The Secrets We Kept

По окончании тренировки по раздевалке разносится голос Моррисона. — Так, все слушаем сюда. В эти выходные мы играем против Нью-Йорка. Вылет в пятницу в полдень. Весь тренерский состав также… Да, Холландер, тебя это тоже касается. Илья бросает взгляд на Шейна, который кивает, делая пометки в планшете. Два дня в Нью-Йорке. С ночёвкой. Что означает, что Лили останется в Оттаве с родителями Шейна. Внутри всё сжимается от осознания. Лили ненавидит, когда они оба не ночуют дома. Когда уезжает один — ещё терпимо. Но оба? Лили нервничает. Становится прилипчивой. Последний раз, когда им надо было уехать, она рыдала добрых двадцать минут перед их отъездом.

⨳

Утро пятницы Они опаздывают. Ну разумеется. Сначала Лили отказалась одеваться. Потом отказалась от завтрака. Потом отказалась обуваться. Теперь она мёртвой хваткой вцепилась в ногу Шейна в прихожей родительского дома, пока Шейн тщетно пытается успокоить её. — Милая, мы же договаривались. Нас не будет всего две ночи. Бабуля и дедуля очень хотят провести с тобой выходные. — Но я НЕ ХОЧУ, чтобы вы уезжали! — Лили вся раскраснелась, слёзы текут не переставая. — Я хочу, чтобы вы ОСТАЛИСЬ! — Лиличка, — Илья становится на колени перед ней, — мы позвоним тебе перед сном. Оба раза. Обещаю. — Но вас НЕ БУДЕТ рядом! — Всего две ночи, — дрожащим голосом заверяет Шейн, — и мы вернёмся. А ещё привезём тебе подарок из Нью-Йорка. — Но я НЕ ХОЧУ подарок! Я хочу ВАС! Лили медленно, но уверенно впадает в истерику. Шейн выглядит беспомощным. Виноватым. Таким, словно уже готов рассмотреть возможность отменить поездку. — Лили, — строго, но не без нежности говорит Илья, — посмотри на меня. Заплаканная Лили поворачивается к нему. — Нам правда пора ехать. Это работа твоего папы. Это работа твоего папы. Но мы всегда возвращаемся к тебе. Всегда. Ты же знаешь, да? — А вдруг вы не вернётесь? — произносит Лили. Тихо. Испуганно. У Ильи сердце разрывается. Он обнимает дочь, крепко прижимая к себе. — Мы всегда возвращаемся. Всегда. Разве мы хоть раз не вернулись? Уткнувшись носом ему в плечо, она качает головой. — Значит, мы вернёмся и в этот раз. Всего две ночёвки у бабушки с дедушкой. А потом мы снова будем дома. С тобой. И мы… — Илья бросает взгляд на Шейна, беззвучно прося о помощи. — …Устроим киноночь, — спасает его Шейн. — На твой выбор. Будем смотреть что скажешь. — А попкорн будет? — Куча попкорна, — обещает Илья. Лили молчит секунду. — А конфетки? — Не стоит наглеть, — говорит Шейн, но при этом улыбается. — Немножко конфет можно, — уступает Илья. Лили отстраняется, вытирая слёзы. — Ладно. Но вы должны мне позвонить. Два раза! — Обязательно, — соглашается Шейн. — По фейстайму. Чтобы я могла вас ВИДЕТЬ! — По фейстайму. — И вы обещали мне подарок. Только не скучный! Шейн смеётся, почти истерически. — Договорились. Юна появляется в дверях: — Солнышко, ты готова? Лили нерешительно кивает. Ещё раз обнимает Шейна, потом Илью. — Люблю тебя, пап. — Я тоже тебя люблю, детка. — Люблю тебя, пап. Сердце пропускает удар. Илья никогда не привыкнет к этому обращению из её уст. Никогда не перестанет ощущать себя в эти моменты так, словно сердце сейчас пробьёт грудную клетку. — Люблю тебя, принцесса. Увидимся через две ночёвки! Лили отходит к Юне, которая поднимает её на руки. — Мы с тобой так повеселимся! Вечером будем готовить печенье! — Правдочки? — Лили немного оживляется. — Правда. С шоколадной крошкой. Они уходят вглубь дома. Шейн и Илья остаются стоять в прихожей, ощущая себя ужасными родителями. — С ней всё будет в порядке, — тихо говорит Шейн. — Как и всегда. — Да, я знаю. Но это знание не приносит облегчения. Они идут к машине. Молча едут в аэропорт. Шейн за рулём. Илья смотрит в окно — наблюдает за меняющимся городским пейзажем. Прошлый раз, когда они оставляли Лили с бабушкой и дедушкой, был сразу после её дня рождения, думает он. Она восприняла это легче. С радостью. Воспоминание всплывает в памяти. Яркое и тёплое.

