BURNOUT

Дождь за окном не просто шел. Он обрушивался на город, превращая ночной Сеул в размытое акварельное полотно. Хан Джисон сидел на широком подоконнике в зоне отдыха клуба, прижавшись лбом к прохладному стеклу. В руках он крутил пустую жестяную банку из-под газировки. Тонкий алюминий поддавался пальцам с сухим, коротким хрустом. Каждый этот звук в ватной тишине пустого холла отдавался подобно выстрелу стартового пистолета. Джисон любил это место ночью. Когда гул двигателей внизу стихал, а едкий, почти осязаемый запах жженой резины и высокооктанового бензина немного выветривался. Именно здесь, год назад, он стоял с Хенджином, вцепившись в его локоть, и почти силой заставлял того поставить подпись в контракте. Их дружба выросла не из рева моторов, а из серой университетской скуки. Лекция по макроэкономике, душная аудитория и монотонный голос профессора, под который Джисон готов был лечь лицом на парту. Он тогда повернулся к парню с невероятно длинными ногами и лицом принца из нуарного кино, который сидел, подперев голову кулаком. — Слушай, если этот препод скажет еще хоть слово про зачет, я вскроюсь этой ручкой, — Хан продемонстрировал дешевую шариковую ручку и прижал ее к бледной вене на запястье. Хенджин, не поднимавший головы все занятие, медленно повернулся, и в его глазах тогда впервые блеснула искра интереса. — У меня есть циркуль, — бесстрастно отозвался он. — Им эффективнее. С того момента они стали тенью друг друга. Джисона всегда поражало, как в Хенджине уживаются ледяная отстраненность и та почти животная, пугающая агрессия, которую он выпускал на трассе. Хан был лицом их дуэта. Всегда улыбчивый, громкий, готовый перевести любой провал в шутку, чтобы не дать команде расклеиться. Хенджин же был реалистом, иногда с нотками пессимизма, который видел мир через прицел лобового стекла. Внезапный грохот входной двери заставил Джисона вздрогнуть. На пороге возник Хенджин. С него не просто капало, вода ручьями стекала с тяжелых прядей, прилипших ко лбу и шее. Бледность его лица в свете ламп казалась почти фосфоресцирующей. — Твою мать, Хван! — Джисон соскочил с подоконника, банка со звоном вылетела из рук и покатилась по кафелю. — Ты что, решил вплавь добираться?  Хенджин проигнорировал вопрос. Он сдирал с себя промокшую куртку так, будто она была заляпана ядом. Движения были дергаными, рваными, в них сквозила скрытая ярость. — Я… решил пройтись, — голос Хенджина сел, стал низким и хриплым. — Пройтись? Под ливнем? — Джисон метнулся к стеллажу, выхватил чистое полотенце и швырнул его другу. — Ты в своем уме? Что случилось? Хенджин замер, сжимая махровую ткань побелевшими пальцами. — Этот придурок совсем берега попутал, — процедил он сквозь зубы. Он начал вытирать лицо, но делал это с такой силой, будто пытался стереть саму память о сегодняшнем вечере. — Затащил меня в салон, орал, что я поцарапал ему капот. Обвинил меня в вандализме, как мелкого хулигана. Представляешь? Будто мне, блять, больше нечем заняться! Джисон нахмурился. Он знал Ли Минхо. Тот был сволочью, гордецом и провокатором, но он никогда не бросался беспочвенными обвинениями. У Минхо в голове был компьютер, просчитывающий риски. Истерика из-за царапины? Странно. — Слушай, Хо помешан на своей машине, это факт, — осторожно начал Хан, делая шаг к другу. — Но ты… Хван, посмотри на меня. Живо. Хенджин медленно опустил полотенце. В мертвенном свете люминесцентных ламп Джисон увидел то, что Хенджин отчаянно пытался скрыть. Губы Хвана были не просто обветрены, они были припухшими, со следами укусов, почти сорванными. Хенджин тут же нервно закусил нижнюю губу, пытаясь скрыть улику, но было поздно. В голове Джисона мгновенно щелкнули детали: