Grow old or die young

Юнги жевал мятную жвачку. Вкус был резкий, холодный, почти обжигающий горло. Он смотрел в окно. Стекло было холодным, запотевшим от его дыхания. Где-то там, за серой пеленой вечернего города, спали люди. Ели ужин. Смотрели телевизор. Жили свои скучные, предсказуемые жизни. Его пальцы бессознательно перебирали в кармане ключи. Металлический звон, тихий и ритмичный, был единственным звуком в комнате, если не считать мерного тиканья старых часов на стене. – Рыжик, – прошептал он, и слово выкатилось на язык вместе с мятной горечью. Он не знал имени того парня. Не знал его класса, его друзей, его привычек. Но он знал его взгляд. Тот самый, полный животного ужаса и странного, болезненного очарования. Взгляд, который нельзя забыть, который хочется сломать. Или присвоить. Юнги медленно выдохнул, и на стекле расцвело мутное пятно. – Встретимся в школе, – сказал он уже громче, будто назначая встречу невидимому собеседнику. Он не знал, как это будет. Не знал, подойдет ли первым или просто будет ждать в коридоре, наблюдая. Не знал, что скажет, когда их взгляды снова встретятся. Но он знал одно: игра уже началась. И рыжик – ее главный приз. Юнги улыбнулся, раздавил жвачку языком о небо и отвернулся от окна. Рыжику не будет скучно. Особенно завтра.

***

Джин не мог уснуть. В голове крутилось множество мыслей – они сталкивались, переплетались, рождали новые, еще более хаотичные. Он сидел за письменным столом, сгорбившись, упираясь локтями в холодное дерево, и его рука двигалась по бумаге без остановки. Тетрадь была уже наполовину исписана. Не текстом – мешаниной. Слова, обведенные в круги. Стрелки, соединяющие их, перечеркнутые, нарисованные заново. Рисунки, похожие на детские каракули, но от этого не менее жуткие. Вода. Рядом нарисована волнистая линия, похожая на поверхность бассейна. Или на реку. Или на слезу. Огонь. Красный кружок, от которого расходятся черные лучи. Гореть. Сгореть. Пепел. Лестница. Ступеньки, уходящие вниз. Или вверх. Он не знал. Просто ступеньки. И маленькая фигурка наверху. Или внизу. Он не знал. Таблетки. Маленькие кружочки, рассыпанные по полю. Как гранулы. Как яйца насекомых. Как слезы. Пол. Серый прямоугольник. На нем – темное пятно. Джин откинулся на спинку стула и посмотрел на это все с расстояния вытянутой руки. Бессвязно. Безумно. Но для него это был порядок. Он пытался найти закономерность. Связать образы. Понять, почему одни сны приходят четкими, как фотография, а другие – рваными, обрывочными, оставляющими после себя только вкус крови и звон в ушах. Джин сжал карандаш так сильно, что грифель хрустнул и сломался. – Блядь, – выдохнул он, отбрасывая обломки в сторону. Он потер лицо ладонями. Кожа была холодной и липкой, как будто он не спал уже несколько дней. Может, так и было. Время в этой комнате текло иначе – то застывало, то ускорялось, оставляя его в вязкой, неподвижной тишине. Он снова посмотрел на тетрадь и открыл чистую страницу. Взял новый карандаш и медленно, стараясь не давить слишком сильно, написал в самом верху: «Я не предсказываю смерть». Пауза. Он смотрел на эту фразу, и она смотрела на него в ответ. «Я вижу, как они ломаются». Еще одна пауза. Пальцы дрожали, но он остановился. Дыхание сбилось, в висках застучало. Он смотрел на эти слова, и они расплывались перед глазами, превращаясь в черные, бесформенные пятна. – Что я делаю? – прошептал он в тишину. Ответа не было. Он закрыл тетрадь. Положил сверху сломанный карандаш. Отодвинул все это на край стола, подальше от себя. Но слова не уходили. Они горели под веками, вжигались в память, пульсировали в такт его сердцу. Джин уронил голову на сложенные руки и зажмурился. Где-то в соседней комнате тихо работал телевизор. За стеной капала вода из крана. Внизу, под окнами, проехала машина, на секунду осветив потолок фарами, и снова стало темно. Обычная ночь. Обычная жизнь. А он сидел здесь, в своем тихом, безопасном углу, и нес в себе знание о чужих падениях, о чужих болях, о чужих сломанных костях и рассыпанных по кафелю таблетках. И не знал, как сделать так, чтобы это знание перестало быть приговором. Он поднял голову. Посмотрел на тетрадь, придавленную карандашом. – Завтра, – сказал он себе. – Завтра я поговорю с ними. Но он знал, что не поговорит. Потому что как сказать человеку: «Я видел, как ты лежишь на полу, и не уверен, что ты сможешь встать»? Как сказать тому, кто всегда улыбается: «Я видел таблетки, рассыпанные у твоих ног»? Как сказать тому, кто носит чужую кофту как единственную защиту: «Я знаю, от чего ты прячешься»? Он не знал. Поэтому он просто сидел в темноте, смотрел на закрытую тетрадь и ждал, когда утро разгонит эти мысли. А утро не разгоняло. Оно просто приносило новые сны.

