Мышка в цирке

      Перед тобой проносились чьи-то воспоминания, картинки из жизни, как моменты, когда ты каталась на карусели. Все было расплывчатым, слегка осязаемым, стремясь остаться в твоем подсознании. Ты не чувствовала, не касалась, не ощущала запахи, ты только слышала и видела. ***       Мелодичная песня без слов, создаваемая тихим мычанием, растекалась над прудом и пробиралась дальше. Некоторые мелкие грызуны и птички останавливались на расстоянии, чтобы прислушаться, не таит ли данный звук в себе опасность. Они приходили посмотреть, кто излучает его, но заприметив, тут же давали деру в разные стороны. Эту песню пел монстр.       Она, розовая, необычайно пушистая для своего вида, с двумя прижатыми к голове маленькими рожками, сидела на краю пруда и малюсенькими коготками расчесывала шерсть у себя на груди. Это был ее личный акт уединения с собой, когда она могла размышлять о чем-то, сконцентрировавшись. Ее не заботила мелкая дичь, окружавшая ее иногда. В ней не было той скорости, силы или ловкости, как у ее друзей, чтобы поймать их, а если бы и приложила усилия, то мелкая добыча не принесет того насыщения, которое покрыло бы голод, взбунтовавшийся за время охоты. Поэтому она просто позволяла быть им рядом. От них вреда все равно не получить.       Послышались глухие и тяжелые шаги за спиной, она улыбнулась. Пришел тот, от кого ее сердце трепетало, словно пташка средь верхушек могучих сосен, и чье существование скрашивало ее жизнь ярче любого цветочного луга. Но гость остановился позади, принюхиваясь жадно к тому запаху, что она источала, не смея прервать хрупкий транс. Розовая любила эту маленькую игру: делая вид, что занимается делом или медитирует, заставляет своего любимого подождать в легкой истоме чего-то таинственного и интимного, только для них двоих. Еще пару мгновений проходит, когда розовая все-таки оборачивается и быстро, но аккуратно прислоняется своим носиком к чужому, втягивая столь знакомый и уже породнившийся аромат. Он, красный, огромный и покрытый блестящей «броней» из чешуек, с тремя рогами, льнет к ней, как к последнему ручью в этом мире, пригибает к земле свою голову и трется щекой о чужое мягкое бедро, вызывая смущенное хихиканье. Только для них двоих. Затем он подползает к ней ближе, огибает ее своим телом, заслоняя самое дорогое, что есть в этом мире для него, и ложится послушно рядом, прикрывая глаза от удовольствия. Он никогда не устанет от «излишней нежности», ведь именно в эти моменты можно почувствовать себя в безопасности, обмануться, что в этом мире им не приходится голодать, страдать от вероятных попыток столкновения с двуногими и лысыми. В эти моменты можно просто уткнуться носом, созданным для выискивания добычи по ночам по еле уловимому запаху средь деревьев, в ее такое нежное и податливое тело и наслаждаться аккуратным поглаживанием оснований его рогов. Хоть когда-то его рога являлись не только средством для защиты. — Что ты принес? — интересуется розовая и достает из пасти пришедшего небольшой льняной мешочек. Развязав, она приоткрыла его и рассмотрела содержимое. — Что это? — Двуногие называют это зефиром, — проурчал красный, прильнув к руке своей возлюбленной, требуя ласки. — Я подслушал, как некоторые из них называют его невероятно вкусным десертом. Я украл его… Для тебя, — уже смущенно добавил он в конце и прикрыл глаза. Они уже давно обнимали друг друга, не опасаясь чужих презренных взглядов, целовались и обменивались своими сходящимися взглядами на мир. Но каждый раз было невероятно волнительно дарить подарок от чистого сердца. — Только потому, что вкусный? — усмехается она и достает один комочек из мешочка, разглядывая его на свету. — В момент, когда я его увидел… Он напомнил мне тебя, — тихо прошептал он, вновь утыкаясь в ее бедро с легкой дрожью. — Такой же розовый и мягкий. Прям как ты. — Спасибо большое, любовь моя, — произносит она над красным ухом, щекоча дыханием, и убирает десерт в мешочек. — Но у тебя не будут проблемы с нашим лидером за такой проступок? Разве он не запрещал красть у… — Я посоветовался с ним, — красный поднял голову и серьезно посмотрел на розовую, испуганную за последствия. — Он разрешил. И даже помог…       Она еще немного колеблется. Зефир был чем-то новым и удивительным в ее мире. Но еще больше волновало, что он был украденным. Не придут ли за ним двуногие? Или посчитают мелочью, которая не стоит их внимания? Тут никогда не угадаешь. В одной ситуации можно украсть у них целую корову, и они подумают, что она просто заблудилась в лесу и там сгинула, а в другой — украсть небольшую подвеску с камушком. Казалось бы — такая мелочь. Но из-за нее особо крикливая двуногая перевернула весь дом и собиралась растормошить всю деревню. Лидер приказал вернуть тот подарок, отданный розовой в знак любовного признания. Тогда-то она и начала их бояться. Никогда не поймешь, что у них на уме.       Но сейчас эта еда казалась такой крошечной, что наверняка двуногие не захотят ее искать. Она надеялась на это, потому что ей хотелось вкусить этот странный плод вместе с ним, разделить этот момент счастья на двоих, скрепив друг друга еще одной нитью проведенного времени вместе. — Что ж, но я не могу закрыть глаза на то, что вы все-таки украли это, — томно шепчет она, медленно огибая руками широкую грудь своего любимого, чтобы оставить их на его шее и притянуть поближе так, чтобы он уткнулся лицом в ее пушок на груди. — В целях наказания вы должны съесть этот зефир со мной и… Потерпеть.       