Последнее задание

      День начинается с затекших конечностей. Всех сразу.       Шею вывернуло, локти заломило, по левой руке бегут стайки мурашек наперегонки — бесит. Бакуго просыпается, когда часы неприлично показывают три. Бакуго им в ответ показывает ментальный средний палец и, прилагая титанические усилия, переворачивается на спину. Вытягивается, растягивается, пальцами ног пытается прохрустеться — не получается.       А почему не получается? А потому что он, придурок, даже ботинки не снял перед сном. Ну это надо же быть таким идиотом!       Бакуго вставать не хочет. Бакуго, если встанет, придется разбираться с последствиями собственной слабости. Это же сколько грязи он нанес, матерь божья! И даже поорать не на кого, сам молодец, сам постарался. На сто двадцать из ста выложился.       Поэтому Кацуки поднимается только минут через …дцать. Обводит взглядом грязный диван, тянет губами, и засохшая корка крови сыплется вниз. Бакуго чертыхается ей вслед и подзатыльников себе раздает, не скупясь. Белый ковер под ногами придется сжигать вместе с диваном. Кажется, сегодняшний выходной он проведет в мебельном. Или нет. Может, хрен с ним, с ковром этим?       А с диваном? С диваном ты, Кацуки, что делать будешь? На нем ведь как будто бойня не на жизнь, а на смерть произошла. И он ведь тоже, ну, белый. Был. Что за тяга к светлому интерьеру вообще в нем проснулась? Следующий надо брать черный.       В следующий раз надо мозгами думать, Кацуки, а не с утра на стенку лезть.       Проблема в том, что кроме мозгов Кацуки редко думал чем-либо иным.       Бакуго вспоминает о стенке и тихо хмыкает. Двумордый все еще умеет удивлять. Интересно, он прямо специально старается? План там пишет, сценарии? Тц. Да, здрасьте-забор покрасьте. Это же Двумордый. У него что ни шаг, то «Шото познает мир». И как он вообще в том же квартале оказался?       Да без разницы. Так ли это, в самом деле, важно?       Бакуго думает о том, что думать не о чем. Что в голове светло и просторно. И тараканы все порядочные, при галстучках, каждый в своем углу сидит и не рыпается, чинно лапки сложив. Предатели. Как будто не они вчера дискотеку устроили и по потолку бегали, довели Бакуго до ручки и сложили полномочия. Лучше бы их вообще не было, конечно, но кто без косяков?       Бакуго вот косячит. Ну, да, косячит, и что? Зато косяки свои признает, иногда даже вслух. Нет, он, безусловно, во многих вещах хорош настолько, насколько всем остальным надо заново родиться, чтобы его превзойти. Он себе цену, знаете ли, знает. И нулей в ней немерено. Лемиллион, отойди и подвинься. Однако…       Однако.       Вот прямо в идеальных людей Кацуки не верит. А если бы встретил таковых, то помер бы со скуки.       Но скучать ему не дают и те неидеальные, что вокруг него вертятся. Кацуки еще с дивана (да оставьте его уже в покое) встать не успел, как телефон зашелся в судорожном приступе.       «хэй бро»       «хэй бро бро бро»       «у тебя же сегодня выходной, да? (￢‿￢)»       «мы с Миной хотели прогуляться вечером, давай с нами»       «ну ты пиши крч как проспишься»       Бакуго на сообщения эти смотрит, и бровь дергается гладильной доской в приступе эпилепсии. Манера Дерьмоволосого писать отдельное сообщение на каждую запятую — специально для Кацуки, между прочим, разработанная. Знает же, Бунтарь недоделанный, что Бакуго легко проигнорирует одно сообщение и неделю деланно замечать не будет. А сто двадцать пять подряд проигнорировать сложно, вот Киришима и изводит его маньяком. Бакуго если через пять минут не ответит, это чудовище еще и позвонит. Ну чтобы на всякий случай. Мало ли.       Кацуки тихо фыркает и открывает мессенджер. Менеджер просит в агентство заехать, бумажки подписать, туда-сюда. Бакуго, впрочем, и так собирался заскочить. В общем чате класса Изуку с Иидой фонтанируют идеями, где им, блять, Новый год справлять. До Нового года еще три месяца, но надо ж заранее все решить, надо же подготовиться к отважной миссии, распланировать. Идиоты. В дурке он с ними Новый год встречать будет такими темпами. Поэтому сообщения не читает, закрывает чат быстрее, чем «Пикачу печатает сообщение…» — допечатает и вбросит то, от чего у Кацуки потом волосы на неприличном месте дыбом встанут. Но это потом. Это не сейчас.       Бакуго отбрасывает телефон нафиг, оставляя несколько диалогов непрочитанными. Потирает запястья и жмурится в удовольствии, когда косточки хрустят. А потом резко глаза открывает и рот распахивает.       Не понял. Прикола. Как бы.       Кацуки встает с дивана и идет к двери. Оглядывает комнату у порога, но ничего не замечает. Он же вчера никуда больше не заходил? Грязные следы ведут от двери до дивана, ни влево-ни вправо. В гэнкане пусто, только галерея кроссовок стоит и гордо пылится. Тогда где, мать его, блядские наручи?       Бакуго предпринимает попытки соображать. Попытки проваливаются. Хочется даже заглянуть под диван, но Бакуго вовремя себя одергивает: каким волшебным образом его огромные гранато-наручи поместились бы под диван и в каком бреду он бы их туда ночью запихивал?       Возможно, именно в том, в котором их вчера в засранном переулке оставил. Ну не ублюдок он после этого, а? Что за рассеянность непростительная! Бакуго, ты сам не свой. Ты сам не себя не похож.       Кацуки голову к потолку задирает и стонет. Руками лицо накрывает, собственный стон заглушая. Скидывает, наконец-то, ботинки и шлепает обратно к дивану, чтобы телефон подобрать и сделать две важные вещи: Киришиму послать, а Половинчатому сообщение отправить. Вдруг он так, ну, это. Наручи его заметил вчера.       Сомневается, правда, виснет немного, телефон пальцами крутит. Стыдно как-то. Свои же наручи проебать, тоже мне герой номер пять. Еще и у Половинчатого спрашивать, что да как. А потом думает: ну, с кем не бывает? Бакуго же косячит? Косячит. А перед Половинчатым как будто не так уж и стыдно. Чего они вместе только не проходили. Двумордый вот точно последний, кто над Кацуки смеяться будет. Правда же? Правда (наверное). А если засмеется, так Кацуки ему улыбку навсегда на разноцветной роже оставит, делов-то.       