На расстоянии поцелуя

После того, как дед надавал мне ментальных пинков, дышать стало будто бы даже полегче. Все сомнения, которые я испытывал, не то чтобы разрушились, но перестали давить на меня мёртвым грузом. В груди тёплым чувством застыла уверенность и успокоение. Вконец поссорившись с главой семьи, я решил выехать обратно в город, а не оставаться у четы старого психопата и витающего в облаках юного омежки на ночь. К тому же у меня появилось чёткое желание кое-что проверить. Когда я вышел из кабинета деда и спустился вниз, то нашёл Амина и Эрика мило воркующими над семейными альбомами. — Смотри, лучик, мы нашли тебя. — Амин тепло улыбается и показывает мне мои фотографии. В груди щиплет от чувств. Он такой красивый, когда улыбается, даже красивее, чем на том фото, где он стоит, задумавшись, у бушующего моря. А когда мой альфа улыбается мне — это удар ниже пояса. Дед прав, во всём прав. Я могу сомневаться сколько угодно, но от себя не убежишь. Я люблю его, мне кажется, я люблю его, и это всё. Это конец, я сделаю что угодно, чтобы он был счастлив. Я беру в руки альбом, как реликвию, и открываю на первой странице. Здесь я на руках у мамы, толстый и румяный, и остервенело жую пустышку. Потом я с папой, с бабушкой, с дедом, потом на велосипеде, как сейчас помню его, он был зелёным, хотя я хотел красный, и я тогда закатил целую истерику... потом я с выпускным листом из начальной школы, где одни пятёрки, стою и улыбаюсь снимающим меня бабушке и деду, дальше идёт провал — подростковый период — где почти нет фотографий, разве что натыренных с моих соцсетей, а потом — универ, семейные торжества, совместный отдых... — Даже у моих родителей нет столько моих фотографий, — говорит Амин умилённо, но не без определённой зависти, и я вспоминаю, что он в своей семье очень долго сидел на вторых ролях из-за неподтверждённого статуса альфы. Наверное, это тяжело. Понимать, что тебя стали замечать больше только из-за того, что ты внезапно оказался альфой, а не бетой. Я закрываю альбом. Мне почти до слёз приятно, что дед так озабочен моей скромной персоной. Даже несмотря на наше непростое взаимодействие, даже учитывая то, что я — омега, он всегда выделял меня своим вниманием на фоне других членов семьи, что бы он там не говорил. Амину, у которого такого человека в семье не было, наши отношения, наверное, — одновременно и приятное, и неприятное зрелище. — Эрик, мы, пожалуй, выедем сейчас, я вспомнил об одной встрече... — Я корчу извинительное лицо. — Я понимаю, — кивает Эрик с лёгкой улыбкой, и ведь он действительно понимает. Может зря я его дураком считал? — Возьмёте с собой сэндвичи? — Нет-нет, спасибо... — Да возьмите. — Не стоит... — Они с домашней ветчиной. — Уговорил. — Я улыбаюсь. Когда Эрик уходит на кухню, альбом летит на диван, а я поворачиваюсь к Амину. — Ты же не против? Что мы сейчас уедем? — Конечно, — отвечает он. Тонкие пальцы нежно касаются моего подбородка, и я прикрываю глаза, наслаждаясь этой нехитрой лаской. — Всё в порядке? — Да, просто... просто, так мы уйдём спать, а я бы хотел ещё провести время с тобой, хоть и в дороге. — Я ловлю его руку своей и мягко целую пальцы. Амин внезапно смеётся, откинув свою чернявую голову. Смуглый красавец с такой уверенной белозубой улыбкой... Я чувствую, как тяжелеет в паху. — Это было бы славно, — говорит он наконец, а зелёные глаза будто бы темнеют, направленные на меня. Эрик демонстративно шумит и заходит с упаковкой сэндвичей с ветчиной. — Я провожу вас, — говорит он. — Лоис, скорее всего, уже лёг спать. Я киваю. Эрик доводит нас до машины, мы с ним обнимаемся, затем, как ни странно, они обнимаются с Амином (и когда только успели так подружиться?), потом Эрик берет с меня обещание приезжать почаще, а то ему тут скучно без друзей-омег, и мы наконец-то покидаем это любовное гнёздышко. Ещё на выезде из ворот у Амина пищит телефон, и он ненадолго углубляется в экран. — Эрик прислал рецепт того соуса, — поясняет