Принцесса без короны, мальчик без будущего

***

Во дворце царит гнетущая тоска. Муж не заговаривает со мной лишний раз. Чжун Ли почти перестал попадаться на глаза. С родителями мне не о чем разговаривать, а Мэй Няньцин, хоть и остается моим верным посредником, не может скрасить моего одиночества. Он не задерживается во дворце надолго, и даже если бы я хотела опять послушать его многочасовые лекции о долге, у меня бы не получилось. Ведь у него дела в монастыре, принц. Мне было ужасно скучно. Тем, кто разделяет это чувство, неожиданно оказался Ци Жун.

Он влетел в покои и, запрыгнув на подоконник, закинул ногу на ногу, крутя в руках зелёное яблоко. Я отложила вышивку, которую даже не начинала. Спросила первое, что в голову пришло, чтобы не молчать: — Чем занимался, Ци Жун? — Да так, мимо проходил, скучно, — он зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот. — А где этот? Опять слоняется непонятно где? — на его лице появилось знакомое выражение: брови нахмурились к переносице. Оно у него всегда было такое при упоминании Гао Цзиня. Он явно ему очень не нравился, и он ясно дал это понять ещё на свадьбе. Да ему вообще мало кто нравился, если быть честной, ну кроме его венценосного брата, конечно же. — Оно и к лучшему, — я раздражённо выдохнула. Эти покои считались нашими общими с супругом, но на деле он бывал здесь крайне редко. Если у него была возможность не приходить, он всегда ею пользовался. А свободное время он обычно проводил в саду, в одиночестве. Мне кажется, он начал меня избегать. И это меня подкосило. С какой стати? Я вообще-то сама не в восторге от этого брака. Но позвольте! Это я должна его избегать, а не наоборот! Это он странный, это он меня не понимает, это меня выдали замуж поневоле! Кто он тут вообще такой, чтобы мною пренебрегать? — Да-Цзе, почему ты так из-за него киснешь? Тебе не всё равно на этого павлина напыщенного? — На кого, кого? — Павлина ощипанного. Я усмехнулась, но опять быстро потускнела, вспомнив, в каких обстоятельствах нахожусь. — Да не в нём дело, — я отмахнулась, чувствуя, как раздражение сменяется привычной тоской. — Просто скучно до смерти. Поговорить не с кем даже. Вспоминала я о том, с кем можно было поговорить когда-то. Точнее, я и не забывала — просто не решалась поднимать эту тему. Разговор на балконе всплывал в памяти очень часто. Хоть я тогда была под шофе, и возможно, не вспомню отдельных фраз, но общее впечатление я не в силах забыть. После этого я ни с кем больше и не говорила так по душам. Знаете, есть такие темы, о которых не стоит говорить с Ци Жуном. Я это знаю. Но когда ты месяцами варишься в собственном одиночестве, любой собеседник кажется подарком судьбы. Даже такой, как мой взбалмошный братец. — Слушай, — начала я невзначай, — А помнишь того мальчика с моей свадьбы, Му Цина? Ну, который нашего венценосного брата сопровождал? — Это ещё кто? Я только пса Фэн Синя знаю, — с нескрываемым презрением фыркнул Ци Жун, жуя яблоко. — Стала бы я тебе сейчас про Фэн Синя говорить. Я с детства его знаю. А с этим только в день свадьбы познакомилась. Он худенький такой, кожа бледная, глаза чёрные как угли. Очень серьёзный. Припоминаешь? — А-а-а, этот