Бакуго активирует телефон и тыкает в мессенджер. И видит:        «Твои наручи у меня, ты их в переулке забыл.»       Палец над экраном так и застывает. Бакуго губу прикусывает, плюется сразу и чертыхается — она же разбита, черт возьми. Саднит. Так ему и надо, конечно же, за собственную тупость.       И че ему теперь делать? В спасибо рассыпаться? Деку вот так бы и сделал. Еще бы и смайликами каждый кандзи приправил. Но он же не Деку. Он же не какая-то там размазня.       «Часа через два заеду. Ты в агентстве?» — печатает, наконец-то, Кацуки и понимает: выходного у него не будет. И диван он сегодня новый тоже не купит.       «Да»       Пиз… славненько. Пора собираться. Бакуго сам себе кивает, телефон снова отбрасывает, даже из гостиной выходит и сразу в ванную на второй этаж направляется. Чтобы снять с себя костюм пыльный, грязный, отвратительный. Но с громогласным матом и топотом обратно возвращается. Снова телефон берет, Киришиме звонит и орет на него, что нехер ему делать с ним и его розовой за ручку ходить третьим лишним, совсем мозги уже окоченели, Дерьмоволосый, ну? И не такси он им, и вообще в жопу иди, увидимся-пока-сдохни.       Кацуки, может, после того как наручи заберет и в своем агентстве бумажки подпишет, заскочит к ним с Енотовой поздороваться. Обидятся же. Ему на это, конечно, плевать, как до лампочки, но все-таки. Сопли им потом вытирать, что ли?       И наконец-то в душ идет. Смывает с себя и день прошлый со всеми его бабками и детьми лупоглазыми. И ночь с ее тупорылыми нервными срывами и грязью асфальта — неудобного вообще-то. И то, как домой пришел, и мертвым грузом рухнул, и собственную мебель испортил. Все смывает. Как будто и не было ничего.       Одно остается. Одно почему-то никак не смывается, сколько кожу ни три щеткой, сколько ни мыль ее, вредную.       «Что может нравиться тебе, Бакуго?»       Половинчатый все никак не смывается. Под кожу, зараза эдакая, лезет. Не вытравить. У Бакуго под этой кожей скоро места для самого себя не останется, а они все лезут к нему и лезут наперегонки.       Жалкие, черт возьми, лузеры.       Кацуки с зеркала испарину стирает и смотрит на себя, прямо в алые глазенки смотрит, не отворачивается: ему много чего нравится. Бакуго просто… об этом не думает.       

***

      У Двумордого бровь разбита, а на носу пластырь. Смешной. Не пластырь смешной, а Двумордый с пластырем смешной. Бакуго думает, лучше бы он его не клеил, а потом вспоминает, что без него нос как будто в джеме вымазанный. И становится еще смешнее.       Наручи он свои забирает, в багажник забрасывает и пинок себе очередной отвешивает. Половинчатый на патруль уходит и как раз к машине вынес, ну какой все-таки порядочный, какой правильный, весь из себя. Кацуки ничего не говорит, но на заклеенный нос хмыкает. Двумордый на него смотрит внимательно, прямо буравит. Если бы мог, то, наверное, рентгеном бы прошелся, так выискивает что-то на лице Бакуго. Что Кацуки, ну, не выдерживает.       — Да нормально все, хватит зыркать, — фыркает он. О багажник, куда наручи скинул, облокотившись, стоит. — Сам чего? — небрежно бросает он, руки на груди складывает и асфальтную крошку под кроссовками рассматривает. Неинтересная. Такая же, как и везде.       — Нормально, — буднично бросает ему Половинчатый. — Тебе Мидория писал, что сегодня занят?       — А как же, — ухмыляется Бакуго и взгляд к Тодороки возвращает, да кавычки пальцами в воздухе разыгрывает. — «Дети» у него. Видимо, в процессе производства на заводе «Очако Инк».       И Тодороки усмехается в ответ.       — Не завидуй, Бакуго.       — Че? Ты в своем уме, Двумордый?       — В своем. За друга нужно радоваться.       — Я, блять, радуюсь. Если бы не я, он бы еще десять лет тупил.       — О, так ты сводник? — приподнимая уголки губ, издевается Половинчатый.       — Ты щас допиздишься, я тебе наваляю в продолжение вечера.       — Мм. Кстати, о продолжении вечера, — Тодороки угрозы мимо ушей пропускает. — Есть тут одна заброшка на окраине, осталась после войны. Вроде бы как городской комитет пока не придумал, что с ней делать. И не особо торопятся, потому что бюджет на проект еще не выделили.       — И? — настороженно тянет Бакуго, наклоняя голову. А вот че опять в разноцветной голове за буйство идей, Кацуки представить боится. Ну, не боится, но нахрен оно ему не упало.       — И, там можно спарринговаться. С причудами, — как бы между прочим добавляет Половинчатый и ввинчивается разноцветными зеньками. Прямо в Кацуки.       О.       О-о.       Кацуки с пару секунд виснет, как старый компьютер, мозг пищит и перезагружается. Наверное, у него даже глаз дергается — не уверен.       — Тебе че, вчерашнего мало?       — Я думал, тебе точно мало.       — И че, в армию спасения записался?       — А тебя все-таки спасать надо? Я так и думал, — Тодороки невинно вбрасывает и голову разноцветную к плечу клонит.       — С хрена ли ты так много думаешь, Двумордый? — зло фыркает Кацуки. — Кончай это дело, не твое оно. Иначе спасать тебя придется.       Половинчатый губы поджимает, впалые (когда они впалыми то стали?) щеки надувает и отдаленно, очень отдаленно напоминает Тодороки, который много лет назад вот с таким же видом собирался папашке пиздюлей ментальных всыпать. Кацуки от этого зрелища почему-то снова смешно, даже злиться перестает. Его сегодня что-то на хи-хи-ха-ха пробирает на ровном месте. То от пластыря. То от щек. Дожили.       — Как хочешь, — однако без эмоций кидает Тодороки и коротко кивает ему. — Увидимся.       Разворачивается и уходит. Монолитно так, стремительно, далеко.       Кацуки ему в след моргает и фыркает. Это что сейчас было? Половинчатый психанул без психов? Обидку кинул? Или нет?       Да что за срань, господи ты боже мой, прости. А, знаете, что? Сам виноват. Нечего к Кацуки в душу лезть своими глазами разноцветными. Самый умный что ли? Его туда не звали, никого не звали. Вот и нахрен все пошли, да пошустрее. Тоже мне, удумал, блин, спарринги на заброшках предлагать. Напряжение сбросить? А дальше что предложит? Дрочку совместную?       