Последнее задание

      Тодороки любит лизаться.       Это, конечно, удивительное открытие.       Бакуго не то чтобы прям эксперт в этом деле, не сказать, что профессионал, но признает: целуется Половинчатый неплохо.       Кхм.       Охрененно.       Знаете, так…       Со вкусом, короче. И где только научился? Ладно, об этом лучше не думать. Главное, что целуется хорошо.       И по-разному. И, блять, постоянно.       В машину садится — и сразу льнет. Только рядом сам сядешь — тут же лапы тянет и прижимается, засасывает и вылизывает. Кацуки, конечно, не против. Но это, знаете ли, ну — странно.       Непривычно немного. Хотя, чего греха таить, приятно.       Чего утаивать — он и сам к нему лезет от случая к случаю. Они теперь не просто напарники.       Они неотлипаемые.       Бакуго думает, что это, наверное, ненормально. Что еще чуть-чуть, и кого-то это точно заебет.       Но прошло два дня и — сюрприз — не заебало.       Видимо, Кацуки все еще дурак, и два дня срок совсем не показательный. Возможно.       Но это неточно.       С развалин они вернулись к Тодороки. Бакуго, если честно, вообще плохо помнит, как они назад к тачке шли и переодевались. Помнит только, что сам в салоне руку Тодороки поймал и до конца поездки не выпустил. А тот, естественно, и не против был. Пальцами своими — не такими уж и корявыми — гладил, да поглаживал. Кацуки все ждал, когда тот заурчит, как кот, а в итоге сам чуть трактором тарахтеть не начал.       (Дожили.)       У Бакуго на следующий день был выходной и у Тодороки тоже. У него смена тридцатого, а потом — семейное празднование. Фуюми каким-то чудом уболтала всех адских родственников собраться и отметить Новый год вместе. Двумордый и сам не понял, как ей так ловко это удалось и даже Нацуо с женой и мелкими уговорить прийти. Тодороки такой праздник пропустить никак не может, ведь житейская мудрость ему подсказывает, что подобное не повторится. У Кацуки оспорить подобный расклад не нашлось бы ни сил, ни желания. Кацуки — всепонимание воплоти.       Однако, конечно, обидно. Но об этом он позже погрустит. Сейчас не до грусти.       Потому что…       Тодороки после заброшки Бакуго к себе потащил. Ну, как он.       На машине Кацуки они прямиком к Тодороки и поехали.       Бакуго, если честно, сомневался, что в состоянии за рулем сидеть. Трижды себя перепроверил, что пристегнут, а Половинчатого — раз десять. Но доехали без проблем. То ли потому, что лапа его была в теплом плену чужих пальцев, то ли потому, что наконец-то       Наконец-то.       Бакуго себя отпустил. И его тоже — отпустило.       Ощущения, мягко говоря, шальные. Кровь по венам как будто быстрее бежит, и в голову дает так, словно залпом горячительного опрокинул неслабо. В грудине потряхивает на афтершоке, вибрирует, но сидит смирно. Бакуго, когда с развалин уходил, на них даже не оглянулся. Смысл туда смотреть?       Смысл оглядываться?       Всех своих призраков он среди этих развалин уже похоронил.       Половинчатый попросил остановиться у какой-то уличной лавочки и пропал минут на пятнадцать. Бакуго это время показалось вакуумной вечностью, в которой он застрял в тишине салона. Смотрел перед собой на улицу, а улица — ну, обычная. Фонари горят, кто-то собаку выгуливает. Люди снуют по магазинчикам, кто-то вот — на машину его рукой указывает. Узнали, что ли?       Ну, может, и узнали. Бакуго на это никак не реагирует. Ему кристаллически поеб… все равно.       Но не так, что — плохо. А просто — тихо.       Когда Тодороки возвращается, в его руках мелькает пакет. И из пакета чем-то съедобным тянет.       — Я взял нам…       — Собу? — хмыкает Кацуки. Беззлобно хмыкает, в ленивой улыбке губы растягивает.       — Ты же не будешь против? — уточняет Двумордый. — Она здесь действительно вкусная, — заверяет он.       — Не против, — только и отвечает Кацуки. Он бы сейчас, наверное, даже от конфет не отказался. От любой херни, которую Половинчатый тоннами жрет — и его бы не остановил.       Кацуки, потому что, млеет. Домой он сегодня точно не доедет.       Он туда не торопится.       — Ты ведь останешься? — раздается слева от него. С осторожным оттенком несмелой надежды, спрятанной за ровным спокойным голосом.       — Останусь, — отвечает Бакуго и чужую ладонь сжимает.       Им, наверное, о многом нужно поговорить. Но сегодня разговаривать совсем не хочется. Для всех разговоров — нужных и не очень, случайных и запланированных — время еще будет. Только позже. Чуточку позже.       Сейчас, на самом деле, хочется помолчать.       И они молчат. О чем-то простом, незамысловатом фразами перебрасываются, но с большего — молчат. И когда в дом заходят, Кацуки оглядывает его, как будто никогда в нем не был. За котацу, неторопливо ужиная — тоже не разговаривают. Лишь потом, когда убрали коробки с едой и Тодороки заварил чай, тогда, когда он кротко, но уверенно потянул за собой Бакуго на футон и уронил рядом — тогда они не молчат.       Тогда они разговаривают.       Кацуки за Тодороки следует, как слепой за поводырем. Шаг в шаг за рукой тянется и идет. У него вместо мозгов — эхо взорвавшейся галактики, вместо тела — концентрированное кондитерское желе. Разноцветное.       Он ложится рядом с Тодороки и смотрит в потолок. Который далеко и близко. Но рассматривать его не хочется, что ему этот потолок? Какое до него дело?       Кацуки поворачивается к Тодороки.       Чтобы поговорить.       Не словами через рот. По-другому.       Бакуго его трогает. Осторожно скулу кончиками пальцев обводит, замирает на шраме — едва касаясь. Убирает с бирюзового глаза карамельную челку, которая настырно прядями скользит обратно, и Бакуго ее снова ловит. Прикасается к губам и следит за своими пальцами, как заколдованный. Как не верит, что — можно.       Можно, Бакуго. Ты же сам себе уже разрешил.       Вскидывает робкий взгляд на Тодороки, а тот — как будто не дышит. Смотрит на него витражными глазами, не двигается, только вперед подается — совсем чуть-чуть — к ладони Кацуки приникает. Разрешает. Все эти прикосновения. Даже нет — просит.       Бакуго смотрит на него в полутьме комнаты и не моргает. Думает, что, если моргнет — спугнет наваждение, рассыплется иллюзия и пропадет. Бакуго моргать, если честно, немного страшно. Вдруг он проснется?       Вдруг он снова сам себе лжет?       Тодороки его считывает без переводчика. Накрывает ладонью пальцы Кацуки на своем лице, и глаз не сводит.       Спрашивает:       — Все хорошо?       Вот тут Кацуки уже моргает. А картинка на месте. Значит…       — Да, — отвечает он севшим голосом. — Да, — повторяет самому себе.       И растворяется. В тишине, в Тодороки рядом плавится. По такому жесткому, неудобному, ну кто на таком вообще спит постоянно — футону — растекается. Подается вперед и сам Тодороки целует. Медленно, каждое движение губ — запоминая, пробуя и пропадая.       Пропадая во всем, что между ними происходит. В который раз за день.       Они не спят почти всю ночь. То молчат, то вот так — руками, губами, прикосновениями — общаются. И вместе — жарко, и разлепиться — ни за что на свете не хочется. Все между ними, с ними — медленное. Как плавящаяся патока или густой мед. На вкус точно такое же — сладкое. Тодороки все-таки ходячий леденец. Рождественская двухметровая карамелька.       