Розовая заводит свою голову под рога возлюбленного и находит самое нежное место, что у них есть. Часть шеи под затылком, опушенная самыми нежными волосками белоснежной шерсти, заметно затрепетала под веселым дыханием. Она легонько касается тонкой кожи мелкими зубками и начинает оттягивать назад, не слишком сильно, но ощутимо. Затем отпускает, льнет к этой сокровенной частичке и вновь оттягивает. Красный готов поклясться, что готов «терпеть» эти покалывающие ласки часами, если не днями. Они поднимали в нем нечто дикое и в то же время до того хрупкое, что его тело вибрировало от этих ощущений, что она ему давала. Он позволял такое только ей. Никому нельзя было трогать их слабое место. Не все парочки даже раскрывались настолько откровенно. Но он ей разрешал и просил большего. Просил, чтобы эти романтические игры не заканчивались. Чтобы даже на смертном одре она трепала его за эту уязвимую часть, пока его глаза не померкнут в объятиях смерти…       Но розовая отстранилась, вызывая жалобное поскуливание, и улыбнулась. — Ты же не за этим сюда пришел, — мягко гладит она его по голове, а затем раскрывает мешочек, достает из него десерт и делает первый укус. Он наблюдал за ней, затаив дыхание. Лишь бы понравилось, лишь бы понравилось… — Как вкусно! Ты обязан это попробовать! — она придерживает зубами надкусанную часть и в немом жесте накланяется к красному, предлагая целую половинку зефира. Он лишь на мгновение застывает, а затем ласково соприкасается с ней носами и пробует десерт. И он мог бы поклясться, что поцелуй с розовой всегда на вкус был и будет, как это нежное сладкое воздушное облачко… ***       Мелкая рябь проходила по поверхности пруда, вызываемая рыбками, приплывшими за лакомством. Розовая отламывала небольшой кусочек с нового полюбившегося десерта, растирала меж пальцев над прудом и посыпала им водную гладь. Ей нравилось это чувство заботы не только по отношению к своим друзьям, но даже к таким глупым и вечно забывающим все созданиям в виде рыбок. Нравилось знать, что она кому-то нужна… — Что такое? Скармливаешь подарок рыбкам? Неужели он настолько ужасен? — среди камней медленно выплыла большая змеиная голова, а затем появилось и все тело, подошедшее поближе. Он, зеленый, скользкий, как рептилия, с двумя мощными рогами, и невероятно острый не только на язык… Но розовая не отвечает, глядя в пруд. Змеиная голова приблизилась поближе и саркастично-удивленно восторгается: — Не отвечаешь? Неужели я становлюсь не в удел, когда ищу твоего внимания с заходом солнца? — гладкая лапа обхватывает чужой подбородок и тянет к хозяину знакомое лицо. — Или все ласки вдруг ушли для другого, а мне остались лишь объедки? — Прекрати, пожалуйста, — тихо шепчет она, отстраняясь. В горле застыл ком укоризны на себя. Пред глазами вновь встала та ночь, когда она сдалась на эти склизкие речи. — Помнится, в прошлый раз ты упрашивала меня продолжить, — жадно продолжал собеседник и по-хищному обошел избранницу, заключая ее вновь в знакомый круг тела. Только теперь оно не было огромным и тяжелым, оно было длинным и узким, как веревка, обвивающая шею в последний момент. — Тебе всегда нравилось, когда я говорил. — И до сих пор нравится, — голос розовой глухо отзывался от глади пруда, а ее взгляд был опустошенным. Подбородок дернулся, предвещая горькие рыдания. — Так от чего ты сейчас скрываешь свое прекрасное личико от меня? Неужели испытываешь вину за свои действия? — змеиное лицо остановилось в паре сантиметрах от нее, вглядываюсь в столь желанный профиль.       Как же его раздражала эта ее манера становится безучастной после того, как она понежится с другим. Отчасти его устраивали правила, когда красный приходил утром, а он — ночью. Но это только дело времени, когда об этом узнают остальные, и как же они отреагируют? Возможно, их реакция и пугала розовую больше всего. А может и совесть сосала где-то под ложечкой, умоляя прекратить. Но зеленый был решителен в том, чтобы заставить эту совесть заглохнуть навсегда. Она первая начала. Она начала бросать на него томные взгляды, давать странные двусмысленные намеки. Она бросила уголек в густой лес, а он лишь раздул его до пожара, сжигающего всю живность внутри. Не ей сейчас смущенно утыкать глаза в землю, молясь, чтобы это прекратилось. И не ему так быстро отпускать ее. Пусть отвечает за свои поступки. — Всегда, — с полными от слез глазами она резко поворачивается к нему, не выдерживая.       Да, она была виновата. Всей стаей они всегда веселились вместе, а зеленый был самый веселый из них всех. Своей искрометной шуткой он мог заставить почти всех упасть на поляну от хохота, а затем доводить до изнеможения льющейся саркастичной речью. Он смеялся над всем, что происходило в его жизни, хохмой мог подбодрить, а розыгрышем заставить забыть о невзгодах в жизни. И она смеялась вместе со всеми. Смеялась, пока этот смех не превратился в смущенный взгляд, падающий на те участки его тела, которые раньше не вызывали в ней трепет. Сидела рядом с ним, слушая очередной рассказ, доводящий до искренней радости, пока не поняла, что даже нахождение рядом с ним вызывает обременяющее томление в груди. Слишком поздно она поняла, что подпустила его к своему сердцу слишком близко и быстро, не осознавая, как он мог зайти так далеко.       Затем пошли тайные встречи, неловкие ужимки при остальных и взгляд, который готов был смотреть на что угодно, только не на его красивое лицо, что так манило. Сначала встречи были дружескими. Но затем, глядя на то, как розовая одаривает своей теплой энергией того, красного, зеленый захотел того же. Он тоже желал, чтобы его прилюдно ласкали, тормошили за слабое место и просто обожали. И он затребовал большего, ведь видел, что любое его действие отзывалось в ее теле положительной реакцией, но ее глаза всегда кричали в немом страхе и скорби. Но к чему были эти внутренние переживания, если она сама так охотно поддавалась ему и прыгала в его лапы. До этого момента… — В тебе взыграло чувство справедливости и верности? Не смеши, — с отвращением буркнул змей и поморщился, словно ему преподнесли и заставили съесть очень горькую ягоду из леса. — Не смей рыдать. Ненавижу видеть тебя такой. — Прости, — и розовая уткнулась в свои ладони в попытке затаиться, спрятаться от него, осуждающего за однажды неверно принятое действие. — Я глупа. Я так глупа! — Не льсти себе, — голос зеленого зазвучал чуть мягче и юркий кончик хвоста смахнул с ее щеки пробежавшуюся капельку. — Ты не настолько глупая, чтобы охмурить сразу двоих. Поверь, меня сложно повести за собой. — Я не должна была с тобой этого делать! Прости меня, — плечи розовой задрожали сильнее, и она согнулась пополам, чуть не коснувшись прозрачной воды пруда и своих колен.       