⨳

Апрель Две недели назад Звонок в дверь раздаётся ровно в два пополудни. Лили кричит: — ЭТО БАБУЛЯ И ДЕДУЛЯ! Бежит к двери. Шейн перехватывает её на полпути. — Сначала я. — Но я хочу! — Я знаю, милая, я… Илья возникает за их спинами. — Мы откроем вместе. Втроём, ок? Лили с энтузиазмом кивает. Они открывают дверь. Юна и Дэвид стоят на крыльце, в руках — подарки и даже связка воздушных шаров. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — хором говорят они. Лили бросается к ним. Юна смеётся и, пытаясь совладать с подарками, обнимает внучку. Шейн, явно нервничая, замирает в дверях. — Привет. Заходите. И оглядывается на Илью. Вот и оно. Родители Шейна впервые приезжают к ним домой. Это их первая встреча с Ильёй в роли… в роли кого? Отца — для Лили? А для Шейна?.. Шейн прочищает горло. — Мам, пап, это Илья Розанов. Он играет за Оттаву на позиции центрального нападающего. Раньше играл за Бостон. Самый ценный игрок Лиги по версии… Речь превращается в бубнёж. Очень нервный бубнёж. Илья выходит вперёд. — Я думаю, твои родители в курсе, что я профессиональный хоккеист, Шейн. Шейн захлопывает рот. Илья смотрит на Юну, потом на Дэвида. — Возможно, твоим родителям куда интереснее, как именно появилась на свет Лили. Мёртвая тишина. Шейн заливается краской. — ИЛЬЯ! И вот тогда Юна начинает смеяться. Глубоким, искренним смехом, пока у глаз собираются морщинки. Дэвид, покачав головой, присоединяется к ней. — Он мне нравится, — говорит Юна, усмехнувшись. Прежде чем Илья успевает что-то сказать, она обнимает его. Крепко, тепло, по-матерински. Илья замирает. Руки неловко прижаты к бокам. Совершенно неготовый к такому приёму. — Э-э, — тушуется он, — здравствуйте? Его руки неловко зависают в воздухе. Должен ли он обнять её в ответ? Похлопать по плечу? Как вообще принято себя вести в такой ситуации? Через плечо Юны Илья видит, как смущённый Шейн прячет покрасневшее лицо в ладонях. Дэвид подходит ближе, протягивает руку. — Приятно наконец с тобой познакомиться. Официально. Юна отпускает Илью. Он пожимает руку Дэвиду, обрадовавшись хоть чему-то привычному. — Да. Мне тоже приятно. — ТОРТ! — кричит Лили. — Папа купил мне торт в виде ЗАМКА! — Ого, в виде замка? — ахает Юна, искренне впечатлившись. — А нам покажешь? Они идут на кухню. На столе стоит торт — сделанный на заказ в пафосной пекарне в центре города. Три яруса в виде розового замка с башенками и флажками. Лили попросила. Илья исполнил. — Илья, это невероятно, — удивляется Юна. — Пустяк. Лили хотела замок. — Ничего не пустяк, — возражает Дэвид, изучая торт. — Должно быть, ты отдал за него целое состояние. — Это её день рождения, — парирует Илья. — Лили хочет замок — она его получит. Шейн смотрит на Илью с нечитаемым выражением на лице. Торт они пробуют все вместе. Лили рассказывает, что на будущей неделе её друзья устраивают батутную вечеринку. Юна спрашивает про успехи в детсаду. Дэвид обсуждает с Ильёй текущий