нищий ободранец? Ты чего, сестрица, о нём вспоминаешь? «Нищий ободранец». Умеет он одним словом перечеркнуть человека. Интересно, а какими словами Жун-эр описал бы меня, не будь я его сестрой? Наверное, тоже пару ласковых нашёл бы. — Во-первых, он вовсе не нищий и не оборванец. Одет опрятно, говорит складно. Мы с ним тогда на балконе проболтали кучу времени, очень интересный мальчик. Он ученик советника, умный не по годам, - приподняв подбородок, с гордостью заявила я. Я была горда мальчиком, и мне было необходимо похвастаться. У меня было чувство, что в том, что он такой способный, есть и моя заслуга. — Умный не по годам? — перебил меня Ци Жун, рассмеявшись. — Да он, поди, просто трясётся от страха, вот и молчит, как рыба, а ты уже надумала себе невесть что. Да он из себя ничего не представляет! Ци Жун, замахнувшись, швырнул огрызок куда-то в окно. — Видел я его! Смотреть на него жутко — рожа как поганка бледная, губы синие, как у утопленника, который неделю в проруби просидел. Нищенка, живший зимой на улице, если его подберут, спася от голодной смерти, и то будет здоровее выглядеть! И ты с ним говорила? О чём с ним можно говорить? О том, как мышей дохлых правильно ловить и съесть так, чтобы бешенство не подхватить? Я слушала и поражалась фантазии братца. С таким талантом к словесным изворотам ему бы стихи писать, а не людей грязью поливать. Но, увы, имеем что есть. Он тем временем и не думал затыкаться: — Пф, такой же убогий, как и его наставник. Этот советник-старикашка только и умеет, что брови хмурить да указывать, а этот, его птенец, и подавно никто. Таскается за принцем как псина, да ещё и с рожей, как на похоронах. Тощая дворняжка, которая возомнила себя сторожевой собакой с голодухи. Уверен, его только из жалости и взяли. Откуда в нём столько яда? И что за пристрастие называть всех псинами? Он вообще всех разделяет на «свой или чужой»? Тот, кто не принадлежит нашей семье, — сразу пёс, нищий, убогий. Удобно, наверное, так жить: разделил мир на белое и чёрное и горя не знаешь. — Прекрати. Он дал мне очень дельный совет, и в нём чувствуется стержень, сила воли. Чувствую, из него что-нибудь выйдет. — «Стержень, сила воли». Да это всё от голода и холода! У них, у нищих, только это и остаётся. А ведь в его словах что-то есть. Только выводы мы делаем разные. В одно окно смотрели двое — и каждый увидел своё. Для Ци Жуна голод и холод — это унижение. Для меня — то, что закаляет. Если человек выжил там, где другие сдаются, то это показатель его силы, а не слабости. В одно окно смотрели двое. — Ци Жун! — повысила я голос, перебив. — Он хотя бы целеустремлённый. И обетов своих придерживается. Не то что некоторые, которые только и умеют, что орать на весь двор да слугам руки ломать. Ци Жун на мгновение опешил от моей резкости, но быстро пришёл в себя. Он надул губы и, отвернувшись, начал теребить кисточку на своём поясе. — Ну и пожалуйста. Думай о ком хочешь, — буркнул он себе под нос. Надо же, как ловко он обиделся. Сам только что смешал мальчика грязью, а теперь я виновата. Ладно, пусть дуется, может, до него когда-нибудь дойдёт, что не весь мир вертиться вокруг него.