***

Чимин проснулся слишком рано. Будильник должен был зазвенеть только через полчаса, но солнце уже пробралось в комнату – тонкими, наглыми лучами просочилось сквозь неплотно задернутые шторы и легло золотыми полосами прямо на одеяло. Чимин зажмурился, отвернулся к стене, но улыбка уже сама собой расползлась по лицу. Он уткнулся носом в мягкую ткань и глубоко вдохнул. Новый кондиционер. Мама купила его позавчера в супермаркете, долго выбирала между лавандой и яблоком, принюхивалась к открытым коробкам и ворчала, что «лаванда пахнет бабушкиным сундуком». Чимин тогда только закатил глаза, но сейчас, зарываясь лицом в прохладную свежесть простыней, он был полностью солидарен: яблоки – это правильно. Яблоки – это лето, это утро, это что-то простое и хорошее. Он перевернулся на спину и раскинул руки в стороны, занимая всю кровать. Потолок был белым и чистым – мама заставила побелить его на прошлых выходных, и теперь ни одного пятнышка, только ровная, матовая гладь. Чимин смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается то самое, ленивое, утреннее счастье, когда никуда не надо спешить, но и лежать без дела тоже не хочется. Сегодня пятница. Последний урок – физра. На физре они будут играть в волейбол, а он в волейболе лучший подающий, никто не может принять его подачу, даже Хосок, хотя тот прыгает выше всех. Чимин представил, как мяч с глухим стуком врезается в пол на стороне соперника, как кто-то кричит «блин, Пак, ты издеваешься!», как тренер свистит и показывает в его сторону – и улыбнулся еще шире. После школы – никаких дополнительных. Мама попросила зайти в магазин за хлебом и молоком, но это по пути, даже крюк делать не надо. А потом – домой. Он уже неделю не мог добраться до нового эпизода той дорамы, где главный герой наконец-то признается в любви, а его подруга детства делает вид, что не слышит, и убегает под дождь. Чимин знал, что там будет дождь – он специально не читал спойлеры, но чувствовал нутром. Такие сцены всегда под дождем. Он представил, как залезет на диван с пледом, откроет ноутбук, нальет себе большую кружку сладкого чая с лимоном – и никто его не тронет, потому что папа на работе, а мама уйдет к тетушке Чхве вязать крестом. Три часа абсолютной, блаженной тишины. Чимин потянулся и хрустнул позвоночником. Солнце уже добралось до его ног, и на белом одеяле проступили тени от пальцев – длинные, смешные, похожие на ветки. Завтра суббота. Завтра он наконец-то выспится по-настоящему. Никаких будильников, никакой спешки. Можно будет не открывать глаза до обеда, а когда откроешь – долго смотреть в потолок, слушать, как за стеной возится мама, как во дворе кричат дети, как где-то далеко сигналит машина. Можно будет не завтракать, а сразу пойти на кухню и сделать себе яичницу с помидорами, как он любит – чтобы желток оставался жидким и растекался по тарелке, когда протыкаешь вилкой. Чимин прикрыл глаза и почувствовал, как сон снова начинает тянуть его вниз, в мягкую, теплую пустоту. Он не сопротивлялся. – Еще пять минут, – прошептал он в подушку. Одеяло пахло яблоками. Солнце грело ноги. За стеной тихо работал телевизор – мама смотрела утренние новости, убавив звук почти до нуля. Сегодня будет хороший день. Он просто знал это.