Эти слова достигли самого нутра зеленого. Он-то думал, что она убивается по красному, страдает, потому что его обманывает. А на самом деле беспокоится о чувствах его самого? Просит прощения, что дала ложную надежду, которую сейчас немощно отбирает? — Не неси чушь, — строго шипит он. Но она продолжала плакать, звонко всхлипывая. — Всех сейчас разбудишь своими слезами, — нежно шепчет он над ухом и трется лбом об ее плечо. Было в этом жесте что-то успокаивающее, и розовая немного выдыхает, поднимая торс и сдерживая себя от новой волны истерики. — Прости меня, пожалуйста, — не унимается она, но ему не нужны были ее извинения. Все, чего он хотел, просто быть рядом с ней, касаться лбом ее тела и чувствовать тепло ее рук на своей холодной «коже». — Я не заметила, как ты стал мне так же близок, как и… — произнесенное имя стерлось в звуках леса. — Я не должна была подпускать тебя так близко, не должна была давать надежду. Я люблю тебя. Люблю как друга и собрата. Но я боюсь давать тебе той любви, которую ты хочешь. Это причинит боль всем нам. И ему больше всего… — она прикусывает краешек нижней губы и отводит взгляд в сторону в огорчении. Каждое воспоминание о красном отдавалось болью в теле, изменившем ему. — Давай прекратим, пока не стало слишком поздно. Я понимаю, что прошу от тебя слишком многого, но… Так будет лучше для всех нас.       Она тянет к нему руку, держащую последний оставшийся розовый сладкий комочек. Он изгибает бровь в непонимании. — В качестве извинения, — еле слышно бормочет она.       Но ему не нужны были ее извинения! Зеленый аккуратно одним языком поддевает десерт и кладет себе в рот. Немного жует, чтобы распробовать вкус, а потом остервенело отворачивается и плюет в пруд, разгоняя всех рыб и прочую живность, что таилась около источника жизни. — Не хочу я дешевых кусков еды двуногих. Я тебя хочу! Слышишь? — он жмется к ней лбом, роняя женское тело на траву, уже остывшую от солнечных лучей. Зеленый касается носом ее шеи, ведет его по груди, по боку, по бедрам, вновь возвращается к голове. Он чувствует, как тело дрожит под ним, требуя еще. Но не она. Руки прижаты плотно к груди, а сама она сворачивается в маленький комок волнения и страха. Нет тех распростертых лап, что гладили по его изгибам, нет того взгляда обожания и нет той пушистой груди, в которую он мог уткнуться в самые тяжелые дни, находя успокоения. Все это в миг закрылось от него, вызывая нескончаемую злобу. — Решила пожалеть меня? Поиграть в благородство? — едко бормотал он над головой, и его зрачки опасно сузились до двух щелок, как во время отслеживания дичи в залитом светом лесу. — Не нужна мне твоя жалость, — выплевывает он напоследок, прежде чем уйти окончательно. Розовая все еще закрывалась и тряслась, даже когда зеленый уже отошел на приличное расстояние. Ох, теперь это он, решивший не принимать столь радикальное изменение условий их взаимоотношений, которые они выстраивали годами, злодей в ее истории? Тогда он побудет злодеем до самого конца. — Посмотрим, что завтра скажут остальные на твое благородство.       И зеленый ушел, оставив полянку в тишине, которую даже совы не смели потревожить. *** — …Три, четыре, пять… Тц, да что ж такое? — монстр вновь оттряхивает от земли кусок оленьего бедра и любовно кладет его на «место».       Он, черно-синий, вечно меняющий свою форму, будто состоял из языков темного пламени, более всех похожий на двуногих, но отличающий звериной природой. Сейчас он пытался рассортировать правильно вещи. Вот необходимые ветки для чесания спины, вот камушки, что пригодятся для отвлечения дичи, вот оставшееся мясо от оленя на обед (осталось совсем мало, опять придется делить крохи), вот ягоды… Где ягоды? Он озирается по сторонам и замечает длинную узкую черную полоску, простирающуюся по земле. Опять эти противные насекомые воруют чужую еду. Синий яростно хлопает по земле, сотрясая ее для муравьев, и забирает свою добычу. Как никак он полдня потратил на сбор самых спелых плодов, чтобы его стае досталось все самое лучшее. А эти паразиты природы как ни в чем не бывало смеют забирать результат его трудов.       Мимо пробегает зеленый. Кажется, опять он как-то грубо задел красного, и сейчас спасал свою нежную шкурку от него. Змеиная голова смотрит по сторонам, надеясь предугадать действия противника, и совершенно не смотрит, что перед ним, потому и сшибает все так аккуратно сложенное синим: веточки и камни разбросаны по всему участку земли, выделенному под некий сбор всех необходимых материалов синего, оленье бедро вновь испачкалось в земле, а ягоды чуть не были перетоптаны. — Прости! — вдогонку кричит зеленый, но его слова не отзываются в наполненном горечью сердце синего. Теперь он видел лишь разрушенное перед собой творение, некогда пребывавшее в стройном порядке. Раздосадованно он рычит в пустоту, не надеясь найти отклика. — Я помогу, — тихий и спокойный голос тут же устраняет острые углы, вышедшие из души синего, и тот растворяется в тихом умиротворении. Розовая садится рядом и ярко улыбается ему, отгоняя последние отголоски негативных эмоций. Он хотя бы не остался один на один со своей проблемой. — Куда это положить?       Он размеренно и командным тоном объясняет, где какой предмет лежал: что палочки должны лежать строго в ряд от самой маленькой до самой большой; камни должны лежать в два ряда с небольшим отступами друг от друга, чтобы в случае чего можно было экстренно среагировать и быстро взять подходящий; оленье бедро необходимо промыть и вновь положить на сено, чтобы просушить.       Розовая покорно кивала, молча соглашаясь с каждый требованием. Она трепетнее всех, помимо их лидера, относилась к данному устройству жизни синего. Не понимала, чем это вызвано, но видела, как он был рад, когда непослушные вещи под его руками преобразовывались в что-то похожее на порядок. Хотя пока они живут среди огромных деревьев, густых лугов и неуемного ручья, вряд ли они достигнут порядка в полноправном смысле этого слова. Она аккуратно складывала все вещи: веточку к веточке, камень к камешку, протерла и отмыла все закутки будущего обеда, что не мог не заметить синий, и он довольно покачивал головой. Ему нравилась это осознанность в ее действиях, а не тупое складывание предметов в кучу. Выживание начинается с порядка.       