Эта близость, она, капец какая новая. Оглушающе странная. Желанная, но до ужаса незнакомая. Каждое движение правильное, каждый шепот — естественный. Ничего внутри ничему не противится, наоборот — навстречу стремится. И в то же время обжигает тотальным неверием в происходящее.       А они всего-то — целуются. Всего лишь, господи прости, обнимаются.       Бакуго куда привычнее бить. Взрывать, ронять, уничтожать. Спасать, в конце концов, на пределе и за ним. Он понятия не имел, что может быть таким тихим. Таким осторожным.       Таким…       Нежным?       Хм. А ведь и правда — нежным.       У Тодороки пальцы тоже осторожные. Каждое прикосновение как вопрос, каждое касание Бакуго следом — на него ответ. Бакуго краем, очень далеким краем сознания вспоминает, что они даже в душе не были. Как приехали, поели, так и завалились на футон. В любой другой ситуации он бы и себя и Тодороки пинками мыться погнал, а сейчас на такой подвиг никаких сил нет. Потому что останавливаться не хочется. Все еще мерещится, что любое постороннее движение в миг магию разрушит.       Они даже не раздеваются. За всю ночь, утопленную в поцелуях и касаниях, теплых, горячих, обжигающих — они просто рядом. Кацуки ловит себя на том, что прямо сейчас у него в крови хлещется совсем другое возбуждение. Не то, что потоком бьет сразу в низ живота и взрывается, а то, что плавит медленно, каждую мышцу в теле расслабляет и выматывает одним своим существованием. Одним вот этим хрупким, наконец-то дозволенным, зыбким до невозможности «можно».       И пусть Тодороки в какой-то момент, конечно, смелеет и задирает Кацукину футболку под грудь, и грудь его осыпает своими тихими, невесомыми поцелуями — наверняка же солеными, господи — Бакуго даже тогда чувствует, что ничего дальше сегодня не хочет. И не сможет. И не смог бы.       Он просто в моменте растворяется, как сыпучие кристаллики сахара в горячей воде.       У Кацуки в голове звенящее затишье после бури. Шторм пронесся, оставив после себя пустые выжженные поля на периферии сознания. Засеивай их теперь сам, Бакуго. Взращивай. Чем захочешь.       И Кацуки сеет. Пропадает в теплящейся между ним и Тодороки нежности, в руках — крепких и бережных, в глазах — внимательных и открытых, в губах — и мягких, и податливых. Кацуки хорошо. Он млеет, как мерно горящая свеча, что плавит под фитилем воск, и растекается, течет спокойной густой рекой, простирается за горизонт, где Бакуго никогда еще не был.       Тодороки засыпает у него на груди, обхватив поперек живота лапой. Кацуки носом ему в макушку тычет и дышит, лениво пальцами кончики волос перебирает. Бакуго не помнит, когда в последний раз был настолько тихим. Но никогда еще ему не приходилось говорить так много — и не словами.       Бакуго следом вырубается совершенно разморенный теплым дыханием. Медленно в сон проваливается, и ничего ему этой ночью не снится. Ну, что там от этой ночи, в конце концов, осталось?       И спит он, как в дурман провалившись.       И просыпается, когда игривые лучи солнца нос щекочут. А Тодороки все еще морду свою в грудь ему тычет и сопит. Бакуго ухмыляется сам себе, мол: вау. Вот это мы проснулись, конечно. Куда приятнее, чем прошлый совместный раз.       Как минимум, ни за что не стыдно, да, Бакуго?       Как максимум — нахрен бы вам всем не пойти, хах?       А Половинчатый — теплый, и, сука, такой тяжелый. Принцессой его назвать теперь больше язык не повернется. Кацуки пытается чутка пошевелиться, а туша лапу свою на бедра ему закидывает, ворчит что-то сонно и еще теснее прижимается.       Кацуки хренеет. Потому что Кацуки тяжело. Никакая ты, Тодороки, не принцесса, конечно же.       Ты чертов тролль.       Обманщик!       Бакуго какое-то время с этого под нос себе беззвучно хихикает, а потом резко хихикать перестает. Который час? Рукой, что до этого плечи Тодороки обнимала, шарит по пространству рядом с футоном и натыкается на телефон. Ага, десять утра. Ну, нормально. Славненько.       Благослови боженька привычку Бакуго рано вставать.       Ну хоть что-то боженька в его жизни не поскупился и благословил. Пусть даже и такую мелочь, но все равно — спасибо.       Кацуки губы кривит, носом ведет, принюхивается — раздумывает. У него на сегодня дело было важное. Но чем больше Бакуго об этом деле думает, тем меньше его воплощение в жизнь ему нравится.       Почему не нравится? Ну, потому что…       Как вам сказать. Он еще и сам не успел разобраться. Идея в голове вспыхнула керосиновой лампочкой и истерично замигала, привлекая внимание. Дурацкая идея. Даже глупая. Такую только отлетевшее в край сознание выдать может.       Ну, то есть, как раз его случай.       Но именно поэтому в жизнь эту идею воплотить отчаянно хочется. Бакуго в принципе редко глупости творит. Ну, типа, осознанные. Поэтому ему, конечно, поддаваться собственной мимолетной слабости непросто. Но каждая клетка кожи отчего-то вопит, что крайне необходимо.       Снять бы эту кожу с себя не помешало бы, но с другой стороны…       Не исключено, что чуть позже он себя за эту идею будет очень ругать — примерно, в тот самый момент, как домой вернется. Однако до этого еще дожить надо. А жить Кацуки никуда не торопится. Ему вот сейчас — нормально. Отлично даже. Очень хорошо. Ага.       Ага.       Так вот.       Кацуки решительно решает не упустить момент редкой сентиментальности, пока он тут в сладкой неге полуночных нежностей тает. Половинчатый его губами-руками своими так расслабил и убаюкал, что жалкие пять часов сна ощущаются как все десять. Неплохая из Тодороки дакимакура вышла.       Только, сука, тяжелая, блин! Дакимакуры столько, сука, не весят!       Но Бакуго не жалуется. Нет, ясно вам?       Только спина ноет с непривычки. На футоне спать — как на столе разложенным. Не то чтобы у Бакуго опыт был… Но вообразить несложно.       И это, знаете, прибавляет ему решимости.       Кацуки, вдохновленный утренним безумием, пытается из-под живой подушки снова выбраться. Получается у него с трудом, с Половинчатым пополам и не сразу. Тот живую подушку в виде Бакуго отпускать никак не хочет, снова что-то сонно бормочет, и на вид, ну — зачем такой смешной? Сонный, щеки надутые, ко лбу пряди липнут и носом ведет, пытаясь их скинуть. Кацуки, выбравшись из-под властного плена тяжелых лап, не удерживается и аккуратно челку со лба убирает, чтобы ласково (представьте себе) в этот самый лоб губами прижаться.       Ну а что? Уже можно.       Но дела не дремлют. А вот Тодороки может еще и поспать, он же из этих — из любителей в кроватке понежиться.       Кот, и все тут. Хвоста не хватает.       Стоянка.       Нет, о таком думать точно нельзя.       Кацуки и не думает. У Кацуки планы — наполеоновские, не иначе. Тут и сам Всемогущий в сторону отойдет и смиренно потупится. Бакуго подхватывает телефон и как можно тише из комнаты выходит, дверь за собой прикрывая. Первым делом, конечно же, надо в душ.       Хм, нет.       Первым делом Бакуго нужно сделать звонок.       Кацуки лукаво своим мыслям ухмыляется и щурит алые глазенки.       Как же он собой доволен. Какой же он молодец.       (Засранец.)       