***

В скором времени даже такие своеобразные разговоры стали мне недоступны. Ци Жуна сослали в другое крыло думать над своим поведением. Я даже не помню за что: он столько всего сделал, что я уже не помню, за что именно. Ему скучно, и, в отличие от меня, Жун-эру терять нечего, он отрывается на всех по полной. В какой-то мере даже завидую ему. До сих пор не понимаю, зачем отец каждый раз наказывает его именно так. Разве не видно, что Ци Жун никакой морали из этого не выносит? Он никак не меняется, ему всё равно. У меня такое чувство возникает, как будто бы он после этого, наоборот, всё всем назло делает! Так или иначе, ближайшие месяцы я с ним не увижусь. Может быть, я и хотела что-нибудь вытворить, чтобы развеять тоску, но уговор с советником связывал меня по рукам и ногам. Мэй Няньцин был связующим звеном, и кроме него некому. Я не хочу лишаться своей единственной отрады. Моей отрадой стал Му Цин. Этот мальчик хоть как-то разбавлял череду однообразных дней. «Интересно, а что он сейчас делает? Сидит над своими свитками, зубрит трактаты? Или, может быть, помогает принцу с чем-нибудь? Наверное, устаёт, бедный. Такой молодой, а столько обязанностей — одновременно и учится, и работает. Хорошо бы как-нибудь опять послать ему что-то… гостинец какой или записку. Пусть знает, что я помню о нём. И сам не смеет меня забывать». Я передавала посылки Му Цину, отправляя чжимацю с разными начинками, прося поваров каждый раз придумать что-нибудь новое. Он не писал ответов на письма. Но когда Се Лянь в первый раз после свадьбы приехал навестить матушку, Му Цин сам подошёл ко мне и кротко поблагодарил. В последующие разы был совсем немногословен. В первую нашу встречу мы так славно поговорили, а теперь — ни в какую. Но я каждый раз придумывала новые способы завязать разговор. Я ловила моменты, когда он оставался один, и тут же подходила с какой-нибудь просьбой. Однажды я попросила его помочь мне донести коробку с безделушками. Он помог. В другой раз — найти якобы случайно упавшую серьгу. Он нашёл. Потом — подать руку, чтобы спуститься с крыльца, хотя я прекрасно умела спускаться сама. Ещё бы. Когда узнавала, что он приехал, я на бегу одним прыжком перемахивала через это крыльцо, не замечая ступенек. И знаете что? Он ни разу, ни разу мне не отказал! Какой внимательный молодой человек, правда? Видимо, моё обаяние действует безотказно. Я, наверное, обладаю удивительным даром убеждения. Или просто люди чувствуют мою искреннюю к ним расположенность и не могут устоять. Наверное, я всё-таки ему симпатична как милостивая госпожа, раз он так старается для меня. Я каждый раз ждала его приезда, он приезжал редко. И каждый раз это был тот самый глоток свежего воздуха, который был мне нужен. Представьте, что вы долго-долго сидите в тёмной комнате. Вы уже привыкли к темноте и даже не помните, как выглядит солнечный свет. Темнота стала для вас нормой. И вдруг кто-то приоткрывает дверь. Всего на мгновение. В комнату врывается полоса яркого, слепящего света. А потом дверь снова закрывается, оставляя тебя в темноте. И теперь вы больше не сможете жить в темноте, зная, что существует свет. Вы будете ждать, когда дверь приоткроется опять, чтобы снова увидеть свет. Так и прошло два года. Ци Жуна стабильно раз в полгода наказывали, а он стабильно продолжал выкидывать то, что ему свойственно. Ничего не меняется, как обычно. Присутствие Гао Цзиня во дворце действовало ему на нервы. Ци Жун привык, что его боятся, что каждое его слово ловят на лету. Он начал публично передразнивать павлина, надеясь задеть. Но Гао Цзиню что в лоб, что по лбу. Тот в силу своей природной «недалёкости» просто не понимал, что над ним насмехаются. Для него Ци Жун был просто назойливой мошкой, жужжащей под ухом, которую он старался не замечать. И эта мошка (Ци Жун) зверела от такого пренебрежения. Гао Цзинь не замечал или не понимал, что над ним откровенно измываются порой. Над ним смеются, а он стоит с идеально прямой спиной, с совершенно невозмутимым выражением лица, которое в такой ситуации кажется неуместны и глупым. Глядя на него в такие моменты, я испытывала неловкость, но при этом во мне просыпалась жалость к нему. Естественно, особенности в поведении моего муженька заметил не только младший братец. Приближённые слуги давно переглядывались за его спиной. А во дворце, как известно, сплетни разносятся быстрее чумы. И вот уже все судачат: кто-то считает его эталоном интеллигенции, а кто-то — недалёким и бесхребетным. Но жалость моя к нему прошла быстро. Не потому что я злая. А потому что жалеть того, кто сам себя не защищает, — дело неблагодарное. Жалеть пустоту бессмысленно. А в нём, кажется, действительно пусто. Потому и не защищается — нечего защищать и нечем. За эти два года Ци Жун «учил жизни» моего благоверного столько раз, что я перестала считать. Все они слились в один бесконечный спектакль с одними и теми же действующими лицами, за которым каждый раз наблюдали придворные. Конечно, это ведь почва для новых обсуждений, а чем ещё им заниматься? Не своей работой ведь. Очередное представление ничем особым бы не запомнилось, если бы его свидетелем случайно не стал император. Нетрудно догадаться, что Ци Жуна опять наказали. Но тут уже все поняли, что это не действует, поэтому на наказания плевать стало уже не только Ци Жуну, но и всем остальным. Формальность, чтобы создавать ощущение того, что он не остаётся совершенно безнаказанным за свои действия. Было бы у меня так же, я бы тоже выросла такой избалованной.