Она кладет тушку обратно, поправляет на ней свернувшиеся участки шерсти и отходит. Теперь во всю можно было увидеть, как темный силуэт синего сияет от счастья, что его особенность так бережно принимают. Взгляд остановился на ягодах, что все это время он держал в своих руках. Розовая поспешно скрывается за рядом растущими деревьями и возвращается с маленьким предметом. — Это для тебя. Сегодня утром подглядела, как это делают двуногие, и собрала для тебя, — улыбается она и кладет перед синим неаккуратную, слегка косую, но добротную крошечную корзинку, составленную из необработанных веток ивы. Синий в нерешительности складывает туда плоды, не признавая, что это сделано для его же удобства. — А если закрыть листиком, — розовая закрывает созданный ее же лапами предмет листом лопуха, — то и насекомые не унесут. — Спасибо, — искренне благодарит синий и мягко толкает корзинку к ее официальному месту. Теперь ему есть, где хранить такие хрупкие плоды. — А это уже лично для тебя, — неуверенно бормочет она и протягивает свои открытые ладони к нему. Синий видит в них свое отражение. — Ты говорил, что твои предки могли ходить под водной гладью, скрываясь. Но ваш род утратил эту возможность со временем. На рынке я увидела этот предмет в руках одной двуногой. А потом я очень долго-долго упрашивала лидера… — неспешно перебирала словами розовая, догадывающаяся о своем бессмысленном ведении в сторону от темы разговора, а потом тяжело вздохнула и закончила. — В общем, это тебе. Надеюсь, тебе понравится.       Ладонь синего подбирает маленькое округлое зеркальце.       «И в следующую секунду чья-то мужская рука выхватила у тебя ткань и завесила полуразбитое зеркало обратно. — Не надо, — как-то отстраненно констатировал Билетер.»       Этот маленький кусочек стекла отличался от того, что обычно использовали двуногие в своем быту. Он не был прозрачным, даже наоборот, он яростно отражал то, что в него попадало. Указательный палец судорожно прижамается к этой гладкой поверхности. И та покрылась мелкой рябью в ответ на его действие. — Работает, — тихо выдыхает он, не веря своим глазам. Неужели его бесполезная способность предков отозвалась в новом предмете двуногих. Он наконец-то мог стать их полноправным потомком, хоть и с ограниченными возможностями. Он лелеет это маленькое зеркальце у себя в руке, мнет его поверхность, пребывая в легком волнении, и вертит, отражая в нем все, что видит. — Как бы я хотел, чтобы вас можно было спрятать в этой маленькой вещице. Я был бы единственным, кто получал удары от этой бродячей жизни, а не вы… — Не говори так, — с нажимом шепчет она и требовательно смотрит в глаза. Ее руки в утешении сжимают его. — В одиночку тебе было бы совсем туго. А так есть кому поддержать тебя!       Он смотрит на свои упорядоченные вещи и соглашается: — Ты права. Одному было бы куда страшнее и больнее. *** — Ну, же! Идем со мной! — розовая тянет его за руку, заставляя идти за собой.       Он, с нежно голубыми перьями на голове, переходящие в красный на груди и черный на остальном теле, птица, чьи руки были разрознены с крыльями, и самый огромный из них. Он шел по поляне, которое окутал яркий солнечный свет, и морщился. Он не любил яркие лучи, потому старался пребывать в тени все это время. Не было чего-то того, что могло заинтересовать его в это время дня, но розовая настаивала, что именно в это время начиналось все самое интересное и не останавливалось до самой ночи. Она привела его на середину цветущего луга, развела лапами и покружилась вокруг своей оси, пока птица недовольно подбирала лапы и куталась в свои крылья. — Ну-ка прекрати, — беззлобно встряхнула она его и, схватившись за его запястья, потянула в свой хоровод. Но птица стояла на месте, когда его руки завели в сторону. Розовая требовательно потянула. Он вздохнул, как будто играл с непоседливым ребенком, и неуклюже стал поворачиваться, пока она заходилась радостными криками и возгласами. — Давай быстрее. Быстрее! — Ну, раз хочешь быстрее, — хмыкнул он, пожимая плечами. А затем, осмотрев местность на отсутствие мешающих факторов, вытянул руки и стал сильнее раскручиваться. Инерция приподняла розовую над землей, и теперь она летала вокруг птицы, крепко державшей ее за запястья, по кругу. Она уже кричала во весь голос от восторга, жмурясь от шерсти и уха, стремившихся попасть ей в глаз. Покатав так непродолжительное время, он останавливается неспеша, подбрасывает ее, в воздухе хватает ее под ребра и аккуратно ставит на землю. Розовая все еще тряслась в легком наслаждении и хохоте. — Все. Я могу идти? — Не-ет! — нежно возмущается она, чуть подталкивая его в бок. — Посмотри, как много всего интересного открывается днем. Неужели ты не хочешь посмотреть?       Он оглядывается по сторонам в признаках этого «интересного», но не находит. Его взгляд перемещается на ее маленькую фигурку и глупо смотрит в упор, как бы вопрошая, что они здесь забыли и почему ему нельзя вернуться в свою темную пещеру.       Она как будто ждала этого знака. Розовая чуть наклоняет голову и начинается что-то искать в траве. Проходит пару шагов, сгибается и медленно возвращается обратно. Через пару мгновений она воротилась обратно, держа в руках какой-то незнакомый для птицы цветок: — Держи. Посмотри, какой красивый, — протягивает она к нему сладко пахнущую траву. Соцветие цветка было ярким, белоснежным, а сердцевина излучала ту же желтизну, что и солнечный диск над их головами.       Он хмыкает, пожимая плечами. Раз дарят, то надо принимать. Он уверенно берет цветок двумя пальцами и… Хрупкий стебель ломается от его прикосновения и молча падает вниз. Тихий шок прошелся между стоявшими. — Попробуй этот, — смущенно протягивает розовая уже другой цветок со стебельком покрепче, но и он ломается в руках птицы, начиная вызывать некое негодование в мужском теле. — Хорошо, давай вот этот, — она вновь протягивает ему новый цветок и дополняет, — попробуй брать не этими пальцами, а тем, что пониже, — она указывает на средний палец, и птица повинуется. Он вновь старается уже аккуратно взять столь хрупкий материал, но и тут его настигает неудача. — Может, еще другим? — предполагает она, предлагая новый цветок. Он прикасается к нему безымянным и большими пальцами, почти не дышит, не шевелится. И розовая медленно отнимает руку от тонкого предмета. Сработало.       