***

      Бакуго считал себя человеком порядочным. Не верите?       А зря.       Порядочные люди по чужим шкафам не лазят, вот и Бакуго — не стал. Поэтому после душа он натянул на себя джинсы, а футболку смял и решил, что домой на машине вернется в толстовке. Но дома у Тодороки тепло, а у плиты, возле которой Бакуго колдовал над завтраком из того, что удалось найти в холодильнике — и того жарче. Таким образом, грязной вчерашней футболкой он решил себя не обременять.       В целом, все складывалось, как надо.       Обморожение от вчерашнего вечера накрыло сердце горько-сладким воспоминанием. Верилось в него с трудом, но подтверждения реальности происходящего настигали Кацуки на каждом шагу. Противиться и сопротивляться им не было никакого смысла, а на бессмысленные и беспощадные сопротивления Бакуго и без того потратил слишком много лет. Прямо сейчас дела у него и поважнее были.       Во-первых, завтрак. Во-вторых, кофе.       Он как раз помешивал лопаткой омлет, когда чужие руки мягко обвили его вокруг талии, а чужое дыхание обожгло шею. И как это он не заметил, что к нему подкрались?       Оу, бой. Теряем хватку, про-герой.       Теплый нос уткнулся в шею. С влажных волос закапала по плечам вода.       Бакуго с довольной ухмылкой зажмурился и совершенно против воли откинул голову назад.       — Ты мне мешаешь, Половинка.       — Мгм. Потерпишь, — и сильные руки прижали Кацуки крепче. — Я давно хотел так сделать, так что не мешай мне сам, — ворчливо промурлыкали на ухо.       — Наглая морда, — хмыкнул Бакуго. — Доброе утро, — ниже и тише произнес он.       — Доброе, да, — с поцелуем в шею откликнулись ему. — Ты специально меня соблазняешь?       — Хах?       Половинчатые лапы заскользили по голому торсу.       — Тц, Тодороки, хрен тебе, понял? — расфыркался Бакуго, усмехаясь. — Я не хотел лазить по твоим шкафам.       — А теперь мне не хочется давать тебе футболку.       — Ну и подавись.       — Ну и подавлюсь, — вторят ему в ответ. — С радостью, Бакуго, — жарко шепчут на ухо и легонько кусают.       Не, ну не охренел он тут? В режиме сразу проснулся, что ли?       «Режим» этот, блядский, пунцовеет у Бакуго на щеках сигнальным огнем.       Авария у нас. Тодороки хозяйничает.       — Так, знаешь, что! — Бакуго сковородку с огня снимает, в руках Половинчатого разворачивается и очень зло (нет) на него смотрит. — Будешь выебываться, оставлю без завтра…       Договорить ему не дали. Потому что наглый Тодороки своими наглыми губами бескрайне наглым образом Бакуго заткнул.       Получай, как говорится.       Ха.       Бакуго, конечно, не против. Он по большей части — в ахере. Только не разобраться: от самого себя или от Тодороки больше?       Ну, заткнул, да, ну и что теперь? Вот теперь-то уже что, а?       Бежать в прямом и в переносном смысле некуда. Добегались. Набегались.       Прибежали.       Поэтому Бакуго на поцелуй отвечает. Но из вредности отпихивается спустя какое-то время, брыкается и Половинчатого от себя отодвигает. А тот шутливо в ответ сопротивляется и никак свои клешни от Бакуго отцеплять не хочет.       Сука, ну что за сахар? У Бакуго гребаный передоз.       — От-ва-ли, — тянет Кацуки, из кольца рук наконец-то выуживаясь, и шустренько к кофе спешит. Чувствует только, как щеки все еще предательски красным горят. Черт бы ее побрал эту физиологию!       Ну или че там? Да хоть что-нибудь пусть подерет уже!       Тодороки за его спиной едва ли не хрюкает, но тушку свою за стол усаживает и затылок Бакуго разноцветными зеньками прожигает. Когда перед ними завтрак на столе вырастает в компании двух дымящихся кружек кофе, Половинчатый на стуле подбирается и на еду набрасывается. Бакуго под нос себе хмыкает, а мозг зачем-то ставит галочку, что из Тодороки едой можно веревки вить.       Полезное знание. Пригодится на будущее.       — У тебя есть на сегодня планы? — спрашивает Половинчатый, уплетая рыбу.       Бакуго плечами ведет.       — Да нет, не особо. Завтра только в агентство заскочу по всяким бумажным формальностям.       — Останешься? — Тодороки из-под челки ярко на него глазами зыркает.       — Настаиваешь?       — Хотелось бы, но… как хочешь, — как-то слишком серьезно произносит Половинчатый.       Мол, на все твоя воля, Бакуго.       Не, ну раз на все, так с Кацуки взятки гладки.       — И чем займемся? — с лукавым прищуром буднично спрашивает Бакуго, отпивая кофе.       — А чем хотелось бы?       Ох, как мы заговорили…       Есть новости.       — Лежать и не двигаться, Тодороки, — внезапно спокойно и твердо отвечает Кацуки, прерывая игру в вопросы. — Я… я, блять, устал, если честно, как проклятый. Послезавтра уже с утра в доме дурдом будет, хочу типа… тишины, покоя, умиротворения, отключить телефон, — усмехается он в кружку с кофе и воровато на Половинчатого взгляд поднимает.       Унылая безжизненная тоска под конец сумасшедшего года вместо человека, а не Бакуго. Он думает, а вдруг Тодороки хотел бы куда-то поехать, что-то сделать, ну там… Чем вообще все эти парочки обычно занимаются?       Парочки?       Они теперь — парочка?       Ладно, для таких ярлыков Бакуго еще не готов. Но, в целом… блять, звонок другу устроить, что ли?       «Деку, черт, нет, не ты, Киришима, слушай, ой, нет, еще хуже. Да идите оба в зад!»       Воображаемый диалог ни с одним, ни с другим другом не состоялся. Еще чего, Кацуки будет у них совета спрашивать? Да обойдутся. И Бакуго обойдется.       А Тодороки?       Блин.       — Хорошо, — кивает Тодороки. — Мне все нравится. Я тоже устал.       И легкая улыбка на его губах растягивается как подтверждение тому, что — да, не против человекообразное существо тюленить весь день как ленивая биомасса. Бакуго немного дергается, пытается смущение побороть. Несмело уголки губ в ответной улыбке поднимает и взглядом тонет в пустой тарелке.       — Точно? — переспрашивает Кацуки.       — Почему нет? — жмет плечами Тодороки, и нога его — блядская! — под столом по ноге Бакуго скользит, да так, что Кацуки весь вздрагивает от роя пчел, ужаливших голень. — Все нормально, Бакуго. Я действительно тоже устал.       — О, ну тогда тебе понравится, — ехидно хмыкает Кацуки, в ответ ногой по чужой проезжаясь.       — Мм? Что?       На весь дом внезапно как по заказу разносится звонок. Кацуки на телефон взгляд бросает и довольно скалится. Вот это они вовремя, вот это и правда — сервис.       — А вот что, Половинчатый. Это.       — «Это»?       О да. Это.       Бакуго скалится еще шире, из-за стола поднимается и потягивается, прежде чем обрушиться на него, над Половинчатым нависнув.       — Принимай доставку, морда. Новогодний подарок приехал.       