он, заметив мой взгляд. Выруливая к главной дороге, я округляю глаза. — Вы уже обменялись телефонами?! — Мой голос звучит как-то слишком громко, и я просто захлопываю рот. — Ты ревнуешь? Чтобы не отвлекаться от дороги, смотрю на него через зеркало заднего вида. Морду Амин состряпал уж очень хитрую. — А что если да? — спрашиваю спокойно. — У дедули губа не дура. Парня он себе выбрал горячего. Я таких только в фильмах видел. — Вот теперь я ревную, — фыркает Амин. Мы смеёмся, но не слишком энергично. Всё же уже одиннадцать вечера. Подъезжая на поворот к городу, я не замедляю ход, а еду дальше. Я не знаю, почему. Хочу ли я что-то доказать себе или просто порадовать Амина, мне сказать сложно. Но я хочу привести его туда. Не зря же Эрик надавал нам еды с собой. — Куда едем? — спрашивает он. Какой наблюдательный. — Хочу кое-что тебе показать. Он просто кивает, и всю оставшуюся дорогу до дикого пляжа на окраинке мы уютно молчим. Я веду машину по полупустой трассе и даже не думаю ни о чём, а просто наслаждаюсь закатом, морским воздухом и тишиной. Амин смотрит в окно, подперев подбородок ладонью, медитативно, увлечённо. В какой-то момент его рука оказывается на моём колене, и внутри всё взрывается, словно я — бочка пороха, а Амин — грёбаная искра. Пора привыкать к тому, что мой организм ведёт себя так, словно я — тринадцатилетний девственник. Это надолго. Когда мы подъезжаем, красноватое солнце оказывается ровно там, где нужно, заблюренное перистыми облаками, как туманом. Я оставляю машину у обочины, и мы идём вперёд, к камням, успевшим подсохнуть за день. Я выбираю самый большой и удобный, чтобы мы могли сесть рядом или даже лечь при желании. Это место я хранил для особого человека. Никого сюда не приводил. Не то чтобы никогда не хотел, но как-то то времени не хватало, то момент был неподходящий. А с Амином вот удалось. И время, и момент совпали. И если мы расстанемся, мне придётся менять это «место силы». Я бываю весьма поэтичен. Время от времени. Плечо у Амина хоть и острое, но лежать на нём так приятно, что я бы вечно так с ним сидел, ни о чём не разговаривая, просто молча болтая ногами над мягкими волнами и вдыхая его тонкий запах, что внезапно напоминает мне о доме. Мы наслаждаемся красотой, наверное, с четверть часа, пока я не понимаю, что замёрз и не тянусь к предусмотрительно отданному нам Эриком термосу. В нос ударяет запах сладкого чая с лимоном. — Как тебе мой дед? — отпиваю сам и передаю крышку от термоса с налитым в неё напитком Амину. Тот глушит чай с явным удовольствием маленькими осторожными глоточками, дует на него, прикрывает свои прекрасные глаза плащом из тёмных ресниц. — Он забавный, — говорит Амин. — Вы очень похожи. Если бы у меня во рту сейчас был чай, я бы им поперхнулся. — Ты серьёзно? — тяну я. — Хочешь сказать, я похож на престарелого ворчливого ловеласа с расшатанной психикой? — Нет. — Амин улыбается. — Ты похож на ответственного и честного человека, который очень любит свою семью. — Он передаёт мне чайную эстафету и добавляет: — А ещё ты похож на того, кто может взять всё в свои руки. Я поднимаю на него глаза. Я вроде бы и понимаю, что Амин хочет сказать, и, одновременно, не совсем. Но в его словах столько искреннего, даже детского, восхищения, что мне не нужны пояснения. Мне нужно это мгновение, счастливое и наполненное нежностью, только бы оно растянулось надолго. Желательно навсегда. — Ты — первый, кого я пригласил сюда, — говорю я вместо того, чтобы думать о словах Амина. Мне достаточно и того, что от них моё сердце колотится, как бешеное. — Просто хочу, чтобы ты знал. Я... мне кажется, я люблю тебя. Амин с несколько мгновений смотрит мне в глаза так, словно он — пират, а в них можно найти закопанный предыдущим капитаном клад. Эти несколько мгновений — это очень долго, но я не успеваю пожалеть о своих словах, потому что это чистая правда и глупо скрывать её. Я уверен, что должен был сказать ему это. Уверен настолько, что