Он держал не просто цветок. Он держал цветок с невероятно тонким стеблем двумя пальцами, слегка подрагивая от волнения. Раньше птица даже не подозревала, что мир может быть таким хрупким. Слегка пережал руку и вот, некогда живое создание уже падает с огромной высоты, не прощаясь.       А затем произошло чудо. Яркая бабочка, испещрённая ярко-голубыми пятнами в окружении тонких черных линий и красных полос, садится на это соцветие, удерживаемое им, и стебелек под ее весом слегка прогибается. Оба спутника притаились, глядя во все глаза на это маленькое создание и не в силах оторвать от нее взгляд. Чем-то оно манило и притягивало, завораживая. Посидев так всего пару мгновений, бабочка взмывается и легко садится уже на клюв большой птицы. Он не отталкивает и не трясет головой, а лишь следит за тем, что будет дальше, стараясь запомнить каждый узор, что проходится по ее крыльям. Но затем мелкая букашка устремляется в дальний край приятного пахнущего травой луга к остальным бабочкам. — Удивительно, — выдыхает розовая, восторгаясь. — Это самая редкая бабочек из тех, что мне доводилось видеть. И она села на тебя! — она вновь поворачивается к собеседнику. — Ты особенный, понимаешь? — Маловероятно, — отрезает он, его рука заметно потряхивается. — Быстро, дай мне еще таких же цветов! Мне нужно ее рассмотреть повнимательнее.       Розовая кивает и начинает рвать все самые яркие и вкусно пахнущие, по ее мнению, цветы, подавая своему другу. Он в свою очередь старался их брать своей новой изученной хваткой, а затем неторопливо подходил к тому месту, где отдыхала или летала та самая редкая бабочка. Была одна попытка ее поймать, завладеть ею, но эта бабочка успела увернуться, а другой не повезло. Он летела слишком близко к той огромной проносившейся мимо руке, попала под удар цепких когтей, распоровших ее крылья, и безвольно утонула в густой зеленой траве. — Давай оставим ее в покое, — тихонько предложила розовая. — Мне кажется, будет правильнее наблюдать за ней со стороны, не причиняя вред.       Он лишь пожимает плечами, соглашаясь. В следующие пару часов он просто сидел на лугу, окутанный шлейфом пестрых головок соцветий, и наблюдал за тем порхающим хороводом, что витал вокруг. Краем глаза, когда они переходили из одного места к другому со своей стаей, он видел эти луга, окруженные пустыми, но красивыми созданиями. Он видел их, но не смотрел на них. Оказывается, их красота была невероятной, затягивающей. Как пламя на дровах, как вода в ручьях, она манила к себе и сковывала. Но больше, чем их красота, его интересовали другие вопросы: а как образуются их узоры на крыльях; как они так плавно летают; чем они питаются; почему садятся на цветы? И многое, многое другое, что ему еще предстоит узнать где-то в далеком будущем. — Вот, — и он чувствует некое утяжеление на своей голове и удивленно смотрит на розовую, что довольно глядит на него сверху вниз. — Я надеюсь, что так они буду летать вокруг тебя.       Розовая усмехается, оставляя на его голове небольшой венок из полевых цветков, и убегает на расстояние, затаивается в высокой траве, не сводя глаз от птицы. Он удивляется такому простодушному выводу. С чего бы таким созданиям летать вокруг него из-за венка на голове?       Но и тут он ошибся. Пока он оставался неподвижным, сложив голову и руки на груди, не знающие лжи бабочки подлетели к нему и ни капельку не пугливо устроились сначала на венке, затем на лбу, а потом начали садиться на самые различные участки тела. То на плечо, то на край крыла, то на колено. Они кружили около него бессловесном хороводе, воспевая красоту этого мира своими движениями. И с каждым взмахов крыла он чувствовал, как внутри него просыпался интерес к этому многообразному миру, приютившимся под солнцем. ***       Под корнями завалившихся на бок могучих елей и дубов, в тени от заходящего солнца лежало тело. Он, фиолетовый, спокойный, с четырьмя изогнутыми рогами, столь похожий на своих сородичей, отдыхал и наблюдал за своей стаей в отдалении. Он не любил вмешиваться в их игры, ему было достаточно просто наблюдать за тем, чтобы все безопасно проходило, оставаясь всегда настороже. Роль молчаливого стража спокойствия в его семье и роль озорливого, не думающего о последствиях монстра, не могли существовать совместно. И ради благополучия тех жизней, которых он выбрал, чтобы они оставались подле него, поклявшись в глубине души защищать каждого из них, он оставался в тени. Он должен был лично знать, что его семье ничего не угрожает.       Но кого-то не хватало на поляне…       Маленький розовый пушок пробежался по длинной морде фиолетового и заерзал на кончике носа, вызывая больше раздражение, чем что-то иное. — Прекрати, — строго буркнул он и отстраняет голову от хвоста пришедшего и незваного собеседника. — Почему ты не с нами? — розовая медленно припадает к земле и смотрит своими огромными глазами на столь суровый стан своего лидера. — Кто-то же должен оставаться на стреме, пока остальные могут развлекаться, — безэмоционально отвечает он, вновь возвращаясь к присмотру за теми, кого он оставил на поляне. — Хорошо, — розовая ложится на бочок рядом, но продолжает сверлить своим невинным взглядом собеседника. Он, не отворачиваясь от объектов наблюдений, спокойно спрашивает: — Что? — А почему ты не смеешься? — нежно вопрошает она, стараясь поймать взгляд фиолетового. И этот вопрос застает его врасплох от неожиданности, но своим внешним видом он этого не показывает. — Я?.. Я смеюсь, — наконец-то фиолетовый удостаивает своим взором маленького собеседника.       