***

      Спустя полчаса они стоят в гостиной Тодороки-дома, несколько развороченной произошедшими в ней переменами. Пришлось убрать дзабутоны к стене, котацу подвинуть и вообще немного все с ног на голову перевернуть. Но лично Бакуго результатом более, чем доволен.       Стоит, аж сияет от собственной крутости.       А у Половинчатого вместо лица — полотно искрометного невдупления. Бакуго рядом, большой палец покусывая, всеми силами старается не заржать.       Плохо старается, и по итогу все-таки ржет.       — Это диван, — декларирует Тодороки ровным голосом.       — Браво.       — Твой диван.       — Ну, уже нет.       — Нет?       — Не-а.       — Почему? — хмурится Тодороки, переводя взгляд недоумения с дивана на Бакуго.       — По кочану, Половинчатый! — фыркает Кацуки, и падает на диван с прыжка. — У меня спина болит от твоего сраного футона! Я не собираюсь весь день мять бока овощем на пыточном станке.       Тодороки губы поджимает и молчит. Бакуго на него смотрит, пытается разгадать, о чем там половинчатые шестеренки разогнались в черепушке, и отчего-то немного нервничает.       — Мне казалось, он тебе, вроде как понравился, — в натяжном тоне Кацуки сквозит плохо скрытая неуверенность. Он проебался?       — Да, но… Я не ожидал.       Сто пудово проебался.       Бакуго фыркает. Что же, похоже, без правды не обойдется.       — Я тоже не ожидал. Просто… тот сраный грязный диван так много со мной пережил, Тодороки, — театральным голосом вещает Бакуго, чтобы спрятать в нем неожиданно оголенную истину. — Я проснулся сегодня и подумал, что будет подло избавляться от него.       Тодороки несколько раз моргает, и с места, как приклеенный, не двигается.       — Подло?       — Ага.       — О.       — И не говори, — хмыкает Кацуки, руки на груди складывая. — Ладно, сюрприз на коленке получился. Если тебе не нравится, мы можем его вернуть.       Половинчатый долго смотрит на Бакуго, и чем дольше смотрит, тем быстрее напряженные нахмуренные в недоумении черты лица вдруг расслабляются. Он делает шаг навстречу, заваливается на диван рядом и поворачивается к Кацуки. И в глазах его бесенята пляшут у костра, на вертеле которого Бакуго, по ходу, и жарится.       А вид у Тодороки, ну, знаете — вот вообще ни о чем хорошем не говорит.       Как будто Бакуго еще об этом диване пожалеет. Десять раз. Подряд.       — Я протестую, — отрезает Бакуго.       — Что? Я же еще ничего не сказал.       — Ты подумал. И я против.       — Бакуго, — Тодороки к нему подбирается и подбородком на плечо падает. — Это неожиданно и странно, конечно, но я не против. Это… неплохо?       — Я так рад за тебя, — фыркает Кацуки.       — Мне нравится.       — А мне уже нет.       Тодороки об его плечо носом трется, как кот, как кошак распоследний трется, и Бакуго — ну вот секунда — и беситься начнет.       Наверное.       Он еще не решил.       Да кому он врет.       — Я не знал, что ты такой сентиментальный. Это мило, что ты решил оставить тот диван.       — Хуисен… блять! Нихрена это не мило, мне теперь его чистить! — взрыкивается Кацуки, но сидит спокойно, чтобы по носу чужому не проехаться. Не хватало еще и этот диван испоганить.       А, ой. Он же у нас грязеотталкивающий.       Ну тогда можно и…       В плечо прилетает звонкий чмок.       — Все равно мило.       — Да пошел ты в за…       Но договорить у Бакуго не получается, потому что не особенно-то он и старается такие опасные словечки теперь договаривать. За Тодороки ведь станется — он возьмет и пойдет, еще и Бакуго за ручку с собой возьмет. Напарник потому что.       Нет, Кацуки такие приключения не нужны, он из них только-только выбирается.       И пока его на новом диване опрокидывают и в очередной раз за утро затыкают, Бакуго, знаете, лишь для вида сопротивляется. До конца дня они с этого дивана сходят лишь за едой и фильм переключить.       Но какие фильмы смотрели, Бакуго, если честно, не помнит. А что помнит — так это руки, и губы, и смех Половинчатого, когда Бакуго пытается на ровном месте соревнование очередное выдумать и, конечно же, всегда победить.       Кацуки в какой-то момент, к груди прижатый, обмирает, невидяще в экран напротив смотрит, и думает о том, что за последние полгода — это его самый ленивый, самый обычный, самый настоящий выходной. Внутри плывет приторным ручьем тепло от того, что в этот выходной он — не один.       И поэтому Бакуго кольцо рук на своем животе ладонями накрывает, и в награду поцелуй в макушку получает. Чтобы на губах в тот же миг победная усмешка расцвела и заискрилась, пока на экране что-то мелькает, происходит, случается — Бакуго все равно не слышит и не видит.       Бакуго снова победил. Не у Тодороки, нет.       А целую жизнь выиграл.       Потому что Тодороки — что?       Тодороки любит лизаться.       И Бакуго это нравится.       