бешеная ярость Минхо, эта странная прогулка под ливнем, тишина, которая месяцами искрила между ним. — Ты горишь, — выдохнул Джисон, потянувшись к его лбу. Хенджин отшатнулся так резко, будто его собирались ударить. — Это просто адреналин. И холодная вода. Уймись, Хан. — Это не адреналин, — голос Джисона стал жестким, он сложил руки на груди, преграждая путь. — У тебя зрачки на весь глаз, тебя шатает. Что он сделал с тобой в той машине? Он ударил тебя? Если да, то я его лично убью. — Ничего он не сделал! — выкрикнул Хенджин, и этот крик отозвался в его собственной голове вспышкой острой боли. — Он просто… он пытается вывести меня из строя. Скоро «Red moon». Юн сказал, что этот заезд решит, кто из нас получит поддержку на международном уровне. Минхо боится. Это и дураку понятно. Хенджин потянулся к кулеру. Его пальцы так сильно дрожали, что пластиковый стаканчик смялся в кулаке с противным, дешевым хрустом. Вода пролилась на пол. Весь мир вокруг начал подергиваться дымкой, а фантомный запах сигарет Ли, терпкий, с примесью вишни. Казался теперь вездесущим. — Хенджин, хватит, — Джисон мягко, но непоколебимо перехватил его запястье. Рука Хвана была пугающе горячей. — Да, через неделю заезд, помню. Если ты выйдешь на трек в таком состоянии, физическом или, что хуже, моральном, он тебя уничтожит. Нужно собраться с мыслями окончательно. — Я не проиграю, — Хенджин прислонился затылком к кафельной стене, закрывая глаза. Веки были тяжелыми, как свинцовые пластины. — Я выжму из себя все. Я заставлю его признать, что он не прав. — Ты уже все доказал, идиот, — вздохнул Джисон, кладя ладонь ему на плечо. В этот раз Хенджин не отстранился, у него просто не осталось сил на сопротивление. — А теперь в душ. Быстро. Хенджин кивнул, едва ворочая головой. Каждое слово друга отдавалось в ушах глухим эхом. Уходя в сторону раздевалок, он кожей чувствовал на себе подозрительный, колючий взгляд Джисона. Хан был прав: Минхо не прощает ошибок. Но Хенджин уносил с собой знание, которое жгло сильнее лихорадки. Сегодня в той машине, среди запаха дождя и кожи, Минхо сам на мгновение потерял контроль. И эта грязная, общая тайна была опаснее любого столкновения на скорости двести километров в час. Горячая вода, хлеставшая по плечам, не приносила облегчения. Напротив, она будто размывала последние границы реальности. Хенджин стоял под душем в пустой раздевалке клуба, упершись лбом в холодный кафель, и слушал, как гудит кровь в ушах. Его состояние было пограничным. Там, где физическая болезнь переплетается с ментальным шоком. Лихорадка входила в свои права медленно и беспощадно. Кожа стала гиперчувствительной: прикосновение капель воды казалось ударами мелких камней, а собственная мокрая одежда, брошенная на скамью, виделась каким-то бесформенным чудовищем. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед внутренним взором вспыхивали красные стоп-сигналы машины Минхо и тени в салоне. Его била крупная, болезненная дрожь, которую невозможно было унять усилием воли. Это был откат после колоссального выброса адреналина. Мышцы, привыкшие к перегрузкам на трассе, сейчас словно налились свинцом и горели изнутри. Самым страшным был запах. Тот самый аромат Минхо. Вишневый табак и холодный дождь. Он застрял в носоглотке, вызывая легкую тошноту. Хенджин судорожно вздохнул, пытаясь набрать в легкие влажный воздух душевой, но грудную клетку будто стянули стальным тросом. Хенджин коснулся своей нижней губы. Она была неестественно горячей, пульсирующей. Боль от укуса была единственной причиной, которая не давала ему окончательно провалиться в бред. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел то, как его тело предательски отзывалось на воспоминание о жесткой хватке Минхо. Ненавидел то, что ответил. Что сам начал, не понимая, о какой расплате идет речь. Выключив воду, он несколько минут просто стоял в тишине, прислушиваясь к звукам пустого здания. Ему казалось, что он слышит шаги Джисона за дверью. Когда он попытался натянуть сухую футболку, руки его не слушались. Ткань цеплялась за влажную кожу, вызывая глухое рычание раздражения. В глазах темнело.  — Соберись, — прохрипел он сам себе, глядя в мутное зеркало над раковиной. Отражение было пугающим: глаза лихорадочно блестели на фоне бледной кожи, зрачки все еще были расширены, стирая радужку. Он выглядел как человек, который только что выжил в страшной аварии, хотя на самом деле авария только предстояла. Он вышел из душевой, пошатываясь и придерживаясь за стену. Каждый шаг отдавался в затылке тяжелым молотом. В его голове уже зрел план: он не позволит Джисону вызвать врача, он не даст Минхо увидеть его таким. Он превратит эту лихорадку в ярость. Если его тело горит, то пусть оно сгорит дотла на треке, оставив после себя поверженного соперника.                                    

***

Дождь снаружи продолжал бесноваться, словно одержимый идеей вымыть из памяти события последних часов. Минхо сидел в своем боксе, окутанный тяжелым, почти осязаемым запахом машинного масла, жженой резины и холодного бетона. Его машина стояла в центре, под безжалостным прицелом мощных диодных ламп. Белый свет выхватывал каждую деталь кузова, превращая автомобиль в анатомический экспонат. Ли снова присел у капота. На этот раз в его движениях не было ярости. Только сосредоточенность. В руках он сжимал переносной фонарь и макролинзу, которой обычно проверял микротрещины в блоке цилиндров. — Ну, посмотрим, какой из тебя художник, Хван, — процедил он сквозь зубы, приставляя стекло к изуродованному лаку. По жестким протоколам FIA любое преднамеренное повреждение болида означало немедленную дисквалификацию и позор. В «INSOMNIA» официальных судей не было, но здесь действовал кодекс чести, который был одновременно проще и беспощаднее. Ли вглядывался в борозду. Края были рваными, чешуйчатыми. Если бы это был случайный ключ или гвоздь в руках разъяренного человека, линия имела бы переменное давление: глубже в начале и тоньше к концу. Здесь же... металл был содран с пугающей равномерностью, оставляя характерный задир вверх. Он нахмурился, осторожно проведя подушечкой пальца чуть ниже эпицентра удара. На синем лаке остался едва заметный след — тончайшая пыль серого цвета. Это не была краска другой машины. Это была металлическая окалина. — Это не ключ, — прошептал Минхо, и внутри у него что-то неприятно екнуло, отдавая тупой болью под ребрами. — Это инструмент. Фреза или строительный нож. Он зло цокнул языком и резко выпрямился, отбросив фонарь на верстак. Звук удара металла о дерево гулким рикошетом разнесся по ангару, подчеркивая пустоту помещения. Мысли путались. Слова Хенджина о том, что он не крыса, теперь не просто эхом звучали в голове — они получили техническое подтверждение. Хван был слишком самолюбив, слишком одержим собственным изяществом, чтобы возиться с грубым строительным инструментом ради мелкой пакости. Он бы скорее разбил Минхо лицо в честной драке или выдавил его с трассы на безумной скорости.  