Так, стоп. Сто-о-оп.       Это сейчас откуда вообще вылезло? Это что за нахрен?       Притормозите.       Кацуки головой трясет, от багажника отталкивается и в салон заваливается. Моргает, жмурится, дергается. Пытается понять, кто из них с ума сошел, но ответ ему заранее не нравится.       И все же. Зачем Половинчатому спарринги (не дрочка!) сдались? Он что, тоже?       Да нет же. Не похоже по нему, что киснет. Что по выходам за пределы где-то там глубоко в пятках скучает. У него же эти, тарелки. Хобби. Заземляется. Он же каждый день на камеры журналюг с улыбочкой душевнобольного попадает, он же жизни радуется. Так нафига ему?       Чтобы адреналин выбросить? Чтобы старое-былое вспомнить? Костями потрясти, причуды выгулять на Плюс Ультра максимум?       А вдруг — да? Вдруг именно так и есть. И в том-то и смысл. Потому и зовет. Потому что располовиненными мозгами внезапно докопался и понял, чего Кацуки не хватает. Насколько ему этого хочется. Чтобы не сдерживаться. Чтобы на всю катушку разыграться.       Кацуки такой ход событий не нравится. Он им что — открытая книга? А ну-ка кыш, заколебали, достали своей проницательностью! Умные какие все стали, ну просто обалдеть. Кацуки как-то забывает, что докопался до него с заброшками один только Тодороки. А все потому что один Тодороки бесит за семерых.       Меньше надо в чужую грудь тупой бошкой утыкаться, Кацуки. Меньше надо настолько очевидным быть, знаешь ли.       Блядство, гадство, непотребство, полный звездец.       Какой же ты, Кацуки, дурак непроходимый. А еще всех вокруг тупыми зовешь.       И какого лешего Половинчатый вообще в его мозгах что-то забыл? Почему ему, в целом, не все равно, где и что у Кацуки чешется да болит?       А ничего у Кацуки не чешется и не болит. Все, отставить, затрахали.       Бакуго машину заводит и утробное урчание мотора его в себя приводит. В дороге некогда о фибрах души размышлять. Ни своей, ни Половинчатой. Это он как-нибудь потом сообразит.       (Не соображает.)       Вместо этого в агентство едет и старается не орать через слово. Правда старается, ну и что, что не получается? Подписывает все, что подписать надо. Ага, да, че? Снова интервью? Он же уже говорил, что никакие интервью давать не хочет. Ну неужели с первого раза не понятно? А, их трое будет, все вместе? Так с этого надо было начинать.       В агентстве все спокойно. Кацуки бегло заявки на роль помощников просматривает и все отклоняет. Ему эти стерильные ребятки надоели еще с самой первой анкеты. Надо это дело пока сворачивать, не до того. Где-то с час он в агентстве проводит, а потом Киришиме звонит и спрашивает, чего они там от него с Енотоглазовой хотели. И едет к ним через полгорода на свою голову, ну, честное слово, Кацуки — делать тебе нечего?       У Киришимы вместо глаз — два сердечка, и он их с Ашидо, как приклеенный, отвести не может. Он с Розовой теперь на заднем сидении сидит, не отлазит, и Кацуки себя — ну, шофером личным, не иначе — чувствует. Они какое-то время катаются по Мусутафу, уже даже маршрут привычный есть. У Бакуго от осознания этого факта глаз снова дергается, но недолго. И пока Ашидо с заднего сидения лопочет о том, что Урарака теперь почти всегда красная от смущеннения ходит, что Джиро недавно снова рассказывала, как Денки печенькой ломается, и вообще она подозревает, что у Хагакурэ и Аоямы ну точно что-то есть (блять, агентство совместное, не?), Бакуго не замечает, как расслабляется. Как сам по себе на спинку кресла откидывается и одной рукой ведет. Как слушать вдруг Енотоглазую перестает, и, за дорогой наблюдая, думает о…       Ну, думает, короче.       Что занятно у них все получается как-то. Кто-то по парочкам расходится, кто-то парочками на заброшки целится. Оксюморон прямо. Ни дать, ни взять.       А с другой стороны, ну, каждому же свое, верно? Кацуки вот вообще не про отношения. Он, когда об этом даже мимоходом думает, ему же представить кого-то рядом непостижимо становится. У него времени на себя-то нет, а тут придется еще кому-то его в довесок посвящать. Где же его взять-то, время это?       Да и хрен с ним, с временем. Бакуго дать другому человеку больше нечего. Киришима вон — всего себя, всю любовь, за сто лет накопленную, алой ленточкой перевязанной преподносит. И, надо же, про него — Бакуго — не забывает. Да, реже в зал теперь вместе ходят. Но звонит, пишет, зовет. А Бакуго так не сможет. Он же попросту сразу сломается, растеряется, заблудится и сдохнет. Отношения — это же серьезно.       Ну их нахрен, эти ваши отношения, вот серьезно.       Изуку вон с пятнадцати лет рожал в себе решимость. Не Бакуго его обвинять, конечно, им не до того было, понятно. Но разродился же. Важный стал, самостоятельный. Чай, не сегодня-завтра (ну лет еще через пять, ага) свадьбу сыграют. Интересно, он шафером его позовет или Половинчатого? А, может, Всемогущего? Да, скорее всего его.       Поторопился бы ты, Изуку. Это они молодые, а Всемогущий скоро с палочкой ходить будет. Глядишь, до алтаря не дойдет.       Бакуго, конечно, уносит куда-то не туда, но он почему-то не тормозит.       Всемогущий, если не дойдет, так они его донесут. Всем классом сразу, и поставят рядом с задротом, чтобы на пару ревели. Кацуки почти ржет, представив эту картину. Он почему-то не сомневается, что именно так все и будет. Что гиперактивная Пинки букет вот прямо обязательно поймает и на шее у Киришимы повиснет. А Дерьмоволосый от счастья схлопнется и на следующий же день пойдет свою свадьбу планировать. И вот тут уже Бакуго от роли шафера никак не отвертеться (он не станет). Бакуго прямо видит, как сопливые девчонки реветь в три ручья будут и Булколицую тискать. Как чертов Очкарик тост на два часа задвинет такой, что их всех порвет и сломает — растрогает. Кацуки даже подозревает, что и его растрогает. Хоть немного. Хоть чуть-чуть. Не робот же он, в конце концов.       А Половинчатый будет… а что Половинчатый?       Вот тут Бакуго тормозит.       