сезон и шансы команды выйти в плей-офф. Всё проходит отлично. Как и должно. Затем разговор переходит к другой теме. — Когда Лили родилась, она была совсем крохой, — с нежностью глядя на внучку, говорит Юна. — Всего лишь два килограмма семьсот граммов. Илья крепче сжимает пальцами вилку. — Шейн был в ужасе, когда ему впервые дали её подержать, — подключается Дэвид. — Думал, что сломает ей что-нибудь. — Вовсе я не… — протестует Шейн. — Ну если только самую малость. — Малость? — Юна смеётся. — Ты сначала попросил показать на кукле! — Просто она была такой малышкой, — скулы Шейна розовеют. — И я никогда не держал младенцев на руках до того момента. Они смеются. Над общими воспоминаниями. Историями первых дней, первых недель. Илья затихает. Его не было там. Он не видел, как Шейн впервые взял Лили на руки. Не помогал с ночным кормлением. Не застал первую улыбку. Не застал… ничего. Дыхание спирает. Шейн замечает. Илья видит, как замечает. — Эй, — мягко обращается к нему Шейн, — Лили, давай покажем папе твои детские фотографии? — Конечно! — Лили забирается на диван. Шейн и Илья садятся по бокам. Шейн достаёт телефон. Ищет нужный альбом. — Это ты, — объясняет он Лили, — когда ты только родилась. На фото маленький краснолицый младенец. Укутанный в больничное одеяло. Глаза закрыты. — Я правдочки была такой МАЛЕНЬКОЙ? — ахает Лили. — Правда, — кивает Шейн. Листает фотографии дальше. Лили спит. Лили зевает. Лили сжимает в крохотной ладошке палец Шейна. Илья не мигая смотрит на экран. Какой же она была малюткой. Моя дочь была совсем крохой, но меня не было там, чтобы увидеть это воочию. — О, это моя любимая, — тихо объявляет Шейн, останавливаясь на фотографии, где Лили, должно быть, месяца два от силы. Она улыбается полноценной улыбкой, смотря на снимающего её человека. На Шейна. Это Шейн её снимал. Шейн, совершенно один, делал фотографии своей дочери. — Совсем крошечная, — шепчет Илья. — Ага, — севшим голосом говорит Шейн, — такой она и была. Они сидят там. Смотрят на фотографии. Лили тыкает пальцем в свои «малюткины ручки» и «малюткины ножки». Илья больше не комментирует — в горле стоит ком. — Пап, а у тебя есть фотографии, как я жила в твоём животе? — внезапно спрашивает Лили. Шейн замирает. — Нет, милая. Я особо не фотографировался. — Почему? — Я… был немного занят. — У меня есть несколько, — тихо вмешивается Юна. Все поворачивают к ней головы. Она достаёт телефон. Скроллит ленту. Находит необходимое. — Вот. Показывает экран Лили и Илье. Шейн. Беременный. Месяце на пятом, наверное, стоит в профиль. Рука лежит на животе. Небольшом, но уже заметном. На Шейне серая футболка. Волосы растрёпаны. Он выглядит совсем юным, испуганным и… Таким красивым. Юна листает дальше. Находит следующую фотографию. Семь месяцев. Живот стал значительно больше. Шейн сидит на диване, хмурится чему-то, что видит на экране ноутбука перед собой. Ещё одна. Девять месяцев. Живот просто