***

Чонгук вышел из дома на пятнадцать минут раньше обычного. Утро было хорошим. Солнце уже припекало, но не сильно, воздух пах свежестью и близкими выходными, и в рюкзаке, аккуратно упакованное в бумажный пакет, лежало пирожное. Он увидел его вчера в той маленькой пекарне, мимо которой проходил, провожая Тэхена. Стеклянная витрина, кремовые розочки, тонкий слой шоколадной глазури – и он почему-то сразу подумал: «Тэхену бы понравилось». А потом подумал: «Куплю завтра». А потом удивился тому, как легко и естественно эта мысль пришла в голову. Пирожное лежало в рюкзаке, и Чонгук шел в школу, и ему было... хорошо. Просто хорошо. Без причины. Он почти дошел до ворот, когда услышал: – Чонгук! Он узнал этот голос, не оборачиваясь. Высокий, чуть нараспев, с интонацией человека, привыкшего получать то, что хочет. Джихе догнала его в три шага, ее туфли звонко цокали по асфальту. Она улыбалась – той самой улыбкой, отточенной перед зеркалом, рассчитанной ровно на сорок пять градусов. – Доброе утро! А ты сегодня пораньше. Не спалось? – Доброе, – ответил Чонгук, не сбавляя шага. Джихе пристроилась рядом. Она что-то говорила – про погоду, про контрольную по литературе, про то, что в новой кофейне варят отличный лавандовый раф. Ее голос звучал где-то на периферии, как радио, которое никто не слушает. Чонгук кивнул. Достаточно вежливо, чтобы не быть грубым. Достаточно отстраненно, чтобы не поощрять. Он думал о пирожном. Не растает ли крем? Может, стоило взять с собой сумку-холодильник? Нет, ерунда, всего два урока до перемены. Тэхен обычно сидит в столовой у окна, если не идет в библиотеку. Надо подойти до того, как там соберутся все. – ...а в субботу? – Джихе наклонила голову, заглядывая ему в лицо. – Я слышала, в парке открывается ярмарка. Там будут классные аттракционы. Может, сходим? Чонгук моргнул, возвращаясь в реальность. – В субботу? – переспросил он. – Занят. Он сказал это ровно, без извинений, без намека на то, что «занят» – это вежливая форма «нет». Просто факт. У него планы. Не ее дело какие. Джихе на секунду сбилась. Ее улыбка дрогнула, но она быстро восстановила контроль. – Ну, может, в воскресенье? Или на следующей неделе? – Джихе, – Чонгук остановился у ворот школы и повернулся к ней. Его лицо было спокойным, почти скучающим. – Не трать на меня время. Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже снова шел вперед, не оборачиваясь. Ему нужно было успеть в класс, оставить вещи и поймать Тэхена до звонка. А Джихе? Джихе ничего не значила. Он уже забыл о ней, перешагивая через порог школы.