Минхо привалился спиной к холодному борту машины и закрыл глаза. В памяти, пробиваясь сквозь пелену лет, всплыло лицо Суль Чона. Старик всегда говорил:       «Смотри не на саму поломку, Минхо, а на то, кому она выгодна. Машины не лгут, лгут люди». Прошлое накрыло его душной, тяжелой волной. До армии все было иначе. Когда Минхо впервые переступил порог этого клуба, он был никем. Снаружи Ли был диким мальчишкой с вечно сбитыми в кровь костяшками и голодным, загнанным блеском в глазах. Но безумно добрым и искренним внутри. Другие пилоты, чьи карьеры были вымощены деньгами влиятельных отцов и спонсорскими контрактами, открыто смеялись над его засаленным комбинезоном и тем, как заметно дрожали его руки после первых адреналиновых заездов. Они делали ставки на то, в каком именно повороте этот «выскочка» превратит свой хлам в груду металлолома, а себя — в инвалида. Но Чон верил. Этот человек, ставший легендой еще до того, как Минхо научился переключать передачи, разглядел в нем нечто большее, чем просто отчаяние и бесконечные попытки доказать, что он не пустое место. Суль Чон увидел в нем идеальный механизм: непоколебимый, настойчивый, готовый ломать себя ради секунды преимущества на круге. Чон ввел его в этот мир, представил людям, чьи имена шептали с благоговением, и показал, что сила и мастерство — это единственный универсальный ключ от всех закрытых дверей. Для Минхо, который никогда не знал биологического отца… Чон стал центром вселенной. Старик делился не просто знаниями, он отдавал часть своей души. Он учил Минхо чувствовать аэродинамику как собственное дыхание, воспринимать болид как продолжение нервной системы. «Ты должен знать устройство машины лучше, чем анатомию собственного тела, Ли. Если на скорости триста километров у тебя задрожит левое переднее колесо, ты обязан по одному звуку понять — это подшипник ступицы или плохо затянутая гайка», — наставлял он, перепачканный в масле, но с неизменной доброй улыбкой. Чон помогал во всем: выбивал лучшие детали, давал руку помощи там, где другие подставляли подножку, и даже тайком подкладывал деньги в куртку Минхо, когда видел, что тот снова экономит на еде ради комплекта новой резины. Смерть Чона стала для Минхо концом света в миниатюре. Официальный отчет гласил: отказ тормозов, трагическая случайность.  Система brake-by-wire просто превратилась в бесполезный кусок пластика и электроники в самый ответственный момент. Когда машина наставника на полной скорости вошла в бетонное ограждение на шпильке, мир Ли разлетелся на тысячи острых осколков. Минхо почти не помнил последующие недели. В памяти осталась лишь бесконечная серая хмарь и месяц непрекращающихся слез. Это был безмолвный, удушающий крик в пустоту. Он ушел в армию не из чувства долга, а ради побега. Ему нужно было, чтобы жесткая дисциплина, муштровка и холодный устав выжгли из него эту невыносимую, болезненную нежность к человеку, которого он потерял. Армия действительно сделала его твердым, как закаленная сталь, но она же превратила его сердце в выжженную пустыню, где доверие стало непозволительной роскошью. А чувства — слабостью. — Все еще любуешься своим отражением в царапине? — раздался резкий голос от входа. Минхо даже не вздрогнул. Он узнал эту манеру ходьбы. Легкую, чуть пружинистую, как у хищника, который всегда наготове. Хан Джисон. — Ты чего здесь забыл, Хан? — Ли не открывал глаз, наслаждаясь мимолетным покоем. — Твой друг уже, небось, десятый сон видит в шелковых простынях. Джисон подошел ближе. В свете ламп его лицо казалось непривычно серьезным и осунувшимся. Он остановился в паре метров, глубоко засунув руки в карманы безразмерной толстовки. — Хенджин пришел мокрый до костей. И злой настолько, что чуть кулер в холле в щепки не разнес. Что у вас произошло в машине, Минхо? Ли медленно открыл глаза и наградил Хана своим фирменным холодным взглядом. — Мы обсуждали компенсацию за моральный ущерб. А что, он уже успел тебе поплакаться в жилетку? — Минхо криво, почти болезненно усмехнулся. — Он не из тех, кто жалуется, — отрезал Джисон, и в его голосе прорезался металл. — Но он горит. У него лихорадка, его