пойти на поводу у наваждения, испортив то, что им удалось построить. Ради Лили. (Ради самого себя, потому что, если Шейн снова потеряет Илью, это окончательно уничтожит его.) Так что он остаётся в постели. В одиночестве. Отделённый от Ильи тонкой стеной. Пытаясь убедить себя, что ему будет достаточно роли родителя. Что он сможет совладать со своим желанием. Что сможет пережить всё это. (Точно не сможет.) (Абсолютно точно нет.)