Мышка в цирке

      Зеркало, стоявшее на столе Шута, покрылось мелкой рябью, и через секунду, словно глядя через окно, появился и сам Билетер. Он положил свои руки на раму и таинственно притих, глядя на своего лидера. Шут, до этого разбирающийся с документами, хищно улыбнулся, откинулся на спинку стула, сложив ногу на ногу, и заговорил первым: — Удиви меня.       Он не вкладывал в эту фразу много смысла, больше имея в виду: «Ну, давай, рассказывай», но Билетер удивил: — Арлекин не смог доказать.       В моменте довольное выражение на маске Шута превратилось в крайнее раздражение. Арлекин не славился пустословием, и всегда старался выполнять поручения Шута почти идеально, как и все в этом цирке. Он был одним из тех, что мог пробраться в самые дальние и темные чертоги любой человеческой души. Он мог измываться и вредить им, дабы достичь своей цели, вытянуть истинное нутро наружу, если это необходимо для существования цирка. Но не справиться с тобой?.. Это было за гранью понимания Шута.       Но в тайне от Билетера он отметил, как в груди приятно потеплело. И Шут списал это на то, что это раскрываются те самые «возможности», про которые он говорил, все еще неосязаемые, непонятные, но уже понемногу растущие, приобретающие некую форму в его планах. — Расскажи мне все, что ты видел, — командует Шут и подается корпусом вперед, чтобы не упустить ни единой детали.       И Билетер рассказывает во всех подробностях про случившееся с тобой. Как и что говорил Арлекин, как приставлял к своему горлу нож, как не дорассказал всю правду о той злополучной ночи, а потом ты позорно сбежала в неизвестном направлении. — Не рассказал, что мы могли умереть от их рук раньше, чтобы выставить себя злодеем? — Шут прикрыл глаза, представляя эту картину. Вполне в духе Арлекина. — Но что меня больше поразило, — продолжал Билетер, — он ничего не нашел в ее мыслях. — Что?! — глаза Шута недоверчиво распахнулись. — Ты все правильно услышал. Если бы она действительно захотела его больно ударить, а не просто шлепнуть, или пожелала убить, он бы уже скорее всего прибежал сюда, радостно сообщая о своем успехе, а не бил в ярости бедный стеллаж, не так ли?       И в словах Билетера была истина. Они оба знали Арлекина достаточно хорошо. И даже если ты внешне строила из себя невинную жертву и ангела, то глаза зеленого клоуна нельзя было обмануть. Он хорошо вникал в чужие мысли, проносящиеся в моменте в голове жертвы, и даже если там не нашлось ничего, с чем мог бы торжественно прийти Арлекин и, тыкая себя в грудь, сказать: «Вот видишь, доказал!», то дело приобретало… Интригующий поворот. Ножа у горла ночью ожидать, наверное, от тебя не стоит. Но что вообще от тебя можно ожидать? Если честно, все, за исключением Пьеро, в этом цирке предпочли бы знать про нож, чем не знать вообще ничего. Это пугало и одновременно забавляло. Сколько тайн ты еще в себе хранишь?.. — Шут, — отвлекая от дум лидера, тихо говорит Билетер. — Если Арлекин ничего не нашел в ее текущих мыслях, то может тебе удастся найти что-то на глубине? — Я уже тоже об этом начинаю подумывать, — соглашается Шут. Он не особо желал копаться в чужой голове. Чаще всего он это делал по острой необходимости, ибо последствия потом его не особо радовали. Проход в чужое сознание и подсознание требовал много усилий, большой концентрации и длительного времени, но при этом не давал конкретные ответы на вопросы. Если Арлекин видел четкие мысли, что проходили на поверхности человеческих вод сознания, здесь и сейчас, то Шут мог зайти куда глубже, увидеть, какое течение имеют мысли человека, какого цвета материя, что его окружает, какие намерения у человека по отношению к чему-либо (тут необходимо всегда задавать точный вопрос). Но если рябь на поверхности явная, как мысли в моменте, то намерения, давние страхи и желания, как дно океана — почти неизменное, слегка осязаемо своим направлением течения. Шут мог увидеть общую картину, но не конкретные детали. Проще говоря, он не мог увидеть прошлое человека, что тот пережил, его думы. Но мог почувствовать, если правильно задаст вопрос, отношение этого человека к чему-либо. И вот это отношение и намерения необходимо было узнать от тебя. И если Шут увидит в них хоть каплю того, за что ему следует беспокоиться, то ты станешь первым человеком, сумевшим обмануть себя и Арлекина. Если же и там он ничего не найдет, то… Как хорошо, что ты решила отыгрывать роль послушного питомца, из-за чего с тобой будет явно меньше проблем. — Мне нужно собраться с мыслями и силами, — пробормотал Шут, вновь откидываясь на спинку стула и зарываясь ладонью в свое лицо. — Это дело требует подготовки. — Я понимаю, — кивнул Билетер. — Это я на будущее, чтобы нам полностью быть уверенными в миледи.       Шут отнимает руку и некоторое время слегка царапает маленькие извилины дерева, из которого состоит его стол. И через пару минут после размышлений заговаривает вновь: — Если и я не найду того, чего мы ищем, как ты думаешь, что это может быть? Внезапная любовь к нам из жалости? — Не знаю, — устало покачивает головой из стороны в сторону Билетер. — Я уж точно не являюсь ни врачом, ни существом, знающим про психику людей все и вся. Я просто надеюсь, что нам ничего не угрожает. — Хорошо, я тебя понял, — тихо произносит Шут и вновь прикрывает глаза, погружаясь в свои личные размышления. — Спасибо за помощь, Бил. Можешь идти. Запрет возобновляется.       