Принцесса без короны, мальчик без будущего

— Вы передали посылку? — подлетев к советнику, спросила я, едва завидев его на пороге дворца. Даже матушка и отец ещё не успели узнать, что он прибыл. Советник посмотрел на меня исподлобья. — Я всё передал, — отчеканил он, не меняясь в выражении лица. — Звучит весьма сомнительно, — протянула я, прищурившись. — Но раз уж вы сказали, что передали, придётся поверить вам на слово. Я не стала тянуть время и перешла к сути. Мне не терпелось узнать: — И как? Он как-нибудь ответил на это? Мэй Няньцин вздохнул, устав от моих расспросов. — Спросил, от кого это и зачем. Спросил, от кого? Неужто он уже успел позабыть обо мне? Как-то даже печально, я надеялась ему запомниться. — И что вы ответили? — приуныв, спросила я, глядя на советника в ожидании. — Я ответил, что это передала ему принцесса. А зачем передала — я сам не знаю. — И всё? Больше вы ничего не сказали? — не отступала я, чувствуя, как внутри закипает лёгкое разочарование. — Больше ничего, — сухо констатировал Мэй Няньцин. Я попыталась вытянуть из него хоть что-то ещё, за что можно было бы зацепиться: — Не знаете? — Не берусь брать на себя ответственность за ваше собственное мнение. Я и так ваш посыльный, устно передавать ничего не собираюсь. Это уже слишком, Ваше Высочество. Нужно что-то донести — напишите сами, что вы как дитя малое, в конце концов! — воскликнул советник, всплеснув руками. В последнее время он уж слишком взвинченный.

***

«Подождите, так это у меня теперь реально муж, что ли, есть? Прям муж? Мужчина мой? Я теперь на законодательном уровне могу любовью заниматься?» Такие у меня были мысли поначалу. Но всё оказалось крайне печально на самом деле. Брачная ночь, как и сама свадьба, — это тоже ритуал, точнее, его завершение, нагруженное не меньшей кучей символизма и условностей. Настолько, что от изначальной её сути уже ничего и не осталось. Она даже не могла случиться естественно, потому что её планировали, назначали дату, как для какого-то официального мероприятия. И не в день свадьбы, а только после дня солнцестояния, когда начинается новый цикл, и «мужская» сила Ян начинает возрастать — это считается наиболее благоприятным условием для «начала новой жизни». Весь смысл свели к ключевым обрядам: доказательству невинности невесты на утро с помощью белого покрывала (я с Чжун Ли не спала, мне бояться нечего) и фонарю в спальне, который, символизируя долгую жизнь, должен был гореть всю ночь, скрепляя союз семей. Люди ждут каких-то определённых кармических условий, определённого положения звёзд, чтобы заняться естественным делом. Эх, не туда пошли миллионы лет эволюции. — Ты же понимаешь, что это бред? — спросила я, глядя на горящий фонарь. Огонь мерцал, отбрасывая на стены длинные тени. Супруг помедлил с ответом ровно столько, сколько требовало приличие. — Ваше Высочество изволит быть совершенно правыми, — произнёс мой супруг выдержанным тоном. Он не вдавался в суть того, что отвечает, просто поддакивал мне, потому что я принцесса. Сначала это меня забавляло, но впоследствии начало надоедать. Он никогда не вслушивается в то, что я говорю, когда дело не касается чего-то важного на законодательном уровне, ну или «традиций». Если раньше я считала Мэй Няньцина дотошным, то теперь, по сравнению с Гао Цзинем, он очень чуткий, отзывчивый и понимающий. Речи Гао Цзиня не иронично вызывают у меня рвотные позывы, я едва научилась их контролировать. Я знаю, что у него довольно много фанаток. Оно и понятно: он красивый, богатый, воспитанный, идеальный муж. Я хоть и не хотела свадьбы, но первое впечатление о нём такое и сложилось. Пообщавшись с ним чуть больше, я поняла, что у него напрочь отсутствует эмоциональный интеллект. Настолько, что иногда он кажется мне безбожно тупым, хотя знаний у него явно больше, чем у меня. Его можно использовать вместо ходячего свода правил. Он не просто знает все правила — он ими живёт. Для него ритуал — это не свод рекомендаций, а единственно возможный способ существования. По-другому он просто не умеет. Если правила предписывают