Как бы он не любил своего соплеменника, но что-то неприятно покалывало где-то в груди, когда они оставались один на один. И нет, это чувство не сыскало своего источника в романтике. Скорее им владел страх. Когда она была рядом, она всегда задавала какие-то странные вопросы. Внешне постороннему они могли показаться весьма безобидными, но фиолетовый знал, что они были наполнены смыслом и желанием узнать его поближе. И это ему в корне не нравилось. Не надо знать его поближе, нет необходимости. Это ему нужно знать каждого оголенным ото всех ужимок и границ, чтобы суметь выстроить с каждым доверительные отношения. Чтобы каждый член семьи мог знать, что в этом мире всегда будет существо, которое, несмотря на все ошибки, вызванные отсутствием опыта, примет его таким, каким он является. В мире есть то существо, которому не нужен этот фасад. И фиолетовый всегда примет и поймет, утешит и успокоит, даст совет и направит. Такова была его роль, до сих пор несменная.       Но розовая любила задавать лишние, как ему казалось, вопросы. Ей хотелось не только получать, но и отдавать, что ему не нравилось. Каждый раз он вопрошал внутренне, почему ей так важно узнать о нем чуть больше, и каждый раз не находил рационального ответа. Вот и сейчас она спрашивала его, вроде, о чем-то пустяковом, но таком важном, если задуматься чуть дольше… — Обычное «ухм», — розовая спародировала его интонацию, — после шуток нашего весельчака не считается. — А что же тогда считается, мастер? — подначивает он ее, заинтересовавшись, как долго он будет вилять от четкого ответа. — Считается искренний смех, вот такой! — она призадумывается на мгновение, а затем ее хохот звонко растекается меж ними, пытаясь сломать четко выдержанные преграды. — Ха… Ха? — старается повторить фиолетовый, но эта пародия даже ему кажется очень искусственной и неправильной. — Какой ты бука, — тихо обижается она и дует щеки. — Почему нельзя просто посмеяться от души? — Потому что смеяться можно только тогда, когда ты чувствуешь себя в безопасности, когда ты полностью владеешь ситуацией, — размеренно объясняет он, словно ребенку, и вновь возвращается к своему обыденному делу. — А наша жизнь буквально наполнена борьбой за выживание. И пока она существует, я не смею предаваться такому жалкому и беззаботному поведению. — Ты как будто недооцениваешь силу смеха, — возражает розовая уже серьезно и садится напротив фиолетового, вызывая у того раздраженный вздох. — Когда мне грустно или страшно, то смех помогает мне успокоиться. Не хочешь попробовать? — Нет. — Но, когда мы вместе смеемся над шутками, мы чувствуем некую связь, которая нас объединяет! — не унимается розовая и сжимает свои маленькие кулачки в возмущении. — Разве ты ее не чувствуешь в те редкие моменты, когда сидишь в нашем кругу? — А теперь уже ты слишком много смысла предаешь обычному развязному поведению, — резонно отвечает фиолетовый и расстилается на еще мокроватой земле под корнями, вдыхая влажный воздух. — Это всего лишь маленькая забава природы, не более. — Ошибаешься, — глухо шепчет розовая. Если бы эта простая «забава природы» не имела бы под собой чего-то более глубинного, то она бы не повелась на речи этого змея, не разделяла бы с ним вечера, не пряталась бы от красного… Сморгнув накатившую печаль, она повернулась к своему собеседнику и горько улыбнулась: — Знай, мой дорогой лидер, что я не покину этот мир, пока не найду то существо, что заставит тебя смеяться!       Она гордо поднимается, надеясь вызвать благоговейный трепет своими словами в друге, и уходит, направляясь к компании позади, что все это время безмятежно развлекалась, не слыша чужие разговоры. — С нетерпением буду ждать! — ударило легким смешком ей в спину. ***       Эта ночь была последней. Но еще непонятно, для кого именно.       Она, испуганная и слабая, сидела в окружении своих друзей, загнанных в клетки и изнеможденных до предела. Все началось, когда двое похотливых людишек адресовали ей противный комплимент, лоснящийся первородным грехом. Ее возлюбленный, который никогда не мог стоять в стороне, отпугнул этих недовольным рычанием и угрожающей походкой, остальные были рядом, чтобы в случае чего либо подсобить, либо спасти. Но за эту ужасающую оплошность, в которой не было их вины, теперь всех ее друзей посадили за крепкими стальными прутьями. И она вновь проклянет тот день, когда к ним, голодным, пришел человек, пообещавший все блага мира за некоторые услуги…       Слева лежал тот, кого она однажды выбрала и назвала трепетным словом «мой». Как бы не старался до него достучаться их лидер, он более не отвечал. Его морили голодом и жестким поводком больше остальных, поэтому сейчас он не мог ничего. Лишь смотреть потухшими золотистыми глазами на ту, что давала ему смысл дышать. Но он не мог показать, как в глубине души он боялся за нее. Сегодня их последняя ночь. Затем эти люди избавятся от них всех, оставив только самую слабую и кроткую по нраву, чтобы использовать в своих целях. — Безлунная ночь, — тихо шепчет синий справа от нее, но следующие слова заставляют содрогнуться всем телом. — Возможно, наша последняя, — отзываясь огромная птица в углу, прижимаясь плечом к клетке. — Я так голоден… — Я тоже. Как долго мы уже здесь сидим?..       Наступила неловкая тишина, которую страшно было нарушить. Как хотелось остановить момент, дать время для того, чтобы подумать, найти выход из ситуации. В противоположном углу послышался пугающе слабый звон цепи. Это был их лидер. — Ты живой..? — имя утонуло в звоне цепи. Но собеседник, к которому обращались, не ответил. — Я накормлю его.       Лапа, в которой теплилась еще буйная звериная энергия в какой-то другой, незнакомой ему уже реальности, слегка приподнялась над полом и шлепнулась вновь. Заступившись перед хозяином цирка за красного друга, фиолетовый повлек за собой то же наказание. Тянущаяся и смертельная голодовка. — Я не могу двигаться…       Эти слова застряли в ушах и долбили по перепонкам хуже любых цирковых барабанов.       Их лидер был беспомощен.       