Мы канем в неизвестность

      Цзян Ваньинь помнил обещание. Помнил и берёг в сердце как сокровище. Слова не растворились во тьме беспамятства, не потерялись в мутном тумане боли. Напротив, упрямо горели глубоко внутри. И потому он больше не мог заставлять ждать. Постепенно его кожа становилась теплее, а сердце забилось чаще.       Лань Ванцзи не сразу заметил перемену — так был погружён в полные безнадёжности мысли. Но как осознал, не мог поверить, казалось, что всё это сон, помутнение рассудка, предсмертные галлюцинации, не иначе.       — Цзян Чэн?       Сказать тот ничего не мог, да и не сможет в ближайшее время. Но лунный свет, падающий через окно, скользнул по бледному лицу, и в его серебристом сиянии ресницы Цзян Ваньиня едва заметно затрепетали. У него получилось осторожно двинуть пальцем.       Лань Ванцзи нежно сжал его ладонь. На одеяло закапали горячие слёзы. Всё внутри дрожало. От облегчения, от счастья, от отголосков страха. Нужно было позвать лекаря, но он не мог сдвинуться с места, боялся, что этот миг — лишь иллюзия, которая развеется если он хоть немного пошевелится.       Только когда Цзян Ваньинь медленно открыл глаза и издал болезненный стон, Лань Ванцзи подорвался с места, вытер слёзы и, напоследок коснувшись губами тыльной стороны его ладони, шепнул:       — Я сейчас вернусь. Ты только... не уходи. Оставайся со мной, прошу.       По одному лишь виду дохромавшего до него Лань Ванцзи лекарь понял, что дело серьёзное. И как только увидел ожившего главу Цзян своими глазами, окружил того лечением и заботой.       Отныне всё переменилось. Больше Цзян Ваньинь не уходил. Он оставался здесь — в мире живых, среди боли, запаха лекарственных трав и тревожных взглядов лекарей, но всё же здесь. И одного этого было достаточно, чтобы для Лань Ванцзи всё вокруг приобрело новый смысл. Те долгие дни ожидания, когда каждый вдох казался последним, остались позади, но память о них не исчезла. Она жила в нём благодарностью за каждое новое утро, когда он мог открыть глаза и увидеть рядом того, кого едва не потерял.       Травмы Цзян Ваньиня были серьёзными, шансов на полное восстановление не осталось вовсе. Кости срастались медленно, повреждённые меридианы едва откликались на духовную энергию, а тело долгое время отказывалось подчиняться даже самым простым движениям. Даже именитые лекари, умудрённые опытом профессионалы не делали хороших прогнозов. Надеялись хотя бы подарить ему возможность ходить.       Но, к их немалому удивлению, реабилитация шла полным ходом. Цзян Ваньинь хотел жить. А ради такого никаких средств не жалко.       Лань Ванцзи и не жалел, отдавал ему чуть ли не все духовные силы, что имел, и отдал бы больше, если бы лекари не запрещали. Дарил ему всего себя, все свои чувства, своё большое сердце. И пусть говорить Цзян Ваньинь не мог, но полные благодарности взгляды и нежные касания были куда красноречивее. И голову ему кружило совсем не от травм и лекарств, а от взаимных чувств и топившей его нежности.       А среди людей начали ходить пересуды и сплетни: никто не понимал, почему Ханьгуан-цзюнь так переживает и заботится о главе Цзян. Они ведь никогда не были в хороших отношениях. Многие предполагали, что глава Цзян спас Ханьгуан-цзюню жизнь во время обвала, и теперь тот возвращает долг. Были и те, кто выдвигал настолько абсурдные версии, что некоторые не могли удержаться от смеха, пересказывая их друг другу.       Некоторые из слухов доходили до Лань Ванцзи. В основном, он не обращал внимания на подобное и спокойно проходил мимо любых пересудов. Но иногда среди них попадались настолько нелепые предположения, что он, вернувшись к Цзян Ваньиню, садился рядом и как бы между делом пересказывал очередную нелепицу (но только потому, что те могли поднять настроение. Так Лань Ванцзи никогда не стал бы таким заниматься).       Слушая его ровный голос, Цзян Ваньинь сначала смотрел недоверчиво, словно не был уверен, что правильно понял услышанное. Но потом уголки его губ всё же поднимались в слабой, почти мальчишеской улыбке. Иногда он даже тихо фыркал, прикрывая глаза от смеха, и в такие мгновения Лань Ванцзи чувствовал, что ради этой улыбки готов выслушать и пересказать ещё тысячу глупых сплетен.