Фигура Билетера скрывается в омуте зеркала в легком поклоне. ***       Небольшая рябь разверзается, впуская в материальный мир синюю фигуру. Билетер поправляет складки на своем костюме и замирает. Оглядывается. Что-то было не так в его шатре. Обычному обывателю не бросилось бы в глаза абсолютно ничего — все как будто стояло на своих местах. Но мелкие прокаженные детали не скрылись от педантичного Билетера. Вот зеркало около входа смещено левее на сорок три градуса. За ним зеркало тоже смещено, но уже на меньший градус. Возмущаясь такому варварскому, не боясь этого слова, поступку, Билетер шел по траектории криво расположенных зеркал и поправлял их так, как ему было необходимо. А затем он натыкается на тебя. Еще не дойдя до самого темного угла, он видит край твоих ботинок за запрещенным зеркалом.       Бросая свое дело, Билетер подбегает к тебе. Ты лежала, безвольно прислонившись к зеркальной потрескавшейся глади, абсолютно бледная. И твой пугающий вид мертвеца забирает на себя все внимание Билетера, и тот не замечает в уцелевших осколках перемещение небольшого розового облачка, что впоследствии быстро исчезает. Мужчина в шляпе поспешно притягивает руку к твоей шее и кладет пальцы на артерию. Пульс стабильный. Кроткий выдох. Возможно, просто испугалась после такой сцены на складке и отключилась от шока, с кем не бывает.       Билетер аккуратно трогает тебя за плечо и потряхивает в попытке разбудить. С минуту его действия не обладают эффектом. Но потом твои брови слегка съеживаются у переносицы, а веки сильнее сжимаются, затем раскрываясь. В твоем взгляде не читалось прежней ясности, словно туман застилает взор. Билетер помогает тебе встать, не расспрашивая, что случилось. Он видел твое невнятное состояние. Тебе бы стоило прилечь и отдохнуть. Под локоть Билетера, опасаясь упасть, ты медленно выходишь из синего и приближаешься к фиолетовому шатру. Откланявшись, Билетер отпускает твою руку перед входом и присматривает в допустимой ему зоне видимости, как ты неспеша направляешься в спальню.       К твоему легкому удивлению, пробившемуся где-то далеко в тяжелых мыслях, Шут сидел у себя в комнате и разбирался с документами. И даже привычное желание подойти и помочь с чем-то отринулось на задний план. Тело наполнялось свинцом, и хотелось лечь на свою лежанку, укутаться до самого подбородка одеялом и вновь закрыть глаза.       Твой затуманенный взгляд и вялое поведение не осталось не замеченным. Шут, не суетясь, поднимается со своего места и помогает тебе сесть на кровать. Сам же опускается перед тобой на колени, вглядываясь в лицо. — Выглядишь неважно, Мышка, — хмыкает он и потирает твою щеку, пытаясь разогнать кровь под кожей. Но ты лишь безвольно щуришься от слегка неприятных ощущений. — Да-а, — протягиваешь ты и утыкаешься в чужие горячие пальцы. — Плохой день? — весело подмечает фиолетовый клоун. — Да-а… — Дай угадаю, Арлекин опять что-то натворил? — это был необязательный вопрос, он и так знал, что произошло. Но, судя по твоему состоянию, сама ты еще не догадывалась, что лидеру уже донесли о поведении его подчиненного. — Он просто… — смутно начинаешь перебирать слова ты, а потом небрежно плюхаешься лбом на плечо Шута, не в силах более держать свой торс даже в согнутом состоянии. Фиолетовый клоун не вздрагивает и не смущается от такого интимного контакта, позволяя касаться его. Все равно ты сейчас в очень уязвимом положении, и ему это нескончаемо нравится. Ему нравится придерживать тебя за талию, дабы не дать упасть твоему телу; нравится слегка тормошить пряди твоих волос, рассыпавшихся по твоим плечам. Это не было вызвано мимолетным несвойственным ему желанием приласкать тебя, как это обычно делают люди, когда неимоверно доверяют друг другу. Это было актом неясного контроля над тобой. — …Монстр, — заканчиваешь ты. — Люди его таким сделали, а не природа, — ухмыляется Шут, замечая, как ты вздрагиваешь от резкого дуновения его дыхания тебе на шею. Значит силы в тебе небольшие были, не умираешь. Уже хорошо. — За то, что ты была послушной, открою тебе одну поверхностную вещь, до которой ты, видимо, еще не догадалась, но что поможет тебе жить чуть спокойнее в этом цирке. У каждого из нас есть причины так себя вести. И Арлекин не исключение. Может быть, когда-нибудь ты узнаешь о нас чуть больше, — серьезно заявляет Шут, помогая тебе расположиться на собственной лежанке и накрывая одеялом. — Если не испугаешься правды, то… У тебя появится больше преимуществ, Мышка.       Эти слова не были обычной поддержкой. Они были издевкой. Откуда было тебе знать, что повлияло на Арлекина, что он стал таким, почему между ним и Пьеро такая неприязнь, почему у других обитателей цирка есть свои причуды? Но Шуту было интересно посмотреть, как ты воспользуешься этой информацией. Станешь ли внимательнее или пустишь все на самотек? Он просто игрался с тобой, не более.       Но эти слова заимели в твоих мыслях какое-то особое положение. Окунаясь во тьму, ты ощущала легкую взаимосвязь с чем-то, что томилось в твоей голове… И последнее, что проплыло перед глазами — были руки в черных перчатках.       Шут находил поглаживание, расчесывание твоих волос своими когтями весьма успокаивающим и затягивающим занятием…