Мы канем в неизвестность

      Это была уже четвёртая ночь. Такая же мучительно долгая, как и три предыдущие, наполненная тревожной тишиной, запахом лекарственных трав и едва уловимым дыханием человека, за жизнь которого Лань Ванцзи цеплялся изо всех сил.       Он сидел у постели Цзян Ваньиня, почти не двигаясь, и с замиранием сердца прислушивался к его дыханию — не затихнет ли оно навсегда?       Силы понемногу возвращались к Лань Ванцзи: тело больше не разрывала боль при каждом вдохе, раны затягивались, кости зарастали, голова прояснилась. Но вместе с этим только острее стал страх.       Теперь он слишком хорошо понимал происходящее. И слишком ясно осознавал, как легко может всё потерять.       Лань Ванцзи склонился ближе, прислушиваясь. Слабый, неровный вдох. Пауза. Ещё один. Он ловил каждый звук. Каждое едва заметное движение груди. Боялся моргнуть. Боялся отвернуться хоть на миг. Словно стоило ему отвлечься, и Цзян Ваньинь исчезнет. Уйдёт туда, откуда уже не возвращаются.       Иногда лекарь приходил проверить состояние больного, сменить повязки, дать отвар. Лань Ванцзи послушно отходил в сторону, но взгляд не отводил ни на мгновение. А стоило лекарю выйти, он тут же возвращался на своё место.       Единственной его спутницей в эти трудные ночи была луна.       Сегодня она была полной. Яркой. Ни одно облако не посмело помешать ей проливать на мир свой спокойный свет, и серебряные лучи лились в окно, ложась на пол, на стены, на кровать Цзян Ваньиня и на лицо самого Лань Ванцзи.       Под этим светом всё казалось нереальным. Будто они всё ещё в межмирье. Будто достаточно закрыть глаза, и снова раздастся шум леса или океана, солёные брызги обдадут лицо, холодный ветер пронзит до костей.       Под пристальным взглядом здешней луны Лань Ванцзи вспоминал. Вспоминал, как такой же яркий свет красиво переливался в волнах океана в межмирье. Как они сидели у обрыва, сжимая друг друга в объятьях, цепляясь друг за друга, будто только так могли не упасть — не телом, так душой; как целовались, а губы Цзян Ваньиня были тёплыми, жадными до жизни, которую они оба так долго желали прервать; как в том странном месте, на границе жизни и смерти, между ними родилось нечто хрупкое, но настоящее.       Лань Ванцзи так не хватало того тепла и нежности. Тоска, вязкая как болото, топила сердце.       Вместе с тем вспомнились и слова обещания.       Он склонился ко всё ещё замотанному лицу Цзян Ваньиня. Пальцы осторожно коснулись щеки через ткань.       — Что бы ты ни решил, — прошептал Лань Ванцзи дрожащим голосом, — я последую за тобой.       Он на миг прижался губами к холодным безответным губам. Дыхание перехватило. Слёзы выступили сами собой, он и не сдерживал их.       — Знаю… Ты столько лет искал… столько потерял… Может, ты хочешь быть там. С ним.       Лань Ванцзи прикрыл глаза.       — Я не смею удерживать тебя.       Эти слова дались тяжелее всего. Потому что на самом деле он отчаянно хотел обратного. Хотел, чтобы Цзян Ваньинь остался. С ним. В этом мире. Даже если будет больно. Даже если трудно. Даже если впереди — только очередная борьба.       Но он понимал: после встречи в межмирье сердце Цзян Ваньиня могло тянуться совсем в другую сторону. К прошлому. К тому, кого тот любил всю жизнь.       И всё же…       — Но если ты уйдёшь… я не смогу остаться.       Лань Ванцзи сжал холодную руку крепче.       — Я уже потерял однажды того, кого любил. Я не переживу это снова. Не смогу.       — Если ты помнишь наше обещание, если для тебя хоть что-то значат те слова… пожалуйста…       Ответа не было. Цзян Ваньинь лежал неподвижно. И Лань Ванцзи сидел рядом, словно страж у границы между жизнью и смертью. Один. Со своей надеждой. Со своим страхом. С любовью, утрату которой не пережить.