огромный. Шейн выглядит уставшим. Упирается ладонью в поясницу. Улыбается. Скромной, полной надежды улыбкой. Илья задыхается. Но и взгляд отвести не может. — Красивый, — говорит он. Так тихо, что сам себя едва слышит. Шейн поворачивается к нему. — Что? Илья сглатывает. — Ты был очень красивым. И сейчас тоже. Ты был… Он осекается, не доверяя своему голосу. Шейн смотрит на него. Широко распахнутыми глазами, на дне которых плещется что-то очень уязвимое. — Ты правда так думаешь? — шепчет он. Илья кивает, не в силах сказать что-то ещё. Потому что ему хочется сказать слишком много всего. Ты очень красивый. И был красивым, когда носил нашу общую дочь. Я бы хотел увидеть это своими глазами. Быть рядом с вами. Притронуться к твоему животу, когда Лили пинается. Держать тебя за руку во время родов. Я бы так хотел быть РЯДОМ. Я грущу не потому, что злюсь. Я грущу, потому что люблю тебя. Всё ещё. Всегда. И потому что я бы всё отдал, чтобы быть частью этого. Я простил тебя. Но не знаю, как тебе об этом сказать. Поэтому он не говорит ничего. Не здесь. Не сейчас. Может, вообще никогда. Пытаясь не разрыдаться, Илья переводит взгляд на фото, с которого на него смотрит юный, испуганный и одновременно преисполненный надежд Шейн. — ПАПА! Вместе с этим боевым криком ему в лицо прилетает горсть глазури. Илья моргает. Торт. У него на веках. На носу. Сползает с щеки. Лили хихикает. — Думаешь, это весело? — усмехается Илья. Тянется к торту сам. Кидает в Лили. Она удивлённо вскрикивает. Отмечает новым запалом. Попадает в лоб. О, это тянет на объявление войны. — Нет! — Шейн вскакивает на ноги. — Хватит! Лили! Илья! Это же ТОРТ!.. Вы не можете просто… Но их хохот невозможно перекричать. Куски торта продолжают летать по гостиной. Лицо Лили уже всё грязное. Илья недалеко от неё ушёл. Идеальный сладкий замок полностью изниточжен. — ИЛЬЯ! — призывает их к порядку Шейн. — ЛИЛИ! Юна и Дэвид тоже смеются. Помогать они, видимо, не собираются. — Вы просто ужасны, — подытоживает Шейн, но не может скрыть улыбки. — Абсолютно ужасны. — Это папа начал! — клевещет Лили, радостно улыбаясь, вся обляпанная розовой глазурью. — Неправда. Это ты! — Нет, ты! — Ну всё, хватит, — Шейн поднимает руки, — вы идёте отмываться. Сейчас же. Пока не стало ещё хуже. — Хуже? — Илья осматривается. Стены в торте. Пол в торте. Розовые куски валяются повсюду. — Вряд ли может быть хуже. Шейн выставляет указательный палец. — В ванную! Срочно! Вы оба! Они послушно уходят, подхихикивая. Оставляя весь беспорядок на Шейна. Илья, вооружившим намоченным полотенцем, помогает Лили смыть торт с лица, в то время как мысленно возвращается к увиденным ранее фотографиям. К Шейну. Одинокому. Беременному. Напуганному. К тому, сколько всего Илья пропустил. Ко всему, что он хотел бы увидеть лично. Я прощаю тебя, думает он, стирая глазурь с счастливого лица своей дочери. Я прощаю тебя Шейн. Просто не знаю, как сказать тебе об этом.