Тарелки в подарок преподнесет? Может быть. Удивится, что церемония в западном стиле? Ну так свою в традиционном сто пудов сделает. Еще всех в кимоно прийти заставит. Ну как заставит. Ультимативно намекнет.       Вот тут Бакуго ломается. Тяжело ему свадьбу Половинчатого представить. Он же, ну, из братства их холостяцкого. Он же номера официантов всяких дома выбрасывает, не встречается ни с кем, себя познает. Ему вот, какого-то хрена, по заброшкам скакать предлагает.       Не, Половинчатому до свадьбы как до Америки раком.       Да блять, Бакуго. Ну не туда, не туда тебя ведет. Хватит. Веди уже машину спокойно.       И он сам не замечает, как останавливается у знакомого ресторана. Кажется, они в начале встречи с Дерьмоволосым и Розовой сюда заскочить поужинать договорились. В чувства он приходит, когда заказ делает, сидя за столиком.       — Бакуго. Ба-ку-го. Земля вызывает Бласти, — перед его носом маячит розовая пятерня.       — Че тебе?       — Ты где витаешь? — усмехается Ашидо. — Ладно, неважно. Все, в общем-то, согласны насчет праздника.       Праздника?       — Какого такого праздника? — недоверчиво тянет Бакуго.       — Как какого? Нового года!       — А че с ним? Еще же три месяца впереди, — безразлично хмыкает Кацуки и к стакану с водой тянется, отпивает.       — А пролетят как один! Поэтому хорошо, что все сейчас решили, и у тебя будем праздновать: как раз подготовимся нормально, — щебечет Пинки, а Кацуки воду проглотить не успевает и фонтаном перед собой ее орошает.       Вот это новости.       Это что еще за новости?       — Ой, — оседает Ашидо. — Ты не читал чат, — не вопрос, а осознание.       Бакуго стакан ставит нарочито медленно, аккуратно. Зажмуривается крепко.       — Бакубро, слушай… — миролюбиво, как тореадор, начинает Киришима, вперед руку выставляя.       Бакубро не слушает.       Глаза разлепляет и с одного на другую несколько мгновений смотрит. Не бро он им больше. Не бро.       — Какого… ебанного… ХРЕНА?!       Орет он так, что в ресторане стекла дрожат, и шум вокруг замолкает, как по щелчку.       — Вы че, ополоумели все?!       Верещит на ультразвуке и утробным рыком сверху прикладывает.       Ашидо моргает, губки поджимает, прячется. Киришима кривится, закусывает, все еще примирительно лапу к нему тянет. А Бакуго по ней тянет врезать так, чтобы Дерьмоволосый поседел на месте.       Чья это идея гениальная была?       Так и орет он вдогонку.       — Денки.       — Денки… — Каминари его друзья незабвенные сдают с потрохами и головы опускают.       Ах ты же ебанный ты Пикачу недоделанный. Тебе пизда.       — Ему пизда, — выносит приговор Бакуго и поднимается со стола. Он прямо сейчас поедет к нему домой, убьет, расчленит, взорвет и над Мусутафу развеет. А потом к каждому с подобным визитом заедет и поздоровается на прощание.       Совсем уже, что ли, все крышей поехали? Какой в жопу Новый год? Куда у него? Как решили? Когда? Он же даже чат не читал, каким боком там без него — хозяина квартиры, на минуточку — все решили? Нихрена себе самостоятельные. Чудеса взрослости на ровном месте. Кацуки их всех за кишки подвесит и на камеру заснимет, а потом в интернет выложит и будет прав.       У него за ребрами клокочет так, что сейчас выскочит. Аж в виски отдает, как же он, матерь божья, зол.       Киришима вслед за ним поднимается и руками на плечи, как смирительной рубашкой, Бакуго успокаивает.       — Братан, спокойно. Остынь, бро. Кац, — говорит прямо, в глаза заглядывает. — Кац, успокойся, ну. Садись обратно. Сейчас обсудим. Все нормально.       И Бакуго долго на него смотрит. Сверлит. Мог бы — испепелил уже. Но, к сожалению, не может.       И поэтому садится. Не сразу, но садится. Знает же, черт, как действовать. За столько лет выучил. Диссертацию по усмирению гнева написать, наверное, может. Прямо отличник.       Кацкает он ему тут.       — Нихера не нормально, Дерьмоволосый, и ты это знаешь, — огрызается Кацуки, и руки друга (бывшего) с себя сбрасывает.       Киришима, выждав с мгновение, кивает. Ждет, пока Бакуго усядется, а затем и сам на стул падает. Кацуки краем глаза замечает, как Ашидо виновато соседним столикам улыбается и головой кланяется в извинениях.       Сами виноваты. Как будто не знали, чем все это кончится.       — Согласен. Некрасиво вышло, что тебя не дождались, — примирительно выдает Киришима. — И все же, бро, послушай. Мне очень жаль, но это самый оптимальный вариант.       — Нихрена тебе не жаль — раз, два — в каком месте он оптимальный? Мой дом вам че, проходной двор?       — Нет. Нет, братан, конечно, нет.       (Конечно, да.)       — Но твоя квартира самая большая. Мы там все спокойно поместимся.       — И че? — злобно шипит Бакуго, не сдаваясь. Ща, разбежались.       — А то, что ты вспомни, как неудобно было у Каминари или Сато? Мы же там на головах друг у друга сидели.       — Меня ебет?       — Братан, ебет, — спокойно кивает Киришима, но выглядит так, будто смертельный диагноз выносит. — Ты же первый орать начнешь. Что сесть негде и бесит все. А тут тебе и идти никуда не надо будет.       Зато, блять, все к нему припрутся, вот же ж счастье!       А Бакуго возьмет и нихрена с ними праздновать ничего не будет. Пусть валят, куда и к кому хотят. Он себе каждый год это говорит, конечно. Есть только две проблемы: Бакуго каждый год послать их хочет и ничего с ними не отмечать, но отмечает. Великая тайна человечества — почему. А еще эти черти теперь к нему хотят податься. И тут третья проблема вылезает.       Что Киришима прав, конечно. Бакуго это признавать не хочется, но и деваться некуда. Сука красноволосая. Знает, куда бить.       — Бакуго, — мямлит Ашидо, возвращая внимание к себе. — Прости, что так вышло, правда. Мы заболтались и не заметили, что ты даже не читал сообщения.       — Конечно, я же, блять, такой незаметный, — фыркает он, пока перед ними тарелки с едой расставляют. Бакуго думает, что, если бы не был за рулем, заказал бы себе двойной виски. Две бутылки, точнее. Плевать даже, что он обычно не пьет. Сегодня бы выпил прямо с горла.       — Мы несколько лет подряд рестики снимали, захотелось посидеть по-домашнему, как раньше, в общежитии, помнишь? — еще бы Бакуго не помнил. — Чтобы не торопиться никуда и спокойно отпраздновать. А тут еще и почти у всех получится собраться! Мы с девочками сами все сделаем, не переживай! С тебя только разрешение на место и помощь с готовкой.       — А не дохера ли вы хотите?       — Но ты же в готовке лучший, — с приторной улыбкой тянет Ашидо. Еще одна сучка, только розовая. Тоже знает, куда бить. Недаром с Дерьмоволосым сошлись, два сапога пара.       — Я во всем лучший, гребанные статисты, черт бы вас всех побрал! — орет он и — как же так вышло —сдается.       Ладно. Ладно, боже, ладно. Их же теперь с места не сдвинуть. Он, если сейчас не согласится, ему же хуже будет. Он этих мерзавцев всех, как облупленных, знает. Иида следом прибежит, а там и Изуку не за горами, ныть все начнут, глотки надрывая — упаси боже.       А еще хуже — и правда сменят локацию на гнездо какого-нибудь Виноградника, и вот это будет уже не круто. Потому что там яблоку упасть негде, не говоря уже про двадцать задниц. Эти же черти, как если чего решат, так хрен потом отступятся.       Никого не напоминает, да, Бакуго? Класс А един, класс А «все как один».       Да и как вы себе представляете по-другому? Они же — однокласснички, чтоб их, — буквально на слабо его берут, видите? Они его тоже, как облупленного, знают. Бакуго, если сейчас откажется, потом весь следующий год ходить будет и крест слабости на себе нести. Ну уж нет. Фигушки. Они Новый год у него так отпразднуют, что на всю жизнь запомнят. Что никогда больше вместе никакой Новый год у Бакуго дома отмечать не захотят.       Кацуки пока еще не понял, хорошо это или плохо. Потом разберется. Первого января, ага.       — Ладно, — буркает он. — Заметано, епта.       Пинки победно вскидывает вверх лапы и визжит так, что Кацуки жмурится. Киришима выдыхает шумно, словно все это время не дышал вообще. А Кацуки что? Кацуки надо успокоительное пить. С завтрашнего дня начинать. Пока пить не начал, ну, в целом.       — Спасибо, Кацуки, ты лучший! — пищит Розовая и посылает ему воздушный поцелуй (Кацуки морщится), а затем машет официанту. Киришима встает, чтобы в уборную отойти. Поплакать, наверное, из-за Кацукиной мужественности.       — И без вас знаю, — фыркает он, и достает телефон. Открывает чат с классом и, не читая 110 непрочитанных, быстренько царапает туда короткое: «СДОХНИТЕ», да сворачивает. Глаза почему-то спотыкаются на диалоге, последнее сообщение в котором в 15:25 и оно: «Да».       А диалог этот с Половинчатым.       А на часах сейчас 19:30. Он через час закончит и засобирается домой. Кацуки это хорошо знает, Кацуки с ним миллион лет работает. Кацуки какого-то хрена маленькое «Да» глазами сверлит и думает: «А Двумордый тоже проголосовал за его хату или нет?» Надо будет спросить, что он по этому поводу думает.       И у себя спросить, почему Кацуки тоже об этом думает.       Он вспоминает, что встреча их сегодня через жопу прошла. У них последние встречи все как-то через это самое место идут. И пока Кацуки не слишком долго об этом задумался и не передумал, дергает отходящего от них официанта за рукав.       — Холодную собу, карааге и эдамамэ — только не острое все, и клубничный молочный чай с собой, заверните, пожалуйста, — чеканит он на автомате и отпускает рукав смиренно принявшего заказ официанта.       Че?       Вернувшись в реальность, Бакуго встречает заинтересованный прищур Ашидо. Ох, щас начнется.       И начинается. Лучше бы она в туалет ушла, а не Киришима.       — С Тодороки встречаешься? — невинно тянет та, накручивая прядь на пальчик.       — Че?!       — К Тодороки-куну, говорю, собираешься? Чего ты орешь сразу?       — Так говори нормально, Енотовая!       — А я тут при чем? Вопрос как вопрос. Твои проблемы, что думаешь не о том.       — Я. Ни о чем. Не думаю. Ты, блин, бессмертная сегодня, или что? — гремит Бакуго, нависая над столом.       — Изи-и, Бакуго! — Ашидо капитулирует, поднимая ладони вверх.       А Бакуго сейчас разорвет на много маленьких Кацуки и всю округу подорвет к тем самым собачьим.       — Вы чего орете снова? — Киришима опускается на свой стул, недоуменно глядя на них. Выглядит так, будто и правда проревелся. С него станется.       — Я не ору, а Бакуго как всегда, — пожимает плечами Пинки и придвигается поближе к своему парню, словно защиты ищет. — Он к Тодороки собрался. Еды ему заказал. И психует.       — О, привет передавай Тодобро! — во всю пасть улыбается Киришима. И такое чувство, что мимо него сквозным товарняком проходят все недвусмысленные намеки, подтексты и междустрочия. Как будто все как надо, ничего необычного, ага. Привычное дело: Кацуки к Тодороки едет, встречать после работы и хавку везет. Бакуго даже разбираться не хочет, что обо всем этом думает. Хорошо ли это, что Дерьмоволосый себя как в порядке вещей ведет, или не очень. Не думает он. Не думает. А Бунтарь тем временем продолжает: — Давно с ним не виделись, в следующий раз бери его с собой, затусим вместе!       Во-первых, Киришимовское «давно не виделись» было две недели назад.       Во-вторых, Бакуго в ступоре на них смотрит и не знает, с какой стороны укусить, да так, чтобы побольнее.       Все реально как с цепи сорвались. Или это он со своей сорвался? О чем они думают, мать его? Или — о чем это он, черт возьми, думает?       Что будет хуже: откроет он сейчас рот и наорет на них снова? Или промолчит? Или что?       Боженька, как ему быть?       (Боженька не знает.)       Бакуго тоже. Бакуго хочется стол перевернуть и сесть на них сверху. Нахрен всех послать и желательно все-таки переехать. Может быть, даже в Америку. Чтобы как можно дальше. Но Бакуго не переедет, и он это знает. Потому что — вот еще чего — сбегать от статистов. Хотя сейчас сбежать очень сильно хочется. Ну или их прогнать.       — Тебе надо, ты его и зови, — фыркает Кацуки, доедая свою порцию. А она, блин, остыла!       — Да ладно тебе, бро, вы же с ним часто видитесь.       — Хуясто.       