быть почтительным — он будет почтительным. Если заботливым — будет заботливым. Если любящим... наверное, попытается и это изобразить, сверяясь с каким-нибудь трактатом о супружеском долге. Скорее всего, именно это он сейчас и пытается делать. Пауза затянулась. Я оторвала взгляд от огонька. — У тебя не найдётся чего-то острого? Он не спросил зачем. Я и так разговаривала с ним нечасто, только по делу, а вопросы он задавал мне и то реже. Аккуратным, выверенным движением он потянулся к своим волосам и достал из них одну шпильку. Их было так много, что даже когда одну убрали, причёска не развалилась, она даже не изменилась ничуть. Он протянул мне заколку на раскрытой ладони. — Осмелюсь предложить сию шпильку, — уточнил он на случай, если я не заметила, что именно он протягивает. — Если Вашему Высочеству будет угодно. Он говорил «сии» и «сию» — формальные обороты, уместные в письменных прошениях, но очень неестественные в разговоре и режущие слух. Будто он вообще не думал над тем, что говорил, и каждое слово просто тупо зазубрил. — Позволите взять сию прекрасную шпильку, многоуважаемый? — передразнила я его, утрированно пародируя манеру речи. Но он никак не отреагировал. Ожидаемо. Не дождавшись ответа, я забрала острый предмет из его руки. Я слышала, что распространённое суждение, которое, наверное, доводилось слышать каждому — «кровь на белой простыне — невинность» — на самом деле бредни. И причём абсолютно все это понимают. Это старое суеверие, условность, и всегда на ткань капают просто кровь с руки. Потому что при нормальном акте никакой крови не должно быть. Как будто до этого не сложно додуматься даже чисто логически, если ты не разбираешься в этой теме. Кто придумывал все эти «традиции»? Этот человек, видимо, ненавидел всё живое. Капли крови медленно закапали, оставляя алые следы на белой простыне. Место пореза немного жгло. — Зачем? — В его голосе мелькнуло предостережение, но он тут же поправился: — Прошу прощения за дерзость. Я лишь хотел сказать, что мог бы сделать это сам. Дабы не причинять неудобства Вашему Высочеству. «Неудобства». Он назвал это «неудобствами». Это могло бы даже прозвучать как беспокойство, если бы не идеально выточенный тон, на тонкой грани между почтительностью и безучастностью. Я сжала кулак. Кровь закапала быстрее. Он молча сидел и смотрел на алеющие пятна. Руки его лежали на коленях — правая поверх левой, пальцы сомкнуты настолько, чтобы не выглядеть расслабленно, но и не сжаты в кулак. Атмосфера в комнате была до ужаса странная. Только когда одна капля упала мимо простыни, на деревянную кромку кровати, он позволил себе движение — чуть наклонил голову, провожая её взглядом. И тут же вернулся в прежнее положение. — А вдруг всё раскроется? — Каким образом? — Я не осведомлён в этих делах, — он понизил голос настолько, чтобы это было уместно при обсуждении щекотливой темы, но не настолько, чтобы создать впечатление заговорческого шёпота. — Однако если кто-либо из гадателей, к примеру, Ваш советник, изволит вдруг заметить несоответствие? — Советник, конечно, человек своеобразный, но у него ещё не маразм. Ему своих дел хватает, этим он точно заниматься не станет. — я представила себе эту картину, и меня пробрал смешок. — Не будет он девичьи покрывала разглядывать. Гао Цзинь не улыбнулся в ответ. Только опустил глаза. — Однако если всё же обнаружится, — осторожно продолжил он, — что обстоятельства сложились иначе, нежели предписано ритуалом. — Ну допустим. — я прижала к порезу уголок простыни, наблюдая, как ткань темнеет. — И что тогда самое страшное может произойти? Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит. — Ваш императорский отец, — наконец начал он с особой, почтительной медлительностью, — его величество, безусловно, мудр и справедлив превыше всех людских мер. — Он сделал паузу, будто давая мне время подтвердить эту неоспоримую истину. Я молчала. — Однако если возникнут мысли… если кто-либо предположит, что я… что мы… что я не почтил Ваше Высочество должным уважением. Или что Вы… Он сглотнул, кадык дёрнулся. — Мои родители удостоились величайшей чести породниться с императорским домом. Они так долго готовились к сему дню. Столь много надежд возложили на него. — Я не смею их подвести, — голос его дрогнул. — Сие было бы… недостойно. Я посмотрела на его пальцы. Тонкие, длинные, бледные — всё так же лежали элегантно сложенные на коленях, но теперь они слегка подрагивали. Он поднял на меня глаза. В них впервые за всё время моего «общения» с ним мелькнуло что-то настоящее. Не страсть — до такого ему ещё как до Юнани пешком, он, кажется, вообще не подозревает о существовании этого чувства. И даже беспокойством это не назвать. На его лице был страх в самом чистом его виде. Это же как нужно было довести человека, чтобы у него была такая реакция! Мой супруг больше ни слова за этот вечер не проронил. Он аккуратно, двумя пальцами, поправил край простыни — ровно на полцуня, прикрывая алые пятна от чужих глаз, которых сейчас рядом не было. Где-то в городе всё ещё гремели фейерверки в честь дня солнцестояния. А мы, двое совершенно чужих друг для друга людей, сидели на брачном ложе в абсолютной тишине. Конечно, основная цель нашего брака — рождение наследника, это понятно любому. Но мы пока что молоды, отец мой жив, здоров, мы только недавно вступили в брак, и детей от нас пока что никто требовать не должен. И слава богам, хвала небесам. Говорят ведь: «Пока не завтракал — считается рано, пока не женился — считаешься маленьким». А я не женилась, а вышла замуж. Значит, я пока ещё маленькая. Имею право не думать об этом, — отшучивалась я. Но перспектива того, что когда-то этот момент настанет, мне претит. Чем дольше я смотрю на человека, сидящего напротив меня, тем отчётливее понимаю, что ему это тоже в хуй не упёрлось. Невольно напрашивается вопрос. А мама меня зачала по любви или нет? Кажется, я знаю ответ на свой вопрос, но почему она тогда так хорошо относится ко мне и брату? Честно, если бы у меня при таких обстоятельствах появился ребёнок, я бы его возненавидела. Я сама ещё ребёнок, куда мне заводить своего. К сожалению, иногда даже у детей есть взрослые обязанности. Чья фраза — не помню, но сразу всплыла в голове. Фейерверки за окном стихли. Фонарь долголетия всё горел. Хотелось бы мне сейчас пофилософствовать с кем-нибудь. Я, конечно, могу спросить что-нибудь у Гао Цзиня, но ответа, который меня устроит, всё равно не последует. Он скажет что-то «правильное» или просто промолчит. Как сейчас. С ним на душевные разговоры можно не надеяться. Вот бы сейчас сюда моего мальчика и с ним поговорить. Интересно, как он сейчас? Как отпраздновал? Хочу встретиться с ним вживую ещё раз, это очень освежает. Сейчас как раз бы не помешало. Я задула свечу долголетия, потому что люблю спать в темноте. Гао Цзинь взял огниво, лежащее на прикроватном столике, и поджёг её. Сделал это специально настолько медленно, чтобы не выглядеть поспешным. Я снова её задула. Он снова поджёг. Я опять задула. Эта ситуация приобретает уже какой-то комичный оттенок, но, похоже, комичный он только для меня; супруг не разделял моего чувства юмора. Да что уж там, он никакого не разделял. Мне кажется, мы могли бы хоть всю ночь только этим и заниматься, но удовольствие весьма сомнительное. Так что я просто накрыла лицо подушкой, отвернувшись. Спиной я чувствовала, как он сидит рядом — неподвижно, прямо, с идеально ровной спиной. Он не решается зажечь свечу снова. И не решается оставить её погасшей. Долг хорошего мужа требует угождать жене — но ритуал велит сохранять свечу горящей. И он, конечно, не знает, что делать, потому что для него и то и другое — просто строчки в уставе. Он не может расставить приоритеты, что важнее, ведь для него обе истины священны, обеих нужно придерживаться. Он старается быть идеальным во всех аспектах. Старается быть хорошим мужем не потому, что ему не плевать на меня, а потому что так надо. Интересно, есть ли в его трактатах пункт о том, как поступать, если жена накрыла голову подушкой и демонстративно игнорирует супруга? Уверена, что нет. Поэтому он, наверное, так и просидит до утра.