***

По прошествию времени даже встречи с Му Цином, которых я так ждала, стали чем-то обыденным. Не колыхали во мне столь сильных чувств, как раньше, не вызывали трепета. Мир снова поблек, всё стало серым и унылым. Интерес остыл. Мне не хватало наших редких встреч, хотелось чего-то большего. И это «большее» появилось на горизонте. В этом году на праздник середины осени будет проходить шествие на улице Шэньу. Для государства это событие огромной важности, и проводится оно нечасто — иначе казна бы просто разорилась. Подготовка к такому масштабному мероприятию требует уйму времени, сил и денег. Я была на шествии только раз, в детстве, и помню, как оно меня восхитило. Тогда я даже загорелась желанием обучаться фехтованию, чтобы так же красиво сражаться. Но мне объяснили, что я девочка, а девочкам такое не положено. Впрочем, большой потери я не понесла — желание всё равно быстро угасло. У меня всегда так: быстро чем-то загораюсь и так же быстро остываю. Когда началась подготовка к этому грандиозному мероприятию, принц, а вместе с ним и его немногочисленная свита в лице слуги и телохранителя, совсем перестали приезжать из-за нехватки времени. Мама очень печалилась оттого, что родное дитя её не навещает. Она пыталась найти утешение в общении с Ци Жуном и невольно потакала ему во всём, что только портило его и без того скверный характер. На день рождения он слёзно просил у моей матушки повозку, и ему её подарили. Это учитывая, что он всё ещё находился под «строгим наказанием». Меня мама тоже иногда подзывала к себе, обнимала, целовала — я не сопротивлялась, но ничего не чувствовала. Совершенно. Она пыталась заводить со мной разговоры, но после свадьбы наши отношения разладились окончательно. Ци Жун будет присутствовать на шествии. Нет, его наказание к тому времени не закончится. Просто он устроил очередную истерику: «Как вы смеете не пустить меня посмотреть на моего венценосного двоюродного брата?! Вы не имеете права! У меня недавно был день рождения, я требую увидеть брата!» Ну конечно, кто ж ему откажет? Он ведь всё-таки князь Сяоцзин. Я же стремилась попасть на праздник не из-за Се Ляня. Во-первых, что-то новое, помимо дворцовых стен. А во-вторых, советник, при всём своём нежелании как-либо упоминать Му Цина в наших редких разговорах, недавно донёс мне, что мой милый мальчик будет играть роль демона на шествии. Ещё он сказал, что Се Лянь будет исполнять роль воина, радующего богов, но это уже не так важно. Как же я жду этого дня!

***

До меня вдруг как гром среди ясного неба дошёл слух о том, что оказывается, советник теперь не уверен в кандидате, которого выбрал в пару сражаться с принцем. Я насторожилась. Когда он приехал обсудить государственные дела с моим отцом, при первой выдавшейся возможности я выловила его в коридоре, делая вид, что просто прохожу мимо. — Советник, я тут слышала, вы хотите снять Му Цина с роли демона? — спросила я будто мимоходом. — Это правда? Мэй Няньцин медленно повернул ко мне голову. Его брови чуть приподнялись — то ли от удивления, что слухи так быстро разлетелись, то ли от чего-то ещё, чего я не могла уловить. — Да, правда, — ответил он бесстрастным тоном, глядя куда-то поверх меня. Он выдерживал паузу ровно столько, чтобы я начала нервничать. Я и начала. Но вида не подала. — Не надо его заменять, — отрезала я. — Он справится. Я за него ручаюсь. Советник скрестил руки на груди, склонил голову набок. И медленно начал размеренным голосом: — Так уверены в нём? — спросил он с нажимом. — А если вдруг что-то пойдёт не так? Вы правда будете готовы взять ответственность? — Да, — не раздумывая ответила я. В глазах советника мелькнуло что-то странное — то ли усталость, то ли сдержанное веселье. — Что ж, — проговорил он после долгой паузы. — Тогда, видимо, вопрос исчерпан. И пошёл дальше. А я осталась стоять, довольная собой. Ручаюсь — и всё тут. Чего тут думать.