⨳

Настоящее время Илья моргает. Они уже на парковке аэропорта. — Ты в порядке? — спрашивает Шейн. — Совсем притих. — В порядке. Просто задумался. — О чём-то важном? О дне рождения Лили. О том, как увидел тебя беременным. О том, что я простил тебя, но всё ещё слишком труслив, чтобы рассказать. — О Лили, — говорит вместо этого Илья. — Думаю, она справится. — Конечно справится. Они забирают из багажника свои сумки. Заходят в здание, где их уже дожидается команда. Илья старается не думать о Шейне. Красивом и беременном. Обнадёженно улыбающемся в камеру с Лили в животе. Старается не думать о том, как сильно его любит. Всё ещё. Всегда. Я должен сказать ему, думает Илья, пока они заканчивают регистрацию на рейс. Надо сказать Шейну, что я простил его. Но подходящего момента не находится.

⨳

В терминале царит полный хаос. Команда проходит паспортный контроль, словно какие-нибудь тинейджеры-переростки: перебрасываясь глупыми шутками, толкая друг друга. Хендерсон спорит с Дейвисом не пойми из-за чего. Моррисон болтает по телефону — наверное, с женой. Новички, не переставая, щёлкают селфи. Илья становится в очередь на контроль. Достаёт свой российский паспорт, что чаще всего оказывается проблемой, снимает обувь и ждёт. Шейн опережает его на пару человек. Он достаёт свой ноутбук, планшет, убеждаясь, что это не нарушает порядка, который обычно царит в его сумке. Чёткое планирование. Идеальный порядок. Взять под личный контроль всё, что только возможно. Теперь Илья понимает это. Начинается посадка. Шейн сидит в трёх рядах от него, через проход. Рядом с Моррисоном. Ноутбук уже стоит на откидном столике, хотя они ещё даже не взлетели. Илья наблюдает за ним, не в силах отвести взгляд. За тем, как Шейн хмурится, когда сосредоточивается на каком-то деле, а Илью так и подмывает сцеловать эту морщинку между чужих бровей. За тем, как он покусывает кончик ручки, когда задумывается. За тем, как солнечные лучи из иллюминатора подсвечивают его волосы, превращая в настоящее золото. Четыре года назад Илья сел бы рядом с ним. Придумал бы тысячу причин, чтобы прикоснуться к Шейну у всех на виду. Положить руку ему на колено, прижаться плечами, коснуться пальцами в борьбе за один и тот же подлокотник. Плохиш, что всегда искал неприятностей. Теперь их разделяет три ряда кресел. Профессиональная дистанция. Трýсы, мысль горчит на языке. Мы оба такие трýсы. — Чувак, ты пялишься. Илья дёргает головой. Хендерсон сидит рядом с ним, расплывшись в чересчур понимающей улыбке. — Нет. — Ты типа десять минут подряд гипнотизируешь взглядом Холландера. — Я смотрю в окно. — Ага, теперь это так называется. Илья хмурится. Достаёт телефон. Изображает бурную деятельность, пока листает туда-сюда приложения на домашнем экране. — Как скажешь, чувак, — насмешливо отступает Хендерсон. Но Хендерсон прав. Илья просто не может не пялиться. Шейн ёрзает в кресле, потягиваясь. Илья оглаживает взглядом линию его шеи. Вспоминает, как когда-то выцеловывал её. Как прижимался губами сразу за ухом и как Шейн судорожно выдыхал от этого каждый раз. Шейн проходится ладонью по волосами, заставляя Илью вспомнить, как он сам прикасался к тёмным волосам. Как пропускал пряди сквозь пальцы, чуть потягивая, как заставлял Шейна выгибаться навстречу. Хватит, говорит себе Илья. Хватит думать об этом. Хватит хотеть его. Но ничего не получается. Полёт длится всего два часа. Они кажутся Илье вечностью.

⨳

Команда появляется в лобби отеля, словно маленькое войско. Моррисон берёт на себя ресепшн. Позже возвращается к ним с ключ-картами. — Ты на четырнадцатом, — протягивает он ключ Шейну. Поворачивается к Илье. — Ты на двенадцатом. Илья берёт карту. 1221. — Увидимся на игре, — прощается Шейн, выдерживая дистанцию. — Да, до встречи. Шейн уходит к лифтам. Илья смотрит ему в спину. Ему хочется ринуться следом. Хочется сказать… Что именно? Не уходи. Останься со мной. Позволь мне рассказать тебе, что я простил тебя. Позволь сказать, что я всё ещё люблю тебя. Но Шейн заходит в лифт. Двери плавно закрываются. Уезжает. Илье пора двигать к себе. На двенадцатый этаж. Прямо по коридору. Он останавливается у номера 1221. Внутри так пусто. Илья бросает на пол сумку. Садится на уголок кровати. Достаёт телефон, открывает фотопоток. Все последние фотографии — сплошь Лили. Готовящая вместе с ним блины поутру. Облепленная розовым тортом. Уснувшая на диване на прошлой неделе, пригревшись под боком. Его дочь. Наша дочь, исправляет он сам себя. Листает дальше. Находит фото, которое Шейн отправил ему пару недель назад, — тут они втроём. Шейн, вытянув руку перед собой, сделал селфи. Лили сидит по центру. Илья рядом с ней. Все счастливо улыбаются. Словно настоящая семья. Мы и есть семья, думает Илья. Лишь одного пазла не хватает в этой картинке. И Илья точно знает какого.