трясет мелкой дробью. Ты высадил его посреди трассы под ледяным ливнем? Ты хоть соображаешь, что через неделю «Red Moon»? Если он сляжет, то Юн его не допустит! Минхо почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение, смешанное с непонятным, колючим уколом тревоги. Горит? Трясет? Он мгновенно вспомнил, каким пугающе горячим был Хенджин там, в тесном пространстве салона, когда Минхо прижимал его к себе. Тогда он списал это на чистую страсть, на переизбыток адреналина после гонки... на ту чертову искру, которая прошила их обоих вопреки здравому смыслу. — Он сам вышел, — холодно бросил Минхо, отворачиваясь. — Я предлагал довезти его до боксов. — Ты его довел, — поправил Джисон. — Слушай, Ли. Я знаю, что ты злишься из-за своего места. Знаю, что считаешь Хвана наглым выскочкой, который украл твое время. Но он не трогал твою машину. Минхо резко вскочил. Его рост и тяжелая, давящая аура заставили бы любого отступить, но Джисон лишь тверже уперся ногами в пол. Он, как никто другой, к этому давно привык.  — Я уже понял, что это не он, — процедил Минхо, подходя к верстаку. Он начал сгребать разбросанные инструменты в металлический ящик, и каждый брошенный ключ отзывался оглушительным, режущим уши лязгом. — Царапина сделана профессионально. Слишком чистый срез для спонтанной истерики. Хван бы не стал так заморачиваться. Кто-то очень хотел, чтобы я сорвался именно на него. Кто-то, кто очень хорошо знает, на какие кнопки нажать, чтобы я вспыхнул. Он резко обернулся к Джисону. — Передай своей принцессе, чтобы глотал свои таблетки и не смел подыхать до заезда. Мне не нужна победа над немощным пилотом, который едва держит руль от озноба.  Он резко обернулся к Джисону. Свет ламп сверху падал так, что глаза Ли превратились в две узкие ледяные щели. Однако Джисон не шелохнулся. Он внимательно наблюдал за тем, как Минхо слишком крепко сжимает рукоять разводного ключа, как напряжены его плечи и как неестественно ровно он пытается дышать. Хан заметил то, что Ли так тщательно скрывал за напуском агрессии: в глубине его зрачков, за слоями льда и старой обиды, металось растерянное, почти детское смятение. Это не была ярость. Это была попытка удержать контроль над миром, который снова начал трещать по швам. — Ты невыносим, Ли Минхо, — выдохнул Джисон, и в его голосе вместо привычного сарказма прозвучала горькая серьезность. — Ты так чертовски боишься, что кто-то может стать тебе интересен, что возводишь вокруг себя баррикады из колючей проволоки. Ты делаешь все, абсолютно все, чтобы никто не подошел к тебе ближе, чем на пять метров. Вы живете адреналином, гонками, вечной борьбой. И в этом вы похожи! Джисон сделал шаг вперед, игнорируя предупреждающий блеск в глазах Ли. — Ты защищаешь свою пустоту так, будто это сокровище, но на самом деле ты просто до смерти боишься быть живым. Потому что быть живым — значит чувствовать боль. Но посмотри правде в глаза, Хён! Весь этот год, пока ты топил себя в масле и металле, именно Хван давал тебе то, чего тебе не хватало больше всего, даже если это была ненависть. Признай это хотя бы самому себе! — Не лезь не в свое дело, Хан, — голос Минхо стал опасно тихим, вибрирующим от скрытой угрозы. Это был звук надвигающейся бури, перед которой затихает все живое. — Ты здесь ради Хвана? Вот и иди к нему. Уходи. Сейчас же. Джисон еще несколько секунд смотрел на него, словно пытался разглядеть за этой стальной маской того самого мальчишку, которого когда-то привел в клуб Суль. Не дождавшись ответа, он коротко бросил: — Твоя паранойя сожрет тебя быстрее, чем любой соперник на трассе. Когда шаги Джисона стихли и он скрылся в темноте длинного коридора, Минхо остался в звенящей, почти физически