На том и закончили. Бакуго свой ужин в себя впихивает так, словно курица жареная — его личный враг. А лапша вообще еще семь поколений назад перед его родословной провинилась. И когда Ашидо приносят ее десерт, а Бакуго — упакованный в фольгу ужин Тодороки, он на своих якобы друзей не смотрит. Потому что знает — ничего хорошего он там не увидит.       Подумаешь, ужин взял. Подумаешь, вообще-то напарнику. Однокласснику. Ладно, черт с вами, другу? Который, вроде как,       вроде как       мозгами своими половинчатыми до чего-то там про Бакуго додумался и распознал. И как будто бы, можно подумать, что заботится.       Помощь же предлагает, по сути. И не так что: «Держи тебе, слабак Бакуго, с царского плеча, помощь мою Тодороковскую». Ты не просил, но — на тебе.       А на спарринг зовет. Как равного. Как всегда было. И помощью то не назовешь. И вообще Бакуго от нее уже отказался и послал Двумордого куда подальше. За это ему, Кацуки, взрослому, двадцатипятилетнему, гештальты вроде как всякие закрывшему, немножечко, суетливо так стыдно на подкорке.       Бакуго прямо видит, как Изуку бы умилился да расплакался. Как распластался бы в том, что он Бакуго гордится. Такой ведь, Бакуго, внимательный. Как они все это в нем ценят. Аж тошно становится от этой картины. Иди ты, чертов Деку, в жопу.       Только Бакуго берет и на свою голову Киришиму с Розовой еще и домой закидывает. Орет на них, чтобы с глаз долой шли, он и так опаздывает. Орет и за язык себя укусить в тот же момент хочет, потому что Енотоглазовая на него таким, таким взглядом смотрит, что Бакуго ее чуть не подрывает и сам чуть не подрывается. А потом стартует с места с таким ревом, что целый квартал его слышит — Кацуки в этом не сомневается.       А он ведь и правда задержался. Тодороки уже и закончить мог. У Бакуго из головы не идет его: «У меня теперь есть время для себя». Они же иногда и намного раньше заканчивают. Вдруг его уже и в агентстве нет? Домой то к нему он точно не поедет, вот еще. Как это вообще будет выглядеть? Мина же потом в собственной кислоте утонет от перевозбуждения. Нафиг иди, Мина, вместе с Деку, не до тебя сейчас.       Бакуго паркуется и выходит из машины, прислоняется к водительской дверце и оглядывает агентство. Свет в нем двадцать четыре на семь горит, скоро сайдкики всякие на ночной патруль приступят. Который с девяти и до шести. Таких сумасшедших, как Бакуго, которые с утра до утра ходят, с днем с огнем не сыщешь. Правда он теперь думает, что лавочку эту надо тоже сворачивать. Смысла в ней не больше, чем во всей этой затее с «привезу Тодороки ужин, потому что повел себя, как мудак».       Вот ведь новости из разряда «Необыкновенное рядом». Никогда же себя, как мудак, не вел и вот опять.       А ужин раньше точно не привозил. И Кацуки думает: может, еще успеет? Может, еще не поздно?       Ну типа… свалить. Нахрен отсюда. И забить. И сделать вид, что ничего не было. Подумаешь, Киришима с Ашидо знают. Как будто они всему классу прямо сейчас расскажут, куда Бакуго и с чем на руках поехал. Кацуки уверен, что они сейчас другими делами будут заняты. А если нет — идиоты что ли последние?       Он им, если что, все равно не доверяет. Но надеется.       Кацуки мнется. Ботинком по асфальту отбивает и сам себе затрещину дает. Чего он, в самом деле, переживает? Это же Тодороки. Морда половинчатая. Он его десять лет знает. В крови, в дерьме, в грязи измазанным видел. Они же друг другу спины прикрывали, на волосок от смерти спасали, подстраховывали. И мумиями забинтованными в больницах отлеживались. Лицензию вместе провалили и вместе обратно себе отвоевывали.       Он же ублюдка этого знает со всех сторон, снизу — доверху. Так почему же Тодороки его также знать не может? Гляди, за столько лет тоже что-то выучил да понял. Они, конечно, не Деку — тетрадочки не ведут, но в уме откладывают. Так если Кацуки так много про Тодороки понимает, то разве это в обратную сторону не работает?       Может, и не работает. Может, Маленький Принц и не наблюдательный такой, и вообще плевать хотел.       Кацуки ведь тоже не чтобы его когда-то специально прямо изучал. Нет. Да. Неважно.       Просто они вместе всегда были. Рядом оказывались. Постоянно.       Как тут друг друга не узнаешь, когда им обоим Изуку догонять приходилось? Не Деку, а прямо путеводная звезда какая-то.       И когда в дверях агентства мелькает бело-красный сплит, Кацуки сглатывает. Руку поднимает и небрежно машет, привлекая внимание. А Тодороки его уже видит и почему-то останавливается. Ну и чего ты колом встал, гордость папина? Давай, не стесняйся, чеши лапками, двигай.       Ну и, Половинчатый двигает. А на лице — как обычно — постная лапша, а не выражение. Только глаза уставшие, тяжелые. И взгляд как будто в Кацуки, а на самом деле — мимо.       — Здарова, Двумордый, — выдает Бакуго гений мысли. — Тяжелый день?       — Непростой, — безучастно отрезает Тодороки и укладывает на плече сумку удобнее. — Тебе что-то нужно?       А чтобы он знал, Тодороки, чтобы он знал. Чего сразу вопросы такие сложные?       — Ага. Запрыгивай, — кивает Кацуки на машину и сам забирается внутрь.       Душно как-то внутри. С чего бы это?       Тодороки в машину лезть не торопится настолько, что Кацуки хочется ему уже посигналить, чтобы он там шестеренки свои разогнал как-то и пошевелился. Ну не украдет он его, и не первый раз же в Порше его катается.       Половинчатый размораживается и, так или иначе, садится рядом. С немым вопросом на Бакуго смотрит, а Бакуго отмечает, что взгляд стал не таким пустым, но — сюрприз — крайне озадаченным.       Кацуки фыркает и достает из бардачка пакет. Бескомпромиссно всучивает его Тодороки в руки, не глядя.       — Что это? — доносится до него слева.       Мешок с говн… Господи, дай Кацуки сил.       — Ужин. Твой.       — Мой? — недоверчиво спрашивает красно-белая бошка.       — Ну не мой же, я поел уже!       — Ты привез мне еду?       Кацуки очень хочется удариться головой о руль. Несколько раз. Много.       Кацуки не может так сделать, потому что его машина стоит очень, очень дорого, а голова и того бесценна.       — Я привез тебе еду, еще будут вопросы?       — Да. Зачем?       — Чтобы ты поел! Сука, что непонятного? — воем воет Кацуки, оборачиваясь к Двумордому. А тот с пакетом как застыл, так и сидит, и не моргает.       — Все непонятно.       — Ты че, в первый раз еду от меня получаешь?       — Нет, но…       — Что «но»?       — Это другое.       — Где?       — Здесь, — кивает на пакет Половинчатый. Кивает, понимаете, как для самых маленьких и тупых показывает. Мол, Кацуки, ты что не видишь, что ли — пакет с едой. От тебя. Мне. Фантастика.       — Блядский боже, — устало выдыхает Бакуго. — Ты можешь просто взять свой чертов ужин и сожрать его?       Не может, по ходу. Не может, потому что головой машет из стороны в сторону.       — Я знал, что пожалею. Тодороки, иди нах… — Бакуго тянется к пакету с намерением его отобрать, но Тодороки внезапно жмет его к себе крепче и не отдает. — … уй. А теперь ты, значит, решил его принять, да, угробыш? — вопит в недоумении Бакуго, сжимая протянутые руки в кулаки.       Этими бы кулаками сейчас да по разноцветной роже напротив.       Что за день сегодня, что за славный день.       — Бакуго. Мне приятно, — произносит Тодороки тоном, каким его Киришима обычно успокаивает. У них у всех что, общее пособие по обузданию взрывного характера? — Но одно дело, когда мы делимся обедом на работе. Другое, когда ты привозишь мне ужин просто так. Смекаешь разницу? — заканчивает Половинчатый, не отрывая от него глаз и пакет с едой все так же прижимая.       — Я к тебе не подкатываю.       — Что? — хлопает глазами Тодороки.       Что?       Бакуго хлопает себя битой по лбу. Ему конец.       — Я этого и не имел в виду, — уже неосторожно тянет Тодороки и глаза вдруг опускает. Хули ты их опускаешь, а? Мать моя женщина! Кацуки пережил Шигараки и Все за Одного, но сдохнет вот здесь и сейчас, за рулем своей собственной машины из-за гребанного, мать его, ублюдка Двумордого! И некому его обратно по кусочкам сшивать будет, все, финита. Ну не ирония?       — Чертов придурок! — вопит он в который раз за день, вопит до хрипоты. — Блять! Я повел себя днем, как мудак, осознал, что повел себя, как мудак! Решил не как мудак, привезти тебе чертов ужин, ведь ты никогда без нас с Изуку, сука, не жрешь в обед, хотя так пожрать любишь! Но не жрешь! И я, блять, привез тебе ужин, собу твою сраную, а ты меня угробишь сейчас своими вопросами! Успокойся уже, Двумордый, я жить хочу!       Губы Тодороки складываются в такое знакомое удивленное «о», форму которого принимают всякий раз, когда очередной влажный фанат сует ему под нос салфетки с своим номером.       Бакуго полыхает так, что пламя Даби идет в жопу. Идет в жопу, понял, дохлый сына номер раз?       — О.       О.       «О» блять!       — Спасибо.       Ну наконец-то. Бакуго думал, что не доживет и не дождется.       Он со стоном прикладывается затылком о сидение.       — Иди нахер, — «пожалуйста».       Тодороки шуршит пакетом и втягивает носом запах от контейнеров. Бакуго потирает глаза, размышляя о том, что жизнь его, конечно, не щадит, не балует и давно выписала из любимчиков. Не уверен, был ли он в этом волшебном списке когда-либо вообще.       — Я могу есть здесь? — раздается вопрос слева.       Бакуго поворачивает к Половинчатому голову.       — Нет, выйди, — говорит он без тени сарказма.       — Ладно, — серьезно кивает Тодороки и закрывает пакет. — Еще раз спасибо. Не стоило, на самом деле. Увидимся, Бакуго, — и тянет руку к двери, открывает и собирается выходить.       — Ты, блять… Тодороки! Вернул свой зад обратно!       — Но ты же сказал…       — Ты всегда такой тупой или специально для меня?       Половинчатый хмурится. Дуется, как рисовый шарик, но не выходит, лишь одна нога проветривается на улице.       — Я тебя не понимаю, — угрюмо заключает он.       — Ты понимаешь все буквально, — шипит Бакуго и хватает его за локоть, затаскивая назад. — Не еби мне мозги, их и так сегодня знатно вытрахали без тебя. Жри здесь и не выебывайся, умный тоже.       — Так тупой или умный? — Бакуго откровенно рычит. — Ладно, — смиренно выдыхает Тодороки и его губы дергаются в легкой улыбке. Он возвращает свою ногу в салон и закрывает дверь. Аккуратно, почти бесшумно. Умница какая.       Бакуго хочет подумать, что, наконец-то все закончилось. Но Бакуго уже наученный горьким опытом и поэтому не спешит. С бывшими одноклассниками расслабляться нельзя. Никогда.       Сегодня все как сговорились свести его в могилу. Что он им сделал, а?       — Мидория говорил, что ты не разрешаешь ему даже пить в салоне.       — Деку рукожоп. Я рассчитываю, что ты мимо рта не ешь.       — Ну, это же соба, — как довольный кот, декларирует Тодороки и разворачивает пакеты.       — Сам виноват, что жрешь только ее!       Бакуго бросает взгляд на часы на приборной панели. У него завтра работа. А часам все равно, часы показывают, что уже половина десятого. Он хотел, вообще-то, прокатиться с Половинчатым в одно место, но прокатиться они успеют теперь только по домам.       Потому что у Бакуго режим. Он его и так неизбежно нарушит, но выжать максимум нужно постараться до конца. А еще ведь костюм в порядок привести. И ковер… и диван…       И чем Бакуго думал, когда перся сюда с контейнерами?       Кажется, тот самый случай, когда не головой.       — Так кто тебя трахал сегодня?       В ушах звенит. В ушах разбивается любимый сервиз Карги в щепки, вдребезги, в космическую пыль. У Кацуки дергается бровь, под ней глаз и уголок губ заходится в припадке. Не лицо, а танцпол. Он поворачивается к Тодороки, который самозабвенно заглатывает лапшу и едва ли не урчит от удовольствия.       Кацуки так и знал, что разноцветный дебил не обедал.       Кацуки так и знал, что пожалеет сюда приезжать. Не знал только, насколько сильно жалеть будет.       — Что? — губы разлепляются еле слышно. — Двумордый, ты оху…       — Ты сказал, что тебе мозги без меня вытрахали. Вот я и спрашиваю. Кто? — беспечно поясняет он, отпивая любимый чай. Кацуки невольно морщится: кто, блять, сладким чаем запивает пресную лапшу?       Кто-кто? Тодороки без пальто, кто же еще!       — Одноклассники наши сраные, — огрызается Кацуки. — Эти дебилы решили устроить Новый год у меня дома, только меня забыли спросить.       — А. Чат. Да, я видел в перерыве. Знал, что тебе не понравится, — усмехается Тодороки. Усмехается он, понимаете. Смешно ему.       — Да я чуть ресторан не разнес к чертовой матери!       — Ну и как? Что решили?       — Ничего, блять, не решили, — фыркает Кацуки. — Я согласился. Дерьмоволосый и Розовая давили на больное.       — Мгм. Другим вариантом был Минета. Он всех звал к себе.       — Вот я, сука, так и знал, поэтому и согласился! Новый год я у Минеты еще не отмечал в его кормушке.       — Я у него не был.       — И не надо, ты там точно не поместишься, — усмехается Кацуки, дергает уголком рта, кидает на Половинчатого взгляд. — А ты типа… тоже на праздник планируешь?       Двумордый, не отрываясь от ужина, важно кивает:       — К тебе точно приду.       — И че это значит?       — Я пропустил новоселье, помнишь? О нем потом полгода еще все говорили, — на Кацуки вскидывают разноцветный взгляд. — Никогда у тебя не был в новом доме.       — Ты типа в гости напрашиваешься?       — Нет.       — Мог бы так и сказать.       — А что — пригласил бы? — Половинчатый втягивает в себя очередную порцию собы и наклоняет голову к плечу. На слабо берет, ублюдок. Смелый какой, вы гляньте. Целый герой номер два.       — Похвастаться — да.       — А просто так?       — А нахер тебе не сходить?       — Вот видишь, — хмыкает Половинчатый. — Просто так к тебе и не попасть.       Идея разбить голову о приборную панель еще никогда не казалась Кацуки настолько привлекательной. С одной только поправкой: не свою.       — Ладно, Маленький Принц, ты меня заколебал.       — Что, в гости едем?       — Обойдешься. Будь хорошим мальчиком, и я отвезу тебя домой, — Бакуго тянется к ключам и заводит машину. Кидает взгляд в заднее зеркало, смотрит на дорогу вперед и трогается с места. Засиделись они порядком. У Кацуки вот-вот хит-парад невиданной щедрости закончится. — Если бы ты не тупил полгода, мы бы съездили в другое место, но сам виноват.       — Куда? — вздергивает брови Тодороки с нескрываемым интересом.       Бакуго про себя лукаво лыбится. Ха, попался.       — На заброшку твою. Посмотреть хотел.       — Мм, — кивает Половинчатый и допивает свой чай. Складывает все в пакет аккуратно, где два контейнера так и остались нетронутыми. — Только посмотреть?       — Прикинуть, где и как я тебя размажу там.       — А, — хмыкает Половинчатый. Понимает быстро, схватывает прямо на лету. — Вызов принят, — ухмыляется он и пристегивается.       Какой хороший мальчик. Образцово-показательный пример.       Бесит.       

***

      Бакуго спать ложится в час ночи.       Бакуго терпеть ненавидит весь свет. Но по-другому. Не так, как вчера. Без негатива.       Сегодня он просто устал-измотался-набегался. Наездился, если точнее. Весь день, считайте, за рулем провел. А у него дома ведь и костюм, и ковер, и диван. Скажите спасибо, что наручи в багажнике не оставил.       Вообще-то, оставил. За ними пришлось из лифта возвращаться, рассыпаясь в проклятьях на каждый шаг. Каким же он рассеянным стал. Сам на себя не похож, Кацуки.       Ковер и диван пошли нахрен сразу. Бакуго собой не очень доволен, он же чистюля, на самом деле, он же педант. Поэтому первым делом костюм на завтра в порядок приводит, в чемоданчик складывает, сам себе медальку на шею вешает. Не думает о том, что лучше было еще вчера все сделать. А че об этом думать? Вчера не сегодня.       Думает Кацуки о другом. О том, что они с Тодороки договорились послезавтра на заброшку при всем параде поехать. Бакуго думает о том, что он либо с ума сошел, либо мозги на место встали, но что-то с его головой точно происходит, а что конкретно — он пока что не разобрался. Вину хорошему, говорят, надо дать подышать.       Бакуго не вино, но подышать бы не отказался. Список дел, о которых он себе обещает завтра-когда-нибудь подумать полнится, как на удобрениях растет. Бакуго даже думает, что ему бы не думать вовсе. Но он так не привык. Он так, простите-извините, не умеет.       Одно дело: мысль допустить и сразу по шее себе надавать. Другое: даже побояться глаза на нее поднять. Слон в комнате все равно останется, смотришь ты на него или нет. Слон этот, кажется, во всю гостиную расселся и вставать не собирается. Но Бакуго и о нем подумает позже. Когда-нибудь. Не завтра.       День выдался долгим, несмотря на то, что начался позже обычного. Кацуки нервы сегодня, как на пыточном станке, тянули и растягивали, они даже порвались — раза два точно. С громким таким треском, как струны лопнули, и давай, сшивай заново. Все говорят, нервные клетки не восстанавливаются.       Да если бы оно было так, Бакуго бы уже одуванчиком ходил, как Каминари после миллиона вольт. Только перманентно. Прямо паллиативно тупым бы стал.       Когда глаза закрываются, Бакуго ни о чем не думает. Он за сегодня так много сделал и совершил, что его впору самым настоящим рыцарем величать. Ума палата, а на деле — неловкие попытки прокрасться в себе туда, куда без его спроса почему-то залезли и ножки свесили. И что теперь со всем этим делать —       а что делать?       не любить и жаловать же.       А валить и драться. Кусаться, огрызаться. Все то, что Бакуго так нравится, все то, что он умеет по-настоящему.       Ему себе признаваться не хочется, ну, потому что. Вот еще чего. Но причуда в руках потрескивает, голодным дракончиком под кожей носится и молит крыльями взмахнуть да выпорхнуть. Он ее скоро выпустит. Прямо на полную выпустит, прямо беги-улетай, я за тобой.       Конечно, он в своей будничной геройской жизни без взрывов не обходится. Куда он без них, они — это все, что он есть. Другого ничего не нашел.       (Он не искал.)       Но Кацуки и правда не помнит, когда прямо на полную разгуливался. Когда прямо единственное, что вокруг видно — яркое зарево и искры всполохов.       Это и есть Кацуки. Всегда был и будет.       А станет ли кем-то другим —       «Что может нравиться тебе, Бакуго?»       Он подумает над этим. Когда-нибудь.       Завтра.