У фиолетового не было сил даже ощутить то омерзение, что протекало от его бессилия. Впервые в жизни его семья остро нуждалась в нем, в его защите. А он не мог даже пошевелить и пальцем. Какой же он жалкий, сидя в этой унизительной клетке, больше подходящей для огромных мышей, и обвязанный жесткими, покрытыми иглами цепями. Вот он — результат потери контроля над ситуацией. Единожды он доверился человеку, отдал ему не только свою судьбу, но и судьбу своих близких, и к чему это привело? К тому, что сейчас большинство из них убьют следующим утром, доведя сначала до голодного обморока, а самую нежную из них заберут в горькое рабство, в котором будет процветать тирания и насилие над самым хрупким созданием из всех, что он знал. Он прикрыл глаза, стараясь собраться. Вот бы вернуться в тот момент из прошлого и сожрать того идиота, что однажды сунулся на их поляну. Что обещал сытное будущее и спокойную жизнь. За столько лет слежки издалека за людьми стоило привыкнуть, что они всегда лгут. И лгать будут даже перед такими древними и могучими тварями, которыми они и являются.       Синий сидел, приобняв колени, и вертел крохотное зеркальце на своей ладони. Как жаль, что оно было таким маленьким, что пропускало только три его пальца. Как много всего можно было бы избежать, если бы он мог увести всю свою семью в это маленькое зазеркалье, подальше от этих жадных до чужих звонких монет особ. Как же он мог упустить этот момент, когда их взгляды стали более алчными, ненасытными при виде ее розовой фигуры? Упустил, не доложил вовремя хотя бы своему лидеру, и в итоге это привело к тому, где он сейчас находится. Если бы те двое отморозков не решили обойти запрет «Не приближаться и не трогать выступающих», то его друг не попытался бы ее защитить, а они не отбывали бы наказание голодом вместе. Потому и нужны правила. Правила и порядок — ключ к выживанию. И теперь он это видел, куда яснее, чем раннее.       Большая птица опиралась на клетку не в силах ее сломать. Находясь в свое стезе, в темноте, он чувствовал себя комфортно. Люди хотя бы не оставили, как обычно, разгоревшуюся и противно тормошащую разум лампу. Напоминание о свете больно кольнуло разум. Свет — вот будет их погибель. Как только солнце озарит эту бренную землю, его друзей ждет эшафот или унизительная смерть от кривых людских клинков, что даже не заточены основательно, а значит, и боль, принесенная ими, будет в разы острее. Все его естество с еще большей силой воспротивилось солнцу. Этому грядущему знаку, что в своих светлых лучах несет лишь одну погибель. Всем. Это будоражило сознание. Совсем недавно он теплился под круглым диском на небе со своими друзьями. В какой-то далекой жизни это было. Еще до того, как он познакомился с этим осточертелым цирком. И этот леденящий душу контраст обжигал больнее, чем постоянные упреки и измывательства людского начальника этого увеселительного заведения.       И тише всех тех, кто еще мог хоть как-то двигаться, сидел зеленый змей. Осознание того, что он может, давило на его мозг, как чугунный пресс на яичную скорлупу. И последняя вот-вот собиралась треснуть вдребезги. Ситуация была до яростной дрожи в чреве патовой: не было никого, кто мог бы помочь, защитить их. Он хмуро глянул на своего соседа справа: фиолетовый не двигался, он говорил правду. Неудивительно, над ним измывались также, как над красным, лишь на день припозднившись с наказанием. Его другая родня чуть поодаль даже не отзывалась — настолько устал, что язык не поворачивался, или было стыдно перед другими за свое поведение, приведшее к этому? Но даже он, змей, привыкший плеваться самым едким ядом, не винил его в этом поступке. Будь он тем, кого она ласкала своими мягкими лапами, он бы сделал то же самое, не раздумывая о последствиях, о которых так заботится. Друзья слева хоть и могли говорить и немного перебирать конечностями, но этого было недостаточно, чтобы сломать клетку и серьезно противостоять обидчикам.       Противостоять.?       Это слово сладко теплилось на языке. Хотелось ворваться в их уютные комнатки, окруженные самыми лучшими тканями в цирке и явно отличающиеся от тех, в которых ютился он со своей семьей, «наслаждаясь» запахами отходов от близ стоящей мусорки. Он бы перерезал глотку каждому обидчику… Нет, не только обидчикам. КАЖДОМУ в этом ущербном цирке. Он убил бы здесь всякого человека, который однажды пришел сюда и попросил работы. Каждый был повинен в том, где змей сейчас находится. Каждый, кто не проявил сочувствия, оставшись в тени бездействия, был обвинен змеем, и их проступки ставились на один уровень с чужими более жестокими преступлениями. Он всех заставит заплатить сверх цены, установленной судьбой, за то, что обошлись так с ним и с его семьей, за то, что сейчас та, заставляющая его сердце сжиматься сильнее при одном лишь взгляде, теперь дрожала в страхе, в ожидании предстоящих событий. Лишь бы добраться хоть до одного толстяка, вкусить его тело, заставить визжать от ужаса, а затем расправиться с остальными. Нужна лишь одна жертва, немного крови, чтобы отомстить. Но даже если он сломает эту клетку, то все силы пойдут на ее слом. Вряд ли он справится хоть с одним из тех бугаев, что охраняют это место.       На глаза вновь попала эта маленькая, но весьма сытная фигурка. И эта мысль устрашила его, но в то же время где-то в глубине его бездонных глаз затаилась тихая и скромная надежда. Она была многим для него. Даже несмотря на то, что она его в конечном итоге все-таки отвергла, он хотел бы, чтобы она жила. Но ситуация не давала других шансов. Либо она, либо они все… Либо она погибнет этой ночью, либо они все, а она сама умрет чуть позже от самой мучительной смерти из возможных — в руках развратных людей…       Ему нельзя думать в этот момент, иначе рука дрогнет. Ему необходимо проявить сейчас всю жесткость и волю, которые воспитывал в нем их лидер, немощный сейчас даже поднять лапу. Он вкусит ее запретный плод, и на то есть основания. Им всем необходимо, чтобы она умерла сегодня.       Грохот и скрежет ломающихся прутьев разрезает столь удобную для смерти тишину. Змей нависает над ней, хрупкой и беспомощной. Он знает, что она не будет сопротивляться — он видел это в ее глазах. В ее взоре виднелось то, о чем он и думал. Ее жертва не будет напрасна. Она не должна быть напрасна! — Ты самая слабая из нас, — отчеканил змей, медленно приближаясь. — Спасибо, — шепчет она в ответ. Она знает, что ее ждет, но даже полное повиновение ситуации не унимает дрожь в ее трепещущем теле.       