***

      С Половинчатым рядом время течет в лимбе вязкого сиропа. Жженая карамель кипит в медной кастрюльке, пузырится и разносится запахом на всю округу, а Бакуго в ней — тот самый сахар, который неизбежно плавится на огне.       Домой он добирается после заката. После двух или трех недосмотренных фильмов, весь измятый, излапанный и смущенный. Он ведь тоже в ответ — мял и лапал. И, наверное, даже смущал.       Контраст вчерашнего и сегодняшнего бьет по темечку настырной каплей осознания. Как раз в тот момент, когда Бакуго перед злосчастным диванным монстром опускается и расчехляет перед ним десять упаковок салфеток, что крикливо обещают «избавить от любой грязи без труда и разводов». За ними он по пути заехал, сам себя проклиная на каждом шагу. Каких только разводов? Типа чтобы случайно не разбежаться на фоне диванных травм?       Блять. Ты, Бакуго…       Идиот.       Ну вот правда.       Как Бакуго раньше до чудо-салфеток не додумался? Греческую трагедию в трех актах вокруг дивана раздул, а о том, что давным-давно изобрели всякие примочки, упрощающие жизнь талантливым рукожопам, напрочь забыл. Это, конечно, тоже своего рода — талант.       Только гордиться нечем.       Нет, ну а что Кацуки было делать? Не до дивана ему было! У него тут это… стремительные жизненные перемены. Такие стремительные и разноцветные, что им аж новый диван в подарок бонусом прилетел.       На тебе, Тодороки, благодарность. Чтобы заднице твоей, держи, удобно было.       Романти́к, еб вашу мать. Завидуйте молча.       Со своей бредовой идеи Кацуки все еще несколько хренеет где-то на задворках затылка. Кто же знал, что, проснувшись в тесных лапах Тодороки, Кацуки мельком подумает о том, что никакой новый диван ему не нужен. Что вот этот — грязный, сука — выбрасывать все-таки жалко. Не потому, что он его, в целом, во всем устраивал.       А потому, что, типа… Ну.       Памятный он.       Прикиньте?       И злопамятный, по ходу, тоже. Потому что вот этот кусок нерадивой мебели помнит то, о чем Бакуго сам с большой охотой бы вспомнил, но до сих пор не может. Может быть, никогда не сможет. И не то чтобы это — сильно важно. О Тодороки уже всласть других воспоминаний, совсем свежих, еще горяченьких.       Но иногда, скажем, интересно. Иногда Кацуки думает, что одним глазом в ту ночь под знаменами бутылочки все-таки посмотрел бы.       И, в первую очередь, на самого себя. Что он делал вообще? Как?       Откуда только смелости хватило — Тодороки под себя завалить?       Допустим, конечно, со смелостью все понятно. Кацуки все-таки не абы кто, Бакуго — про-герой номер пять. Ни дать, ни взять.       Но все-таки.       Все-таки.       Бакуго смотрит на диван, а диван равнодушно смотрит на него в ответ.       Нет, его определенно, совершенно точно нельзя выбрасывать. Будет тут стоять до скончания времен, пока не рассыплется. Бакуго этому дивану не доверяет. Он такие секреты хранит, что их лучше поближе к телу держать. Под пристальным наблюдением.       Дурак ты, Бакуго.       Честное слово — дурень.       Это же так — простите — по-человечески. Не захотеть выбрасывать вещь, которая стала памятной. Всего лишь, кажется, диван. Каких тысячи. Навороченных, извороченных, из кожи дракона. Но этот — этот — уже не просто мебель.       Это целый, мать его, артефакт.       И Бакуго думает, что поделом ему. Так ему, знаете ли, и надо. Ходить по квартире и спотыкаться взглядом об это чудовище, которое внезапно все чище и чище становится от трения волшебных салфеток. Надо будет на него смотреть — внимательно — и помнить про себя о том, к чему возвращаться нельзя и не должно захотеться.       В этот самый момент, Кацуки и накрывает.       Лавиной. С головой.       В грудине со свистом слетает пробка с бутылки шампанского, и шипящие пузырьки игристого разливаются по костям, окисляя их, расщепляя до атомов. Бакуго ведет, как в эйфории, аж зажмуриться хочется. Одновременно и страшно, и трепетно становится. И хочется большего, и боишься того, что уже случилось. Кацуки себя находит на пике американских горок, на самых первых сидениях — не пристегнутым. Замершим в предвкушении, что вот-вот рухнет вниз. То самое чувство, когда каждая секунда кажется первой, чтобы тут же стать последней. И все органы махом вниз к пяткам обрушатся, в тугой комок душу сведет, чтобы она первобытным восторгом зашлась. От кончиков волос до — снова — гребаных пяток все щекочет, мурашками заходится. И верится. И не очень.       Это что такое вообще…       Это как…       Нихера себе.       Здравствуй.       …       И тебе не хворать, Кацуки.       Бакуго все еще смотрит на диван. Дивану, если честно, поровну.       А у Бакуго — сердечный приступ. Кардиограмма в безумной оргии заходится, вместо него на американские горки залезла и сиганула вниз. И ввысь устремилась, ракетой прямиком в космос. Перешла последний рубеж.       — Ты мне, блять, должен теперь, сраное чудовище, — ворчит Кацуки на диван, а диван ему, конечно же, не отвечает.       Хотя даже если бы ответил, Бакуго бы не удивился.       Он вообще теперь мало, чему удивляется. Все, удивлялка закончилась.       Дальше только охреневать. Ну и, наверное, наслаждаться. Потихонечку.       Это так странно, господи боже. До кончиков ушей прознает и жжется. И как будто кричать на весь мир хочется, и в то же время — заткнуться. Голова кругом едет, и под ребрами — трепыхается.       Черт возьми, он же взрослый парень. Мужик. Отчего так ломает-то? Почему и страшно, и не страшно одновременно? В голову лезут такие детские, тупые мысли.       Может, позвонить? Или написать?       Или лучше не надо?       Ну да, это как-то слишком уже. Слишком?       Хуишком!       Вот же сука, сложно-то так зачем?       Бакуго к такому развитию событий не готов. К такому и за всю жизнь, блин, не подготовишься!       Одно дело — сражаться. Это Бакуго умеет.       Быть сыном, быть другом — с этим он, кое-как, но справился.       Как быть кем-то большим? Есть пособие, инструкция?       А ни-ху-я. Живи теперь, Бакуго. Живи, как получается.       Да хреново у него получается! Бакуго себе не доверяет. Он же, ну… грубый придурок. Агрессивный кусок человека. Ходячая боеголовка без предохранителя. Кацуки на кого-то наорать, как воздухом подышать выйти. Нет, да, окей, про свои достоинства Бакуго, допустим, тоже в курсе. Не совсем пропащий, но все-таки… Что они все в нем нашли, а? Почему за столько лет не послали?       Почему Тодороки вообще влюб…       Блядский боже. Что теперь делать?       Или… что теперь лучше не делать? Чтобы не спугнуть, не отвернуть, не обрубить на корню то, что едва-едва всходить начало? Кацуки не по себе. Не умеет он в руках держать вазы хрустальные. Они в его руках в щепки разлетаются, в пыль, вдребезги. Ему не людей вокруг, а самого себя на привязи держать надо. А лучше всего — в наморднике. Потому что шаг вправо, шаг влево и даже не расстрел. Расстрел роскошью будет.       Там билет в один конец безвозвратно.       «Ну, тогда нам по пути»       Вдруг вспоминается Кацуки сообщение Половинчатого при их первой переписке. Бакуго над диваном замирает, зажмуривается.       Да ладно тебе, Бакуго. Ты, конечно, исключительный персонаж, но не ты один о себе все плохое-хорошее знаешь. За десять лет те, кто все еще рядом, давно не удивляются. И раз рядом остаются, значит, наверное, есть в нем что-то еще помимо крепких голосовых связок, ругань извергающих. Что там Булка говорила? Все про всех все заранее узнают, чем они сами, да? Неужели статисты гребаные даже здесь его обошли? Даже в этом случае куда больше Кацукиного знали, каким он может быть, а каким нет?       