***

Тэхен не мог встать. Он лежал на кровати, свернувшись в клубок, колени прижаты к груди, пальцы мертвой хваткой вцепились в мягкую ткань кофты. Тело до сих пор болело. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей пульсацией, и даже глубокий вдох заставлял ребра протестующе сжиматься. Синяки были ужасными. Фиолетовые, с темными, почти черными краями, они расползались по бокам и спине, как уродливые цветы. Некоторые уже начинали желтеть по краям, но свежие, вчерашние, горели багровым. Он трогал их кончиками пальцев, осторожно, через ткань кофты, и каждый раз вздрагивал. Кофта пахла Чонгуком. Уже слабее, чем в тот вечер, но все еще – тем самым чистым, свежим запахом, который сейчас был единственным якорем в этом тонущем мире. Тэхен уткнулся носом в воротник и тихо заплакал. Без всхлипов, без судорог. Просто слезы текли сами собой, впитываясь в темную ткань, оставляя мокрые пятна. Он не хотел идти в школу. Он не хотел выглядеть таким перед Чонгуком. Из коридора доносилось ворчание. Отец. Его голос был хриплым, срывающимся, перемежался кашлем и звяканьем посуды. – ...сука, вечно все не так... Где этот? Спит еще, тварь... Тэхен замер, перестал дышать. Вчера отец сильно выпил. Так сильно, что его стошнило прямо в коридоре, у входа. Тэхен слышал это из своей комнаты – звук падающего тела, мат, потом влажные, хлюпающие звуки. Он сидел на кровати, прижав колени к груди, и ждал, когда отец забудет, что он вообще существует. Сегодня в квартире пахло перегаром, рвотой и чем-то кислым. Тэхен пробирался в ванную на цыпочках, переступая через брызги на линолеуме. Он не стал убирать. Не было сил. Сейчас он лежал, свернувшись в клубок, и просто надеялся, что о нем забудут. – Тэхен! Голос отца прорвался сквозь дверь, громкий, раздраженный, с металлическим скрежетом похмелья. – Ты там сдох, что ли? Тэхен вздрогнул всем телом. Пальцы судорожно сжали ткань кофты, ногти впились в мягкий ворс. Он открыл рот, но звук не шел. Горло сдавило спазмом. – Я слышу, что ты не спишь! – Отец ударил кулаком в стену. Глухой, тяжелый звук. – Мне тебе каким языком еще повторить?! Иди жрать готовь! Или мне самому к плите вставать?! Тэхен судорожно сглотнул. – Я... я встаю, – выдавил он. Голос был хриплым, сломанным, едва слышным. – Чего?! Говори громче, тварь! – Я встаю! Сейчас! Тишина. Потом звяканье кружки, шаги, удаляющиеся на кухню. Тэхен медленно, очень медленно сел на кровати. Каждое движение отдавалось болью. Ребра, спина, плечо – все кричало, протестовало, умоляло остаться. Он закусил губу, чтобы не застонать. Он посмотрел на свои ноги. Они не двигались. – Вставай, – прошептал он себе. – Вставай, вставай, вставай... Ноги не слушались. Тело отказывалось подчиняться. Он снова лег. Прижал кофту к лицу, вдохнул запах Чонгука, закрыл глаза. – Прости, – прошептал он в темноту. – Я не могу. Я сегодня не могу. Телефон завибрировал на тумбочке. Тэхен потянулся к нему дрожащей рукой, включил экран. Чат с Чонгуком. @jk: доброе утро. ты уже вышел? встретимся у ворот? Тэхен смотрел на эти строчки, и они расплывались перед глазами. Он набрал ответ. Стер. Набрал снова. Снова стер. В конце концов он просто оставил телефон на тумбочке экраном вниз. – Прости, – повторил он. Из коридора снова донесся голос отца. На этот раз он говорил по телефону, и его тон изменился – стал деловым, почти трезвым. – ...да нормально все, работаю... Нет, этот придурок опять проспал, сейчас в школу пойдет... Да забей, сам разберусь... «Сейчас в школу пойдет». Тэхен закрыл глаза. Он лежал в своей кровати, укутанный в чужую кофту, и думал о том, что отец ошибается. Он никуда не пойдет. Сегодня он останется здесь. Свернется в клубок, спрячется под одеяло, притворится, что его нет. Может быть, если долго не двигаться и не дышать, отец забудет, что у него есть сын. Может быть, Чонгук тоже забудет. Телефон снова завибрировал. Тэхен не стал его брать. – Тэхен! – голос отца стал ближе. Он подошел к двери. – Ты че, оглох? Я сказал – жрать готовь! Тэхен сжался в комок, натянул одеяло до подбородка. – Я... я не хочу есть, – тихо сказал он. – А мне насрать, чего ты хочешь! – дверь дернулась, но не открылась. Тэхен вспомнил, что запер ее на ночь. Впервые за долгое время. – Ты там дверь, что ли, закрыл? Открой, кому сказал! Тэхен молчал. Он смотрел на дверную ручку, которая дергалась вверх-вниз, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. – Ты че, сука, закрылся от меня?! – голос отца стал угрожающим, низким. – Открой, я сказал! – Я... я переодеваюсь, – выдохнул Тэхен. – Сейчас выйду. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» вырвалось само. Жалкое, унизительное, умоляющее. Дверная ручка дернулась в последний раз и затихла. – Десять минут, – отрезал отец. – Чтоб был на кухне. Шаги удалились. Тэхен лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Слезы снова текли по щекам, затекали в уши, капали на подушку. Он не вытирал их. Просто лежал и смотрел в потолок. Он не выйдет. Ни через десять минут, ни через двадцать. Он останется здесь. Спрячется. Исчезнет. Телефон снова завибрировал. Потом еще раз. Еще. Тэхен не смотрел. Он знал, что там сообщения. Чонгук. Может быть, Чимин. Может быть, Хосок. Они все ждут его в школе, у ворот, в классе, в столовой. А он здесь. В этой комнате. В этой кровати. В этой кофте, которая пахнет тем, кого он сегодня не увидит. – Прости, – в сотый раз прошептал он. – Я не могу. Солнце за окном поднималось выше. Утро становилось днем. Тэхен лежал, свернувшись в клубок, и тихо плакал в кофту Чонгука. Он не пошел в школу. *** Чонгук сидел в столовой, рассеянно ковыряя палочками рис в тарелке. Его взгляд то и дело соскальзывал на стул, где обычно сидел Тэхен. Пусто. Чонгук уже в десятый раз за сегодня проверил телефон. Ни одного сообщения. Ни ответа на его «Доброе утро», ни на «Ты где?», ни на «Все в порядке?». Сообщения висели серыми, непрочитанными. – Чимин, – Чонгук повернулся к другу, сидящему напротив. – Он не приходил сегодня? Чимин поднял голову от своей тарелки. Его обычно веселое лицо сейчас было озабоченным, под глазами залегли тени. – Неа, – ответил он, откладывая вилку. – Даже на сообщения не отвечал. Я ему писал утром, потом перед вторым уроком, потом перед переменой. Ноль. Чонгук сжал челюсти. – Странно. – Может, заболел? – предположил Чимин, но в его голосе не было уверенности. – Или... ну, мало ли. – Он бы написал, – отрезал Чонгук. – Даже если болеет, он бы написал. Он снова посмотрел на пустой стул. В голове крутились вчерашние сообщения. «Суббота. Не забыл». «Не забыл». А сегодня – тишина. Что-то было не так. Чимин хотел что-то добавить, но вдруг замер. Он почувствовал это раньше, чем увидел. Холодок, пробежавший по спине. Ощущение чужого взгляда, тяжелого, липкого, от которого кожа покрывается мурашками. Чимин медленно повернул голову. В другом конце столовой, у раздачи, стоял он. Мятные волосы, расслабленная поза, одна рука в кармане, в другой – теннисный мяч. Он смотрел на Чимина. Их взгляды встретились на секунду. Одну короткую, бесконечно долгую секунду. Глаза незнакомца – с этим кошачьим, чуть прищуренным разрезом – были абсолютно спокойны. В них не было ни злобы, ни угрозы, ни даже насмешки. Было что-то другое. Изучение. Будто Чимин был насекомым под стеклом, а он – коллекционером, решающим, стоит ли добавлять этот экземпляр в свою коллекцию. А потом уголок его губ дрогнул. Едва заметно. Почти невесомо. Чимин резко отвернулся, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Ты чего? – спросил Чонгук, заметив его реакцию. – Ничего, – выдохнул Чимин. – Просто... показалось. Он заставил себя снова взять палочки, но аппетит пропал окончательно. Краем глаза он видел, как парень наконец отвернулся и неторопливо направился к свободному столику в дальнем углу, сев спиной к залу. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Как человек, который знает, что игра только началась, и время на его стороне. – После уроков зайдем к Тэхену домой, – сказал он, возвращаясь к теме. – Проверим, что с ним. Чимин кивнул, но мысли его были далеко. Он все еще чувствовал на себе тот взгляд. И почему-то был уверен – это только начало. За их спиной раздался знакомый, чуть хрипловатый голос: – Свободно? Чонгук обернулся. Джин стоял с подносом в руках, выглядя еще более бледным и измотанным, чем обычно. Под глазами залегли тени, которых утром вроде не было. – Садись, – Чонгук кивнул на свободное место рядом с Чимином. Джин поставил поднос, но к еде не притронулся. Он сидел, уставившись в одну точку на столе, и его пальцы нервно теребили край рукава. – Тэхена нет? – спросил он тихо, хотя и так было видно. – Нет, – ответил Чимин. – Не отвечает на сообщения. Джин медленно кивнул, будто ожидал этого. В его глазах мелькнуло что-то темное, знакомое – то самое выражение, которое появлялось у него после тяжелых ночей. – Слушайте, – начал он, и его голос дрогнул. – Вы не хотите сегодня ко мне? Переночевать? Все вместе? Чимин удивленно поднял брови. – В смысле? С ночевкой? – Да, – Джин обвел взглядом пустой стул Тэхена, потом Чонгука, потом снова уставился в стол. – Родители уехали на выходные. Дом большой. Места хватит на всех. Я подумал... может, нам стоит побыть вместе. Чимин смотрел на него, и в его голове снова всплыл образ того парня. Тот взгляд. Та ухмылка. – Я согласен, – сказал он неожиданно для себя. Чонгук перевел взгляд на него, потом снова на Джина. – А Тэхен? Он тоже должен быть там. – Я знаю, Хосок тоже придет, – кивнул Джин. – Мы зайдем за Тэхеном после уроков. Все вместе. Он произнес это так, будто это было не предложение, а уже решенное им действие. Как будто от этого зависело что-то важное. Чонгук медленно кивнул. В его голове уже выстраивался план: зайти к Тэхену, забрать его, привести к Джину, запереть дверь и не выпускать, пока не убедится, что с ним все в порядке. – Ладно, – сказал он. – Идем. Чимин снова посмотрел в сторону дальнего столика. Юнги сидел все так же спиной, но Чимин готов был поклясться – тот улыбается. – Чимин? – позвал Джин. – А? – Чимин вздрогнул и вернулся в реальность. – Ты с нами? – Да, – выдохнул Чимин. – Конечно. Он не знал, что их ждет сегодня вечером. Но одно он знал точно: оставаться одному сегодня не хотелось. Никому.