игнорирую взбесившееся сердце и желание вскочить на ноги и сигануть в море, чтобы выплыть где-нибудь на необитаемом острове, где никто не знает, что я сказал эти страшные слова, потому что на много миль есть лишь я один. Но Амин не оставляет мне выбора. — Я тоже люблю тебя, — говорит он спокойно. Так, словно он живёт с этой мыслью уже давно, словно мы — старые супруги, и он говорил мне это не раз и не два. Я мог бы обидеться. Я, правда, хотел. Потому что... ну кто вообще говорит подобные слова так уверенно, так спокойно?.. На короткий миг я ощутил себя преданным, но потом вспомнил всё, что Амин говорил мне до этого, всё, что он делал до этого. Я вспомнил нашу первую встречу и его зубы глубоко в своей шее, пускающие по моему телу выделяемый альфой секрет, и что именно это значило для него и для меня (хоть я и не понимал и не принимал своего желания быть его). Амин, как это свойственно людям, хорошо понимающим самих себя, полюбил меня в тот день, признал свои чувства в тот день, а я просто утопал в мозгоёбстве и неуверенности: в себе, в Амине, в наших чувствах... Я раскрыл ладонь на его щеке и утонул губами в его губах. Во мне было куда больше нежности, чем страсти, но этот поцелуй зажёг меня, как фитиль, а Амин и вовсе сжал меня в своих руках так, словно он готов растерзать меня на месте без жалости и лишних сантиментов. Но он вновь не переступил через себя. Амин уложил меня на всё ещё тёплый камень и долго целовал, так неторопливо и ласково, что я ощутил невыносимый жар, требующий альфу внутри. Я бы хотел его по-всякому. Я бы хотел принимать его: нежного или злого, удовлетворяющего свои потребности или мои. И я бы хотел брать сам. Иногда жёстко, иногда медленно и ласково, но сперва обязательно медленно. Обязательно со всем уважением. Если он когда-нибудь мне позволит. А если нет, то мне всё равно. Мне нравится вес Амина на мне. Он такой стройный, не как типичный альфа, и всё же мне немного тяжело дышать, но и это прекрасно. Всё прекрасно. И как я мог так долго лгать себе? Юлить, уворачиваться от правды. Мне даже понадобился дед с его языком без костей, чтобы признать её. Я говорил себе вначале, мол, наконец-то я влюбился, таким тоном, словно это будет временным помешательством, просто досадным недоразумением. Проходным этапом. Я ведь не знал, что мне будет настолько хорошо и свободно? Или опять же знал, но боялся признать и связать себя узами? — Амин... — я шепчу, запрокидывая голову на жёсткий камень, когда его каменный член через несколько слоёв ткани плотно касается моей промежности. — Прошу... — Ты хочешь здесь? — беспокоится он. Я вижу эту заботу в мшистых зелёных глазах. — Да... да... пожалуйста, Амин... я так хочу сейчас! Амин гладит меня по щеке, глядя как на лучшее, что он вообще видел в своей жизни, а затем поднимается на ноги, и я давлю разочарование и гнев. Он подаёт мне руку, и мы идём в машину. Идти неприятно и даже больно из-за стояка, и Амину, судя по всему, тоже, но машина рядом, и мы с облегчением опускаемся на мягкую кожу. С опозданием замечаю, что он сел на водительское кресло. — Ты поведёшь? — спрашиваю хрипло. По взгляду Амина я бы сказал, что он в лёгком шоке. Он издаёт короткий смешок. — Я и не заметил... — говорит мой любимый (именно так!), приглаживая отросшие тёмные пряди. — Что сел сюда. Но я поведу. Однако он не заводит машину, а лишь барабанит пальцами по рулю. Такие у него красивые пальцы... и руки. И он сам весь, как настоящий бог секса. И весь мой. — Что-то не так? — спрашиваю я и прокашливаюсь, потому что голос непривычно низок и хрипл. Амин думает с пару мгновений, глядя перед собой. — Наверное, это глупо, — говорит он внезапно, — но я не мог... — Амин тяжело вздыхает, сжимая руками руль, и словно собираясь с силами. — Я ждал этих слов от тебя. Я замираю на короткий миг, прежде чем сжать его за локоть и заглянуть в глаза. — Это не глупо! — Глупо. — Нет! — Я должен был... — Он поворачивается ко мне и смотрит сверху