Их бы за такое, конечно, встряхнуть, как следует, и за пятки к потолку подвесить. Но делать этого Бакуго, конечно же, не будет.       Теперь нет.       Теперь надо учиться разрешать себе быть другим. Учиться не сопротивляться тому, что хочется. Что просится и нос наружу несмело высовывает из-под выстроенных годами баррикад. Даже если ужасно страшно облажаться и все сломать.       Очень-очень сложное задание.       Очень-очень нужно постараться справиться.       Почему?       Потому что Бакуго так решил.       Кацуки знает, что неизбежно будет лажать. Потому что такой вот он — дикий, колючий кактус, подобие человека. Но и Тодороки ведь… тоже человек. Да и за столько лет терпимость в себе воспитал, на завидную выкладку выправил.       Если бы не он, то… да даже знать, если честно, не хочется. Половинчатый на то и Половинчатый, что он такой, какой есть. И есть в нем вещи, которые Бакуго будут бесить и раздражать. И есть в нем то, чем Кацуки всегда восхищался и восхищаться дальше будет.       Бакуго страшно, но он в этом страхе не один. А значит шансы на успех возрастают вдвое.       Ну или там в полтора, хрен знает. Тодороки все-таки весь из себя располовиненный.       Математика со звездочкой.       И бояться — нормально. Не должно быть за этот страх стыдно. Страх этот — напоминание ценности, за которую стоит бороться. Тем более с самим собой.       Бакуго быть нелепым, быть смущающимся, быть пойманным врасплох — странно. Уязвимость эта обнаженная, хоть и разделенная на двоих, такая пугающая. У Кацуки ведь броня не слой за слоем упала. Она ведь на нем попросту взорвалась.       С другой стороны, ну а могло ли с ним — вот с ним, с гребаным, черт возьми, Динамайтом — вообще иначе быть? Нет, не могло. И Бакуго это всем Бакуго знает. Потому и бежал от всяких близостей столько лет, сверкая пятками.       Но если так поглядеть… может, оно и не так уж прям стремительно все обрушилось? Может, лавина эта сходила с предупреждениями, постепенно? Кацуки просто так устал. Так запутался, так от жизни повело, что тупо ни одно предупреждение не заметил. Не разглядел в тумане, не обратил внимание.       А на самом деле — на все про все ушло десять лет. Никакая лавина так долго не сходит.       Кацуки еще повезло. Он в последний вагон запрыгнул на давно кончившемся издыхании. А мог бы и не добежать.       Мог бы.       Как же здорово, что все-таки успел. Развернуться на сто восемьдесят и вырваться из круга. Не собака же он — за собственным хвостом носиться.       Кто бы что ни говорил, нихрена он на псину не похож! И точка!       Кацуки своим мыслям ухмыляется. Диван все-таки отмыть получилось. Даже спустя два месяца, не так уж и сложно оказалось.       У него по ходу тоже, ну, это. Грязеотталкивающее покрытие было.       Бакуго просто об этом забыл.       Но пока чудовище, что глаз мозолило два с лишним месяца, чистил, волшебным образом умудрился подмести и в собственной голове. Не на отлично, но хоть как-то.       Считайте — прогресс.       Кацуки думает, что надо бы завтра к старикам после агентства заехать хотя бы на час. Карга его с потрохами съест, если перед праздником не увидятся. Вот уж кто до потолка прыгать в истерике будет, если прознает, что у Бакуго теперь, вроде бы как, ну… кто-то есть.       Есть же?       Кто-то…       И не кто-то там! А целый Тодороки собственной персоной.       Добро пожаловать.       Нет, Карге об этом точно в обозримом будущем знать не надо. Не потому, что Бакуго ей не доверяет (не доверяет, конечно же). А потому что — рано еще.       Два дня прошло.       Дайте Кацуки самому ко всему привыкнуть.       Привыкнуть не дают. Потому что Половинчатый звонит ему сам, когда Бакуго перед сном на кровати расслабленно валяется и в ленту залипает.       — Привет, — раздается довольное мычание на том конце провода.       — Да здоровались, Тодороки, — беззлобно фыркает Кацуки, удобнее разваливаясь.       — Ты не хочешь завтра поужинать вместе? — вот так в лоб сразу.       У Кацуки сбивается ритм дыхания.       Какого хрена?!       Дыши, блять, нормально.       — Во сколько за тобой заехать? — ну не будет же он «да» с ходу сразу ляпать, ну!       — Ммм. Наверное, после восьми. Не поздно?       — Не, я буду уже свободен.       И почему разговаривать по телефону теперь, ну, странно? Болтали ведь как закадычные подружки и ничего, а теперь вдруг… как будто… неловко? Ну, чуть-чуть.       А почему неловко? Кацуки ведь к Тодороки в трубке не привыкать. И в сообщениях не привыкать давно. Он даже на селфи научился реакции вменяемые посылать. Так отчего же горло саднит прямо сейчас, как будто кросс пробежал без подготовки после годового перерыва?       Уф, сложно.       — Что делаешь? — лениво интересуются в трубке и, ну, конечно же, мать его — что-то жуют.       Господи, дай Кацуки сил. Да, снова. Ну, надо.       — Лежу.       — О, я тоже, — жевание продолжается. — На диване кстати. Он удобный, спасибо тебе.       — Тц, естественно, удобный! — Бакуго глаза к потолку закатывает, а потолок ему их безжалостно обратно в глазницы засовывает. — Он твоей жопе еще в салоне приглянулся.       — Для тебя старался.       — Наслаждайся благами цивилизации, Половинка. Не все же на футоне кувыркаться.       — Я на нем не кувыркался.       — Хвала Всемогущему, блять, такие сложные трюки не для принцесс.       — А, ты про акробатику...       Бакуго немного виснет. Ну так, как обычно, над пропастью с аллигаторами. Красно-белыми.       — Я не хочу знать, о чем ты подумал.       — Уверен?       — На все сто, Тодороки. Ты маленький распущенный придурок.       — Так значит, мы подумали одинак…       — Я сейчас брошу трубку, и жрать завтра тоже пойдешь один, — грозно фырчит Кацуки, всеми неведомыми силами тупую улыбку с лица прогоняя. Потому что мешает она быть злым!       — Мм, нет. Я так не думаю, — легкое чавканье сквозит непоколебимой уверенностью в завтрашнем дне.       Господи тем времен сил не отсыпает нисколечки. В падлу ему, что ли?       Видимо, да.       Потому что сученыш разноцветный прав. Конечно, Бакуго приедет. И будет ждать его у агентства, проветриваясь. Ведь завтра — их последний шанс перед праздником увидеться. Кацуки не уверен, что Половинчатый в курсе его закадровых обидок на судьбу за то, что Тодороки очередной патихард в его квартире пропускает. Но догадывается, что ему самому от этого все-таки кисловато.       — Возьмешь меня на понт, Тодороки? Я бы не советовал.       — Я всего лишь рассчитываю на то, что мы вместе поужинаем, — врывается в трубку Кацуки прозрачный честный ответ.       Кацуки выдыхает.       — Удар ниже пояса. Туше, Половинка.       — Тогда до завтра?       — Валяй.       — Спокойной ночи, Бакуго-ку…       — Я тебе язык откушу нахуй, придурок!       Трубку он кладет под звучное хрюкание на другом конце провода.       А потом и сам тихонечко ржет. Настолько тихонечко, словно Тодороки может его услышать. Это потому, что Кацуки, наверное, поехавший.       Вообще-то, конечно, да. Вообще-то, еще какой поехавший.       Потому что следом сообщение Тодороки строчит, как, ну, полу-умный просто.       Все, сворачивайте.       