***

Чонгук стоял напротив чужого дома. Они решили с парнями, что Гук пойдет за Тэхеном, а остальные сразу к Джину, не забыв зайти в магазин. Чонгук простоял на холодном ветру уже около часа, вглядываясь в темные окна и редких прохожих, но так и не увидел ни одной знакомой фигуры. Ничего, что напоминало бы Тэхена. Беспокойство в его груди с каждой минутой нарастало, превращаясь в тяжелый, ледяной ком. Он хотел было уже пойти в подъезд и стучаться в квартиру, как мимо, пошатываясь, прошел мужчина. Пьяный, в помятой куртке, он бормотал что-то себе под нос, его слова тонули в бессвязном шепоте. Чонгук инстинктивно отступил в тень, но одно сквозное, ядовитое слово врезалось в его сознание сквозь пьяную бредь: «...убить этого мальчишку мало...» Слово «убить» повисло в воздухе, острое и звенящее, как осколок стекла. Все остальное тонуло в неразборчивом бормотании, но этого было достаточно. Сердце Чонгука замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он прижался спиной к шершавой стене, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это могло быть о ком угодно. О нем. О соседе. О случайном прохожем. Но Чонгук с ужасом осознал, что его ноги привели его сюда не просто так. Его внутренний компас, настроенный на тревогу за Тэхена, привел его прямо к этому месту. И теперь пьяный лепет незнакомца звучал не как случайность, а как жуткое, косвенное подтверждение его самых страшных подозрений. Чонгук не думал. Ноги сами сорвались с места, повинуясь не разуму, а древнему, животному инстинкту. Мужчина шел медленно, пошатываясь, цепляясь руками за стены домов. Иногда он останавливался, бормотал что-то неразборчивое, потом снова двигался дальше. Чонгук держался в тени, на расстоянии, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин заглушал холодный ветер и собственные мысли. Они вошли в подъезд. Чонгук замер на пороге, пропуская мужчину вперед. Тот даже не обернулся. Пьяный, ничего не замечающий вокруг. Его шаги гулко отдавались в лестничном пролете, тяжелые, неровные, сопровождаемые сбивчивым дыханием и все тем же бессвязным бормотанием. Чонгук двинулся следом, стараясь ступать на цыпочках. Старые ступени скрипели, но мужчина ничего не слышал. Он поднимался все выше и выше. Третий этаж. Четвертый. На пятой площадке он остановился. Чонгук замер, прижавшись к стене в пролете между этажами. Он слышал, как звякнули ключи. Как мужчина возится с замком, роняет ключи, матерится, поднимает их. Потом скрежет открываемой двери. И тишина. Чонгук выждал минуту. Две. Потом осторожно выглянул из-за угла. Дверь была закрыта. Из-за нее не доносилось ни звука. Он подошел ближе. Встал прямо напротив, прислушиваясь. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно во всем подъезде. Тишина. А потом раздался крик. Он был коротким, резким, обрывистым. Чонгук не успел понять, кому он принадлежал – мужчине или кому-то другому. Звук удара. Звук падения. Звон разбитого стекла. Чонгук больше не думал. Он ударил плечом в дверь. Раз. Два. Старый замок хрустнул, дверь распахнулась. В прихожей было темно. Только из дальней комнаты пробивался тусклый свет. Чонгук ворвался внутрь, готовый ко всему. И замер. Свет падал на пол, освещая чьи-то ноги. Они не двигались. Дальше – тень, силуэт, склонившийся над телом. Чонгук не видел лиц. Не видел, кто лежит, а кто стоит. Только два неподвижных, застывших в жутком столкновении силуэта. В комнате было тихо. Слишком тихо. А потом кто-то из них пошевелился. Сделал шаг назад. Шаг в темноту, скрывающую лицо. Чонгук не успел разглядеть, кто это был. Он услышал только тихий, сдавленный всхлип. И чье-то прерывистое дыхание.