⨳

Вечер субботы После игры Они выигрывают. 5:2. Илья успевает сделать два гола и одну голевую передачу. Приятно быть на льду. В форме. В фокусе. Каждый раз, стоит ему бросить взгляд на скамейки, на глаза попадается Шейн. Наблюдающий. Делающий пометки. Что-то говорящий Моррисону. Один раз их взгляды встречаются. Что-то неуловимое пробегает между ними. Какая-то искра. Шейн первым отводит глаза, разрушая магию момента. После игры в раздевалке стоит шум и гам. Настоящий праздник. Все опьянены победой. — Отличная игра, Розанов! — Дейвис хлопает по плечу. — Да. Команда отлично играла. — Две шайбы, чувак! Ты явно в ударе! Илья пожимает плечами. Это была хорошая игра. Но мысли раз за разом возвращаются к Шейну. Ко взгляду, которым они обменялись. К тому, чем он являлся. (К тому, чем он точно не являлся.)

⨳

Одиннадцать вечера Бар при отеле Бар наводнён игроками «Оттавы». По-прежнему пребывающими в постпобедной эйфории. По-прежнему шумными. По-прежнему празднующими. Илья идёт со всеми, лишь потому что Хендерсон заставил его. — Ну же, чувак. Один коктейль. Оторвись мальца. Твой образ сам себя не поддержит! Илья заказывает пиво. Находит свободное место у бара. Медленно потягивает свой напиток, пока толпящиеся вокруг товарищи по команде становятся всё громче и громче. Шейн тоже здесь. Сидит за столиком в углу вместе с Моррисон и другими помощниками. Работает. Как и всегда. Даже в баре. Илья смотрит на него поверх бокала с пивом. На то, как Шейн жестикулирует, когда спорит. Как чуть наклоняется вперёд — сосредоточенный, поглощённый беседой. Как… Кто-то подходит к нему за столик. Высокий. Подкачанный. В джерси «Адмиралов». Илья прищуривается. Он узнаёт джерси. Узнаёт игрока. Блядский Скотт Хантер. Левый нападающий «Адмиралов». Хороший хоккеист. Быстрый. Умный. И к тому же — если, конечно, слухи правдивы — гей. Илья крепче обхватывает бокал. Скотт что-то говорит. Шейн поднимает на него глаза, и выражение на его лице… меняется. Становится более открытым. Озаряется светом. Озаряется светом. — Хантер? Скотт Хантер? — восклицание Шейна слышно даже отсюда. Удивление. Восхищение. Шейн поднимается. Пожимает Скотту руку. Они болтают. Шейн улыбается. По-настоящему. Той самой улыбкой, когда улыбаются даже глаза. — Боже, мы не виделись сколько… С 2009? 2010? — С 2010, — с ухмылкой отвечает Скотт. — Твоя последняя игра в качестве новичка. И ты надрал мне задницу. Хет-трик! — Ты до сих пор помнишь? — Естественно! Ты был машиной на льду. Они смеются. Шейн запрокидывает голову, откровенно развеселившись. Когда-то давно Шейн улыбался так Илье. Шейн уже многие месяцы не улыбался так Илье. А у Скотта Хантера — гейского Скотта Хантера — уходит тридцать секунд, чтобы получить искреннюю улыбку. Картинка перед глазами начинает расплываться по краям. Красное. Всё вокруг — красное. Скотт прикасается к руке Шейна. Между делом. По-дружески. Шейн не отстраняется. Они болтают о славных деньках из прошлого, об общих друзьях, участвующих в Матче всех звёзд, о том, как складывалась карьера Скотта, и о «травме» Шейна. И всё, что может видеть сейчас Илья, — привлекательного мужчину. Гея. Прикасающегося к Шейну. Заставляющего Шейна смеяться. Получающего в ответ тёплую, счастливую, расслабленную версию Шейна. Ту, в которой так сильно нуждается Илья и которой он теперь лишён. Нет. Сердце бешено колотится. В груди жжёт. Руки трясутся. нетнетнетнетнет Шейн — его. Никаких Скоттов Хантеров. Ни кого-либо ещё. Его. Рациональная часть Ильи знает, что