«И тебе спокойной»

      

***

      С самого утра…       Нет, не так.       С самого, блять, утра чат класса разрывался, как голосовые связки школьницы-фанатки при виде айдола, сошедшего с влажных фантазий ее пубертатной головы. Одноклассники, как очумевшие, строчили миллион сообщений в минуту, проверяя, все ли на завтра к празднику готово. Минета на гов… на жижу из очадзуке изошелся, проверяя, а точно ли им алкоголя хватит или все-таки лучше подстраховаться и сверху бутылочек пять прикупить?       Как будто не он первый в ссанину с пробки ужрется и будет под столом темные делишки промышлять, пытаясь к девочкам под юбки залезть. Чтобы его из-под этого стола в очередной раз за шкирку вынули, повязали и в отрезвитель на террасу или холодильник закинули. А Денки ему, как сестра родная, поддакивает. Еще один мамкин алкоголик нашелся. Тридцать килограмм веса, десять из которых списываем на чокер.       Звезда вечеринки.       Кацуки с них уже хмелел. И шизел. И все, что смог из себя, глаза разлепив, выдавить, так это удостовериться, что девочки к нему завтра придут к десяти утра. Вот и славненько. На этом Бакуго чат закрыл, не имея ни малейшего желания наблюдать за словесной вакханалией. Пусть, что хотят, то и делают. Все еще фиолетово.       Привет, Шинсо.       И пока.       Потому что завтра Кацуки его-таки прижмет и отлупит за то, что рот разевает направо-налево. Моному — блядского — он еще в хоромах своих не радовал, ага. Вот и будет Шинсо сам за блондинку отвечать.       Ну а что? Тот к нему который год клеится, соплей виснет. У Кендо тик давно на оба глаза тикает за нерадивым одноклассничком присматривать и дурь его призрачную гасить. Бакуго ее понимает. У Кендо такой особенный один, а у Бакуго — девятнадцать.       Многодетная, чтобы его, мать.       Да тьфу!       Кстати, о матери. Бакуго к старухе и правда заезжает, сразу после агентства. Там хотя бы все ровно, менеджер шуршит впопыхах, суетится, стройно все, как по линеечке. Кацуки в который раз собой гордится, что дамочку на работу взял. Хоть за что-то в своей жизни приходится чуть меньше беспокоиться. Менеджер ему хорошего праздника пожелала и сказала, что все свободные герои, как и всегда, на экстренной линии будут. Ну, вдруг те, что на патруле в Новый год застряли, с чем-нибудь не справятся. Кацуки на это молча кивнул. Дело привычное.       Но праздники, как правило, давно уже спокойные. Бакуго и сам не раз, и не два улицы патрулировал, пока народ отмечал. Дай боженька и в этом году без происшествий обойдется. Глобальную катастрофу Кацуки самоотверженно на себя принял, когда открыл двери дома своре одноклассников и всем причастным демонам.       Сука, опять ведь будут Айзаве звонить в три ночи!       Из года в год ничего не меняется.       А, ну, может, Влада еще побеспокоят. С Мономы станется.       Карга багажник соленьями и заготовками разными забила под отвал бошки, подзатыльников по этой же бошке раздала и пожелала всего хорошего. Они с отцом, оказывается, на две недели прям завтра укатывают на Окинаву. Ну и молодцы. Ну и славненько. Здорово, что самостоятельные.       Бакуго держался, как мог и не умел, чтобы ничем себя не выдать и надежды Карги на его не одиночество не подкормить. Вел себя, ну, как обычно. Орал дурниной, отфыркивался, плевался. Ничего особенного.       А в кармане, тем временем, телефон несколько раз вибрировал. Но Кацуки его рядом с Каргой ни за что на свете не достанет. У матери глаза на затылке, она ими сквозь стену видит и не моргает. Рисковать опрометчиво никак нельзя.       Кацуки и не рискнул. Кацуки, блять, струсил.       Даже про-герои чего-нибудь, да боятся. Бакуго вот ни разу не в восторге от хитрожопости собственной матери. Вы можете ему не верить, но Мицуки стоит того, чтобы ее опасаться. Просто Бакуго никогда и никому об этом не говорил.       Тем более самой Карге.       (Как будто бы она не знала.)       Только вернувшись в машину и дождавшись, когда родители скроются за дверьми дома, Кацуки потянулся к телефону в кармане. По пути себя, правда, одернул, и решил пару метров за угол проехать — ну, чисто на всякий случай, знаете. Мало ли, как говорится, что.       Убедившись, что теперь он находится в достаточно безопасной зоне, чтобы обнажить некоторые нюансы личной жизни, Бакуго достал телефон. Экран мобильника светился сообщениями от Половинчатого, который сообщал о том, что сегодня освобождается раньше и в шесть будет ждать его в одном из тех ресторанчиков, где они неоднократно после смен зависали. И куча каомодзи.       Господи…       Кацуки бросает тревожный взгляд на часы: половина шестого. Он рискует опоздать. Этот факт ему несимпатичен, и Бакуго даже со злости фыркает пару раз, однако, у него все-таки железобетонное оправдание: он был у родителей. Под пристальным присмотром Карги.       Бакуго не совсем уверен, что бетонные блоки отмазки действительно на Половинчатого сработают, но, если что, Кацуки ему все объяснит.       Место Тодороки выбрал неплохое, проверенное. Устремляясь в дорогу, Кацуки не может не думать о том, что некоторые привилегии жизни героя в такие моменты все-таки идут на руку. Не то чтобы они ими пользовались задаром, но иногда — иногда — вот, как сегодня, к примеру, узнаваемость играет в их пользу.       Ну, типа.       Свободный столик вечером тридцатого декабря для мордашки всеми обожаемого Тодороки уж точно найдется в любом, абсолютно любом заведении.       Кацуки не успевает удивиться, как его от этой мысли в странный довольный жар бросает. Мордашка у Тодороки, конечно, та еще. Но в жар бросает не от этого.       А от того, что мордашка эта — ну, как бы       Его.       Да, да, Кацуки все знает. Ничего они еще не обговаривали словами через рот. Через язык — да, но не в буквальном смысле, а в фигуральном. Короче. Не обсуждали они еще никакой гребаный статус всяких там гребаных отношений. Но если так посудить… ну, чисто навскидку…       То получается, что…       Получается, что — да.       