вниз, хмуря брови. — Я должен был сказать это первым. — Что за глупости! — Это не... — Он осекается с весёлой ухмылкой, и мы смеёмся вместе. — Ты не должен был, — говорю я тихо, не выпуская два зелёных омута из плена своего взгляда. — Я... я хочу сказать... Эмиль, я тоже люблю тебя. Я не знал, что встречу когда-нибудь кого-то, кто станет для меня настолько дорог и важен. Я знал... я видел с самого начала, что это ты. — Он нежно коснулся моей щеки. — И это должно было быть иначе. Всё это. Но я не уверен, что смогу сдерживаться дольше. Ты будешь со мной? Ты выйдешь за меня? Я смотрю на него огромными глазами и понимаю, что сейчас или никогда. Он серьёзен. Но он не поймёт промедления. Нужно ли мне это? Глупый вопрос. — Да, — говорю я. — Это неожиданно, но... да. — Я сжимаю его ладонь в своей. — Когда? Он ухмыляется криво извиняющейся улыбкой. — Не знаю, я... я думал сделать это в Целите. Предложить тебе. Даже начал придумывать красивые слова... Я кидаюсь вперёд и сжимаю его в объятиях. Мы станем супругами. Надо же. Станем супругами. А я ожидал, что предложение вступить в брак вызовет у меня тревогу. Но нет. Я полон светлого предвкушения и искренней радости. Я — банка, полная светлячков. — Я люблю тебя. Я люблю-люблю-люблю тебя! — сжимаю его руками. — Всё неважно. Просто давай сделаем это. Давай распишемся, я знаю где... Амин отстраняет меня и качает головой. — Сделаем всё, как следует, — говорит он твёрдо. — Я хочу, чтобы всё было правильно. Я тяжело сглатываю. — Хорошо. Как скажешь. Мы молчим, думая о своём и, одновременно, об одном и том же, пока я не понимаю, что мне нужно, просто необходимо покурить. — Милый. — Касаюсь его скулы. Амин прикрывает глаза. Такой он нежный... — Я сейчас вернусь. — Хорошо, — шепчет Амин. В его глазах я вижу что-то тёмное, жгучее. Я травлюсь сигаретой, а затем вспоминаю, что мы оставили термос на камнях и возвращаюсь за ним. Когда я снова подхожу к машине, меня обнимает какое-то странное, сковывающее возбуждение. Я вижу Амина через стекло. Он такой фапабельный, когда сидит за рулём, такой красивый, такой любимый, такой мой, что член отчаянно и грустно набухает, а дырка не менее отчаянно и не менее грустно пульсирует. Я хочу, но знаю, что не получу своё. Я смирился, я подожду. Тем более что ждать осталось меньше, чем я рассчитывал. Пока я докуриваю, Амин выходит и просит у меня сигарету. Ни разу не видел, чтобы он курил что-то кроме кальяна. — Перенервничал? — спрашиваю, прикуривая ему от своей. Солнце уже почти полностью село, и от этого его лицо кажется ещё более сосредоточенным, таинственным в этом полумраке. Амин кивает, выпуская дым. Мы сидим на капоте и смотрим на закат. — Хорошие сигареты, — говорит он. — Да. Это сторонний продукт фирмы брата Башика. Всегда их беру. — Вот как. За неимением урн, я бросаю бычок в крышку от термоса и жду, пока докурит Амин. Смотрю на него. Лицо у моего... жениха такое, словно он решает, какой провод резать: красный или синий? И о чём он так усердно думает, этот всегда знающий, чего он хочет, человек? Наконец в глубокой крышке оказывается и второй бычок. Мы садимся обратно. Я — на пассажирское, Амин — на водительское, и снова молчим. Я жду, а он, видимо, думает. — Пойдём на заднее, — наконец говорит Амин. — А? Зачем? — Пойдём. Я пожимаю плечами и перебираюсь назад, а Амин, как цивильный человек, выходит из машины и залазит ко мне, не закрывая дверь. Не садится. Опирается на колено и наклоняется ко мне. — Ты чего? — Ласковые, настойчивые руки на моём теле мне приятны, но я не совсем понимаю, что происходит. — Я хочу сделать это. — Что сделать? — Хочу заняться с тобой любовью. Меня словно выкинули в тёплую воду из окна третьего этажа. — В смысле... Ты хочешь... Подожди, нет! Стой. — Я упираюсь ему в грудь руками, хотя уже лежу спиной на сидении. Зелёные глаза надо мной полны решительного желания. — Ты хотел всё сделать правильно, ты сам сказал. Я подожду. — Мы сделаем всё правильно. — Но ты