давящей тишине. Гул дождя по крыше ангара теперь казался далеким белым шумом. Ли опустил взгляд на свои ладони. Пальцы едва заметно подрагивали. Не от холода, а от остаточного электричества того странного, изломанного момента в машине. Он все еще чувствовал фантомное ощущение кожи Хенджина под своими пальцами. Горячей, влажной от ливня. В горле все еще стоял привкус того поцелуя: соленый от дождя, горький от взаимной обиды и обжигающий, как высокооктановое топливо. Минхо вспомнил анонимные записки, которые находил в своем шкафчике в последние недели. Он подошел к бардачку машины, достал один из этих помятых листков и поднес его к самому носу. Тонкий, едва уловимый аромат. Сладковато-терпкий, с претензией на роскошь. Был ли он похож на тот запах, что исходил от Хенджина? Нет. Минхо прикрыл глаза, воскрешая в памяти близость Хвана. У Хенджина парфюм был сложным, глубоким, с нотами сандала и дорогого табака. Здесь же... Ли отчетливо почувствовал дешевую химическую базу, синтетическую подделку, которая лишь маскировалась под оригинал.  Минхо разгладил помятый листок, вчитываясь в небрежные, размашистые буквы. Автор явно старался скопировать манеру Хенджина. Тот же высокомерный тон, та же театральность, граничащая с жестокостью. «Твой максимум — быть моей тенью, Минхо. На следующей неделе я избавлю этот клуб от балласта. Присмотрись к своим тормозам, если не хочешь закончить в кювете раньше времени». Минхо усмехнулся, и этот звук больше походил на хруст ломающегося льда. Он еще раз вдохнул запах бумаги. Сходство было поразительным, почти идеальным, если не вдумываться. Тот, кто это писал, потратил немало времени, чтобы достать похожий парфюм и изучить почерк Хвана. Но он допустил две фатальные ошибки. Его взгляд зацепился за последнюю строчку. В первый раз, ослепленный внезапной вспышкой гнева, он пропустил это мимо ушей, приняв за обычную браваду. Но теперь, когда разум очистился от адреналина, несостыковка резала глаза. — Тормоза... — едва слышно повторил он. Ли коротко, зло усмехнулся. Кто бы ни писал это, он слишком старался. Хенджин — самовлюбленный придурок, но он пилот до мозга костей. Он бьет по самолюбию, по технике вождения, по статусу. Но он никогда не стал бы трогать железо. Для него это ниже достоинства. И главное: Хван, при всей его наблюдательности, не мог знать, что именно отказ тормозов был личным адом Минхо. Ли никогда не обсуждал смерть наставника ни с кем в клубе. Об этой фобии знал лишь очень узкий круг, проще говоря, старички клуба. Минхо скомкал листок и точным движением отправил его в мусорный бак. — Перестарался, — бросил он в пустоту гаража.

***

На следующее утро над трассой «INSOMNIA» висело тяжелое, серое марево. Асфальт еще не до конца просох после ночного ливня, и в воздухе стояла густая смесь из испарений влаги и запаха разогретого масла. Это был день официальных тренировочных заездов перед «Red Moon» — время, когда пилоты должны были показать настройки своих болидов спонсорам. По регламенту заезда, на трассу выходили группами по пять машин. В первой пятерке оказались те, на кого делали ставки: Минхо, Хенджин, Джисон и остальные два места заняли опытные пилоты клуба — Чанбин и Суен. Минхо стоял у своего бокса, затягивая перчатки. Его взгляд то и дело возвращался к Хенджину. Тот выглядел паршиво: лицо бледное, движения чуть замедленные. Хван то и дело незаметно прижимал к шее ледяную бутылку воды, пытаясь сбить жар. Он явно был на сильных антипиретиках. Его зрачки были сужены, а движения казались пугающе четкими, механическими, как у заведенной куклы. — Пилоты, по машинам! — раздался голос маршала. Минхо сел в кокпит. Он вспомнил ночной ливень и то, как легко кто-то мог проникнуть