это — нелепо. Знает, что Шейн просто болтает со старым знакомым. Знает, что это, скорее всего, ничего не значит. Скорее всего. Но другая часть Ильи, не поддающаяся рациональному мышлению, та, что провела четыре года в разлуке с Шейном, та, что уже несколько месяцев живёт с ним в одном доме и мучится от непреодолимого наваждения, — эта часть видит лишь негетеросексуального мужчину, который прикасается к Шейну и улыбается ему… Этой части Ильи наплевать на рациональное. Эта часть знает лишь: Кто-то другой заставляет Шейна улыбаться. Кто-то другой прикасается к нему. Кто-то, кто вообще-то легко мог бы быть с Шейном, кому не придётся долго скрываться, кто мог бы дать Шейну всё то, что так боится дать Илья. И этот кто-то довольствуется той версией Шейна, которую так безнадёжно хочет себе Илья. Нет. Илья встаёт. Не осознавая толком, как делает это. Просто поднимается. Пересекает помещение. Длинным шагом. Целенаправленно. Хищнически. Ему плевать, если кто-то наблюдает. Плевать, если кто-то замечает. Он подходит к тренерскому столику. — Шейн. Голос звучит грубее, чем планировалось. Темнее. Шейн поворачивается. Распахивает в удивлении глаза. — Илья? Что-то случилось? — Нам надо поговорить. Прямо сейчас. Это не просьба. Шейн моргает. — Но я разго… — Сейчас, Шейн. Скотт Хантер приподнимает брови. Отступает на шаг, явно почувствовав внезапное напряжение. — Привет, я — Скотт Хантер. Мы играли друг против друга сегодня… — Мне известно, кто ты, — перебивает Илья, не сводя глаз с Шейна. Брови Скотта поднимаются ещё выше. — Ладно. Хорошо. Я… Ещё увидимся, Холландер. — Скотт, подожди, тебе не надо… — начинает Шейн. Но Илья наклоняется к нему. Близко — чтобы прошептать тому на ухо. Близко — чтобы никто, кроме них, этого не услышал. Так близко, что в нос ударяет лосьон после бритья Шейна, который сводит Илью с ума. Так близко, что слышит, как у Шейна перехватывает дыхание. — 1221, — шепчет Илья. Шейн замирает. Илья точно видит момент, как Шейна настигает осознание. Как распахиваются чужие глаза. Как на скулы набегает румянец. 1221. Их шифр. Четыре года назад — в круговороте раздевалок, переполненных баров и коридоров, где им приходилось соблюдать осторожность Илья называл цифры. Шейн появлялся спустя двадцать минут. Каждый раз. Без исключения. Шейн не слышал этот числовой шифр четыре года. И сейчас… — Я… — Шейн заминается, — я вообще-то разговариваю. — Сейчас, Шейн, — Илья выпрямляется. Не прикасается к Шейну. Не осмеливается. Потому что если он коснётся его сейчас, то уже не сможет остановиться. — Пожалуйста. «Пожалуйста» делает своё дело. Шейн поворачивается к Скотту. — Прости, я отойду ненадолго. — Не беспокойся, — Скотт улыбается, явно позабавленный ситуацией. — Иди. Мы ещё успеем поболтать. — Ага. До скорого. Шейн следует за Ильёй. Илья ведёт его прямиком на выход. Чувствует на себе чужие взгляды. Хендерсона. Дейвиса. Моррисона. Ему плевать. Ему плевать на всё — кроме того, чтобы остаться с Шейном наедине. Чтобы отвести его к себе в номер. Чтобы Шейн… Прекрати, одёргивает себя Илья. Вы просто поговорите. Разговор. И всё. (Не всё. Никогда не всё. Не когда речь идёт о Шейне.) Они подходят к лифтам. Илья нажимает на кнопку. Двери открываются немедленно. Никого. Они заходят внутрь. В полной тишине. Илья слышит дыхание Шейна. Учащённое. Неровное. Чувствует жар, исходящий от его тела, пока они стоят в непосредственной близости. Лифт останавливается. Третий этаж. Двери открываются. Заходит пара. Другие постояльцы. Они понятия не имеют… Илья и Шейн тут же расходятся по разным углам. Даже не переглянувшись. Но остро ощущая присутствие друг друга. Илья может видеть отражение Шейна в до блеска отполированных дверях. Может заметить напряжение в чужих плечах. То, как кулаки Шейна неподвижно свисают вдоль тела. Пара выходит на седьмом этаже. Они снова оказываются одни. Но не обмениваются даже взглядом. Не разговаривают. Тишина душит. Шейн заполошно дышит. Илья слышит это. Чувствует. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Лифт продолжает ползти вверх. Двенадцать. Этаж Ильи. Двери открываются. Илья выходит. Не оборачивается. Просто идёт. Дальше по коридору. Мимо одинаковых дверей. К номеру 1221. Открывает. Придерживает дверь. Шейн заходит внутрь. Илья закрывает дверь. Щелчок. В тишине комнате звук выходит оглушительно громким. Они одни. В номере отеля. Прямо как раньше. Но всё изменилось. Всё осталось прежним. Шейн поворачивается к Илье. — Что происходит? Зачем ты… Он замолкает. Видит лицо Ильи. И что бы он там ни обнаружил, это заставляет его дыхание сбиться. — Илья? Илья молча смотрит в ответ. На Шейна. На красивого, но такого раздражающего Шейна, с которым Илья живёт уже несколько месяцев, не имея возможности коснуться. Не имея возможности сказать то, что должен. Шейн, который смеялся со Скоттом Хантером. Шейн, которого Илья хочет так сильно, что желание раздирает его изнутри. — Дружишь со Скоттом Хантером? — голос звучит резко. Рвано. — Что? — Скотт Хантер. В баре. Вы знакомы? Шейн хмурится. — Да, мы не виделись несколько лет, он подошёл поздороваться. — Ты смеялся. — Эм… да? Он рассказывал мне про… — Ты смеялся, — повторяет Илья. Голос становится ещё резче. — С ним. Ты был… Он касался тебя. И ты был не против. Лицо Шейна озаряется пониманием. — Илья, — осторожно начинает он, — ты ревнуешь? — Нет. — Да. Ты ревнуешь. К Скотту Хантеру. — Я НЕ ревную! — Илья берёт паузу. Заставляет себя сделать вдох. — Да. Нет. Наверное, я ревную. Шейн смотрит на него не мигая. — К Скотту? Илья, он просто знакомый, и мы просто болтали. — Я знаю, — Илья запускает пятерню в волосы. Взбаламученный. Неспособный устоять на месте. — Я знаю, что это глупо. Я знаю, что он всего лишь друг. Но я… Он так и не заканчивает предложение. Не может выговорить. Шейн подходит на шаг ближе. — Но ты — что? — Но ты улыбался, — растерянно отвечает Илья. — По-настоящему. Так, как когда-то улыбался мне. Так, как больше мне не улыбаешься. Он просто подошёл к тебе — и у него ушло на это полминуты. В то время как я не смог этого добиться спустя месяцы. И я… Голос садится. — И он — гей, — продолжает Илья, слова начинают неконтролируемо рваться наружу. — Скотт Хантер — гей, не прямо открытый, но все об этом знают и ему не надо скрываться. Он мог бы… Он мог бы дать тебе всё. Не скрываясь. Не притворяясь. А я… Он останавливается. В груди становится тесно. Шейн смотрит на него. Широко открытыми глазами. В шоке. — Илья, — шепчет он. — Я не хочу Скотта Хантера. — Может быть, тебе стоило бы, — в отчаянии говорит Илья. — Тебе стоит быть с кем-то, кто может… кто не боится. — Я не хочу его, — повторяет Шейн. Настойчиво. — Я не улыбаюсь тебе, потому что не знаю, позволено ли мне. Я не знаю, что между нами. Я не знаю… Он осекается. Они молча смотрят друг на друга. Слишком близко. Слишком. — Не знаешь?.. — хриплым голосом спрашивает Илья. Шейн сглатывает. Илья отслеживает взглядом движение его кадыка. Хочет прижаться губами. — Простил ли ты меня, — шепчет Шейн.