Он не оставляет много времени на разговоры, не хотел прощаться, говорить последние слова. Не было лишних часов, кто знает, сколько еще оставалось до рассвета. Но что было намного страшнее — он боялся, что передумает в самый последний миг.       Его зубы с треском ломающихся под ними костей впиваются в столь некогда желанную шею. — Почему… Ты сделал это? — доносит слева приглушенный вздох сожаления. — Теперь пути назад нет… — раздается горький голос справа. Фиолетовый понимал. Зеленый единственный, кого голодом морили меньше всего, благодаря своему навыку изворачиваться и копить питательные элементы дольше остальных. И их подруга, часть семьи и чье-то личное счастье, была единственной, кто мог бы вывести ценой своей жизни их из этого кошмара. Если бы он все держал под контролем, он бы этого не допустил. — Нет… Нет, нет, НЕТ! — красный, молчавший до этого, кричал от ужаса. Его любимая… Его смысл жизни обвисла тряпичной куклой на чужих руках и не подавала признаков прежнего существования. В миг исчезло все то, что их объединяло и когда-то связывало. Все было разрушено так же легко, как отрывание крыльев у бабочки.       Змей не церемонился. Его лицо озарила улыбка. Улыбка безумия. Он пожирал свою любимую ради своей жизни. Рвал ее плоть и вкушал столь сладкую кровь, только чтобы остаться в живых. Отторжение подкатывало ко рту, намереваясь выйти, но он упрямо проглатывал его вместе с кусками еще теплого мяса. Не сейчас. Он возненавидит себя потом. Но чувства не собирались так быстро оставлять его. Все то, что он к ней испытывал все это время, хлынуло на него с новой волной. Любил, обожал, страдал по ней, а сейчас он разбирается с ней, как с какой-то легкой дичью, столь глупой, не сумевшей сбежать вовремя. И это было забавно. Это было очень забавно. Он хотел было заплакать, но что такое плач для змея? Он не знал такого. Ядовито-зеленый змей мог только смеяться. Он смеялся над любой ситуацией, что происходила в его жизни, он смеялся в лицо опасности. И прямо сейчас его грудь разрывалась диким хохотом изнутри, выворачивая всю его личность наизнанку. Эти тупицы намеревались убить его с восходом солнца. Но кто теперь умрет вместе с приходом блестящего желтого диска? Они. Повинные в своем существовании никчемные люди.       Змей раздербанил ее тело на равные части. Рвал неосторожно, не жалея, и закинул каждому в клетку по сладкому и спасающему куску жизни. Кроме одного. С ним будет сложнее всего. Под лапой, которую вновь напитала разгоряченная и пульсирующая сила, на этот раз прутья согнулись особенно легко. — ЕШЬ! — кричал змей, запихивая в рот своему товарищу его же любимую. К счастью зеленого, красный не мог даже сопротивляться. Он рыдал, захлебываясь слезами и кровью его жизни, пихал языком плоть обратно, но зеленая лапа насильно заталкивала столь сладострастный кусок далее по пищеводу. От этого зависит все их жизни, и змей не позволит, чтобы такое чувство, как любовь, выжило, оставаясь незримым могильным камнем над их телами. Не для этого Коломбина умирала и отдавала свою плоть. Она желала, чтобы они жили, радовались и наслаждались каждым днем. Всегда этого хотела.       Ее знакомая кровь стекала в горло, обжигая, словно пламя. Слегка твердое мясо, разорванное на мелкие кусочки, предательски охотно проскальзывало дальше в желудок. Красный ненавидел себя за это. Он жрал свою любимую, и его естество после продолжительных недель голода просило большего, наслаждалось ее кровью и вкусом, а сам он испытывал отвращение и боль, что довел до этого. И что кололо его душу сильнее всего — его даже не тошнило, он не мог вытащить это обратно. Наоборот, его тело требовало больше и вкуснее.       Остальные тоже не разделяли удовольствия от поедания своей же подруги. Ее некогда шевелящаяся плоть сводила рот. А эту кровь фиолетовый запомнит навсегда, чтобы не вкусить ее вновь — кровь его сородича. Он проглатывал ее не разжевывая, стараясь не запоминать, какой степени упругости было ее мясо, как оно выглядело. Слишком много всего, что потом бы обременяло его существование, даже не жизнь. В глубине души ему хотелось плакать. Разрыдаться также, как это делал сейчас красный. Но нельзя было, не в этом месте, ведь это ознаменовало бы вершину его слабости. Если он подчинится ей сейчас, то потом никогда не соберет себя обратно. Надо было довести дело до конца, отомстить, расправиться с тем, кто хотел ее обидеть. Она бы предпочла это.       Прутья остальных клеток ломались в странном порядке, предупреждая видящих седьмой сон о том, что холодная месть подползала все ближе к их горлу… ***       Цирк горел ярким пламенем, освещая все в радиусе нескольких сотен метров вокруг себя. Они насытились, убив и изуродовав каждого человека в этом проклятом месте. На каждой части их тела оставались раны их яростной и горестной мести за свою подругу и их побитые и сломленные жизни. Никогда счастливо проведенное до рабства прошлое не вернется. Когда они закончили, то подожгли все легковоспламеняющиеся материалы (а в цирке их было предостаточно, что-то использовалось для выступлений), чтобы скрыть все улики их отчаянного ответа на столь суровый поступок судьбы. Где-то в глубине этого места пламя нещадно лизала розовую голову, единственное, что осталось от их общей близкой к сердцу подруги, унося любые доказательства ее существования.       Тогда им всем в голову пришла идея о создании своего мирка, где они будут свободны от людского внимания, и их истинная натура не будет вызывать удивления, страха, отторжения или желания заработать. На том и порешили. Еще не зная, как они будут воплощать свою несбыточную мечту, они направились прочь от сгорающего дотла цирка, в темень, разрезаемую первыми лучами рассветного неба.       И только лидер будущего цирка считал своим долго достоять до последнего часа, пока другие люди не очнулись и не прознали про пожар. И даже сейчас он не позволял себе плакать. Потом.       В этот момент фиолетовый поклялся себе, выжег самым раскаленным желанием на своем сердце, что он более никогда не потеряет контроль и не доверится человеку.