в боксы через технический тоннель, где камеры временно отключили на техобслуживание. Паранойя шептала, что Хенджин здесь ни при чем, но старый страх, укоренившийся после смерти Чона, требовал найти виноватого. В наушниках зазвучал голос Юна: — Парни, работаем чисто. Это демонстрация для прессы. Не сметь устраивать гладиаторские бои. Но стоило загореться зеленому сигналу светофора, как правила приличия были забыты. Минхо рванул с места, сразу занимая внутренний радиус. Хенджин шел вторым, буквально вцепившись в задний бампер Ли. Они неслись по трассе, словно связанные невидимым тросом. На третьем круге, когда скорость на прямой превысила двести сорок километров в час, началось самое интересное. Внезапно в радиоэфире раздался прерывистый голос Джисона: — Черт... тормоза... Педаль пустая! Ребята, я теряю управление! Минхо мгновенно бросил взгляд в зеркало заднего вида. Mazda Джисона, идущая чуть позади Хенджина, начала вилять. На входе в сложную S-образную связку машину Хана занесло. Джисон, обладавший феноменальной реакцией, сумел удержать автомобиль от лобового столкновения с отбойником, но машина вылетела на гравийную ловушку, подняв столб пыли и мелких камней. — Красный флаг! Красный флаг! — заорали в наушниках. Минхо затормозил так резко, что ремни безопасности больно впились в плечи. Он выскочил из машины еще до того, как она полностью остановилась в боксах, и бросился к краю трассы, где спасатели уже бежали к машине Хана. Хенджин был там первым. Он сорвал шлем, отбросив его в сторону, и помогал Джисону выбраться из задымленного салона. Минхо выскочил из машины еще до полной остановки. Страх за друга, перемешанный с воспоминанием о гибели Чона, ударил в голову. Наставник погиб так же — из-за «внезапного» отказа тормозной системы. В глазах Минхо потемнело. Он увидел Хенджина, который помогал Джисону выбраться, и эта близость Хвана к месту аварии стала для него красной тряпкой. Паранойя и старая травма заставили его действовать на автомате. — Отойди от него! — рявкнул Минхо, грубо отталкивая Хенджина. Он не верил, что Хван это сделал, но ему нужно было выплеснуть на кого-то тот ужас, что сковал его сердце. — Ты крутился в боксах! Ты притащил сюда эту заразу, это проклятье! Боишься, что без хаоса не вывезешь? Хенджин, и без того измученный лихорадкой, едва удержался на ногах от толчка. Его глаза вспыхнули гневом. — Ты совсем рехнулся? — Ты крутился в боксах все утро! — Минхо нависал над ним, его голос дрожал от сдерживаемого беспокойства за друга, которое он умел выражать только через агрессию. — Сначала моя машина, теперь тормоза Хана? Ты так сильно хочешь убрать конкурентов, а, Хван!? Хенджин шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его трясло, но не от холода, а от жгучей обиды. — Посмотри на меня, Ли Минхо! — прошипел он, указывая на разбитую машину Джисона. — Хан — мой единственный друг в этом гадюшнике. Я бы скорее сам влетел в стену, чем подставил его. Твоя паранойя уже превратилась в болезнь. Иди проверься! — Я привык отвечать за свою команду! — крикнул Минхо. — А ты привык получать все на блюдечке! Ты — ошибка этого клуба. Ты просто красивая обертка, за которой ничего нет, кроме трусости! — Хватит! Оба! — Суен, который все это время стоял рядом, вмешался, встав между ними. — Заткнитесь. Вы ведете себя как идиоты, пока Джисон едва не погиб. Чанбин, стоявший у покореженной машины, поднял руку, призывая к тишине. Он держал в пальцах обрывок армированного шланга. — Это не износ, — громко сказал он. — Смотрите на срез. Это сделано тонким лезвием, под самым фитингом. Оболочку надрезали так, чтобы она держалась на честном слове, пока давление в системе не достигнет пика при экстренном