не...! Амин кладёт большой палец мне на губы. — Тише, — говорит он, и я не знаю как, но в его голосе одновременно и невероятная нежность, и жестокий голод. Амин тыкается лбом мне в шею. — Я больше не могу. Не после того, как ты сказал, что любишь меня. Понимаешь? Я коротко киваю, и на мой член ложится чужая ладонь. Всё во мне тут же отзывается мурашками и жаром. — Выеби меня, — говорю я, притягивая его за ворот ветровки, и целую. Эти слова и этот поцелуй становятся, наверное, последними осознанными действиями, что я совершаю, перед тем как откинуться назад и отдаться. — Делай со мной всё, — я шепчу, даже не помогая ему стягивать с меня узкие джинсы. — Сделаю. — Амин рычит, резко стягивая одну из штанин. Вторая остаётся висеть чуть ниже колена. — Господь... Он смотрит на меня. На мои ноги, почти белые по сравнению с его пальцами, на мой член, на рельефный живот, и видно: ему так нравится, что он готов выть. Дрожащими руками Амин задирает мои колени к животу, и я чувствую его язык. Он касается моей дырочки плашмя, больше слизывая смазку, жадно и нетерпеливо, чем пытаясь доставить удовольствие, но у меня сносит голову. Я постанываю, хватая его за волосы, и сам подаюсь под жадный язык. Амин меня лижет. Он лижет меня прямо между ног, а не метку на плече. А потом он сделает со мной то, что должен был сделать уже давно. Засадит в меня свой узел и даст мне как следует поорать от наслаждения. Наверное, именно эти мысли и не дают мне понять, когда именно кончается эта ласка, и вместо языка мне в анус теперь тычется нежная головка. — Амин... — шепчу я, приходя в себя, пока он пытается впихнуть член, придерживая одной рукой. — Амин... Он поднимает на меня свои дикие глаза. Я такой взгляд вижу впервые. Сглатываю и просовываю руки вниз, чтобы схватить себя за ягодицы и облегчить ему задачу. Всё, что угодно, для моего шаха. — Засади мне, накачай меня своей спермой, — шепчу я на ухо, уже даже не вспоминая, как старался быть приличным, а всё растягивая себя в стороны и расслабляя колечко мышц для него, под него. — Сделай меня своей сукой, долби меня, пока я не стану умолять тебя... Давай, мой шах, давай, прошу... Амин, до того с терпением хищника застывший надо мной, получив разрешение, толкается внутрь почти на половину и стонет от удовольствия мне в шею. Язык тут же принимается вылизывать метку, и это так... так невыносимо, что я вздрагиваю всем телом и теку. Теку, как пожарный шланг, не меньше, потому что распирающий так верно и так замечательно член в моей заднице входит до конца, давая ощутить наливающийся кровью узел. Я вскрикиваю, цепляясь за его плечи, а Амин принимается молча и жёстко трахать, я и не думал, что он так может. Потом мы жарко целуемся, пока я закатываю глаза всякий раз, как этот замечательный, всё набухающий и набухающий узел входит и выходит из меня. Я знал, что он будет идеальным, и мне все равно, что скоро он станет ещё больше и выделит клейкую смазку, которая сцепит нас вместе и не даст ни капле спермы моего альфы вытечь наружу. Мне плевать. Я потом выпью таблетку. Я так хочу этого, так безумно хочу... Амин не выдерживает долго, зато оказывается вполне ожидаемо куда сдержаннее меня и выходит вовремя, судорожно кончая с тягостными стонами мне на живот. Я сжимаю челюсти, чтобы не зарычать от отчаяния. — Эмиль... — шепчет он, выплёскиваясь последний раз. — Солнышко... детка... Прости меня, я сейчас. А потом я чувствую головкой его горло, а дырочкой сразу три тонких пальца, и всё разочарование уходит. Амин обо мне позаботится. Как я вообще мог решить, что он оставит меня неудовлетворённым? Амин сосёт с наслаждением, глухо постанывая, когда мой член проезжается далеко за нёбный язычок, и посматривает на меня снизу-вверх влажными глазами с этими пушистыми ресницами. Милый мой, мой хороший... такой послушный, такой красивый. Амин глотает с написанным на лице удовольствием, а затем падает на сиденье, подвинув мои ноги. Неужели всё это будет моим?