торможении. В воздухе повисла звенящая тишина. Все пилоты переглянулись. — Это покушение, — добавил Чанбин. — И судя по тому, что машина Хана стояла в боксе Минхо из-за проблем с электрикой утром. Целью должен был быть ты, Ли. Минхо застыл. Холодный пот прошиб его спину. Он посмотрел на Хенджина. Тот стоял, тяжело дыша, и в его взгляде Минхо прочитал страшную догадку: Хван тоже это понял. Кто-то пытался убить Минхо его же самым большим страхом, но пострадал Джисон. Джисон, прижимая лед к ушибленному плечу, посмотрел на Минхо. — Хо... Хенджин не мог этого сделать. Он был со мной всю ночь, и утром я от него не отлипал. Минхо застыл. Слова Хана подействовали как холодный душ. Он перевел взгляд на Хенджина. Тот стоял, тяжело дыша, его лицо приобрело серый оттенок, а под глазами залегли глубокие тени. В этот момент Ли увидел не врага, а того самого парня, который вчера в машине дрожал от его прикосновений. Ненависть к самому себе, о которой он старался не думать, снова кольнула под ребра. Он ненавидел свою армейскую прямолинейность, ненавидел то, что смерть Чона превратила его в цепного пса, кусающего своих. Юн, добежав до группы, выглядел белее мела. Спонсоры на трибунах начали нервно переговариваться. — Всем слушать! — скомандовал директор. — Немедленно загнать все машины в закрытый парк. Полная техническая инспекция каждого болида. До винтика. Проверить каждую камеру в гаражах. Никто не выйдет на трассу, пока я не буду уверен, что ни одна деталь не подпилена. Минхо хотел что-то сказать Хенджину, сделать шаг навстречу, но тот лишь горько усмехнулся. — Не утруждайся, — бросил Хван, забирая свой шлем с земли. — Я понял. Для тебя я всегда буду виноват просто по факту своего существования. Удачи в поисках своей «крысы», хён. Слово «хён» прозвучало из его уст как самое тяжкое оскорбление. С такой болезненной иронией, что Минхо захотелось ударить стену. Минхо смотрел в спину удаляющемуся Хенджину, и каждое слово того, как замедленная пуля, прошивало его насквозь. Воздух в боксах стал тяжелым, маслянистым, его было больно вдыхать. Он сорвался. В очередной раз его внутренние демоны, выкормленные трагедией прошлого, вырвались наружу и вцепились в первого встречного. Но на этот раз он выбрал целью не просто конкурента, а человека, который, несмотря на всю их взаимную колкость, искал в нем крупицу понимания. Минхо сделал судорожный шаг вперед, его рука непроизвольно дернулась, словно он хотел схватить Хвана за плечо, развернуть и… что? Сказать «извини»? Это слово казалось слишком мелким, почти ничтожным на фоне того яда, который он только что выплеснул. Он понял это слишком поздно. Озарение накрыло его не тогда, когда Чанбин показал надрезанный шланг, и даже не тогда, когда Джисон подтвердил алиби Хенджина. Оно пришло в тот момент, когда Хенджин произнес это горькое, выжженное обидой «хён». В этом слове было все: и рухнувшее доверие, и окончательное признание того, что Минхо для него не авторитет и не защитник, а лишь очередной источник боли. — Хенджин! — голос Минхо хрипнул, сорвавшись на полутоне. Но Хван даже не обернулся. Его фигура, тонкая и неестественно прямая, скрылась за тяжелыми створками выхода. Он ушел, оставив Минхо стоять посреди обломков машины и собственных убеждений. Ли опустил голову, глядя на свои дрожащие пальцы. Он так долго пытался предотвратить повторение смерти Чона, так яростно искал врага снаружи, что не заметил, как сам стал тем, кто разрушает жизни близких. Он хотел защитить команду, но в итоге ударил по тому, кто меньше всего этого заслуживал. — Опоздал, — негромко, почти с сочувствием произнес Джисон, подходя к нему. — Ты всегда включаешь голову только тогда, когда уже некого слушать, Хо.