Его.       И хрен кто Кацуки теперь подвинет.       Ну а что?       Тодороки его напарник? Напарник. Одноклассник, боевой товарищ? Помножьте на десять.       Лет.       Они с ним лизались? Лизались. Друг друга лапали? Лапали. Даже спали вместе дважды. И, да, Бакуго пьяный раз тоже в расчет берет. А как тут не взять? Он же в самом прямом смысле на Тодороки проснулся.       Подумаешь, не обговорили они. Все и так, простите-извините, ясно. А если хорошо подумать, то с того момента, как Кацуки мириться к Тодороки приехал, уровень близости между ними все возможные шкалы зашкалил и к чертям переломал. С учетом того, что Бакуго чиби-Булка с чиби-Изуку на пару выдали, так и вовсе сомнений никаких: да. Вместе они.       Наверное.       Точно ведь?       Ну, должно быть, да.       И Бакуго от этой мысли, дороги рассекая, скалится — вылитый гремлин. От уха до уха, как дурной улыбается и странно ему от этой находки, щекотно под ребрами, и хорошо. С миной поехавшей он до ресторана так и доезжает, каким-то чудом практически вовремя — всего на пять минут опоздал. Машину паркует, вальяжно к дверям направляется, в окна вглядывается и       И.       И замирает напротив широких окон нахрен, так до входя и не доходя.       Это че еще такое?       Не понял.       А ничего, блять, хорошего, вот что!       Кацуки, молнией пораженный, оторопело наблюдает за тем, как за столиком практически напротив него сидит Тодороки. В лапах его — ладно, не корявых — меню, которое он лениво листает. На губах спокойная улыбка, и весь он такой расслабленный, немного уставший, мягкий. А рядом с ним, ближе, чем правила приличия (ну какие-то такие точно же должны быть?) стоит официант.       И, ну, знаете, Половинчатого глазами своими сейчас просто сожрет.       Да только не успеет. Потому что Бакуго — Бакуго, мать его, Кацуки — щас сам этого официанта сожрет с потрохами и косточки выплюнет. Ну, когда заново ходить научится, конечно же. Потому что прямо сейчас сдвинуться с места не получается. Кацуки на картину, которая перед его глазами тысячу и один раз разворачивалась, смотрит, как в первый. Смотрит и глаз отвести не может — заколдованный. А в солнечном сплетении вместе с узелками закручивающегося гнева начинает подниматься что-то совсем незнакомое, что-то жадное, что-то чему хочется руки скрутить и одновременно на волю выпустить.       И пока Бакуго тупит, официант времени не теряет. Даже через стекло видно, да что там — почти слышно, как он с Тодороки липко воркует и обхаживает. Тут даже салфетку никуда совать не надо, парень весь из себя — ходячее приглашение. Двуногая визитка, разве что номер на лбу не горит.       А у Кацуки вот горит. И в ладонях привычно пощелкивает, искрится, аж в виски отдает — скоро и по ним пот потечет. Бакуго, на крючок гнева пойманный, на этом же самом крючке маятником раскачивается. И резко так, хлестко понимает одну очень простую незамысловатую вещь. Что картины подобные и дальше разворачивать свои холсты перед его глазами будут, если все останется, как есть. Потому что Тодороки — завидный жених, лакомый кусочек до всех охотливых и не строптивых. До тех, кому десяти лет глаза продрать не потребовалось, а и пяти минут достаточно, чтобы удачу за хвост словить и салфетку под нос подсунуть.       Бакуго на эту мысль злится и пинками ее из головы выпроводить хочет. Потому что бесит его буквально все, от и до, и по корочке черепушки бренчит незатейливым: ну а что ты хотел, Бакуго?       Тодороки — не ты. У него характер не скотоблядский, к нему люди тянутся и не боятся в симпатиях признаваться. Никакой таблички «осторожная злая собака» над ним не висит и висеть не буд…       И тут у Кацуки, ну, знаете, привычно так щелкает. Тумблер в голове переключается и в ногах передачу меняет. С тормоза на газ. Потому что вот это уже история, кстати, поправимая. Кацуки в который раз за жизнь ловит сакральный момент, когда тело двигается само по себе. И никаких сил, никаких разумных доводов его останавливать Бакуго при всем желании в себе бы не нашел и искать бы не захотел.       Табличка не висит? Это дело плевое.       Кацуки с места отмирает и решительно вперед движется. И шаг его — твердый. Монументальный в своей уверенности. Бакуго дверь ресторана открывает, вокруг даже не оглядывается — к чему условности? Он все, что надо, уже увидел. Поэтому и идет сразу целенаправленно, в два шага доходит.       Но вот на кресло напротив не опускается. И когда Тодороки на него взгляд вскидывает, и в глазах напротив мелькает уловимая радость, Кацуки ею насладиться никак не успевает.       Потому что успевает другое.       Он резко к Тодороки склоняется, за затылок — требовательно, но мягко — к себе тянет и целует.       Жадно.       Где-то сверху слышится задушенный удивленный писк.       Пищи, пищи. Поделом будет.       А Бакуго тем временем от губ Тодороки оторвавшись, отстраняется немного, чтобы в глаза его заглянуть и смотрит — долго. Тяжело и многообещающе. Как, наверное, никогда еще в жизни ни на кого не смотрел. И голос его — низкий — рокочет предательски ласково:       — Привет, детка. Пришлось задержаться.       И сам от себя в ахуе на кресло напротив опускается, так с Тодороки гляделки и не разрывая.       А глаза у Половинчатого за пределы разумного рассекаются. Над долиной грез простираются. Аж ладони подставить хочется, потому что сейчас точно выкатятся. И губы — жадно губами Кацуки смятые — в очередное «о» не до конца складываются.       О.       «О», еще и какое, морда. Бакуго и сам сейчас там же — за пределами.       Кацуки бросает на официанта небрежный взгляд. Машет на отвали, удобнее усаживаясь.       — Мне то же самое, что и ему, только острое.       — К-конечно, Динамайт-сан, — сипло хрипит паренек над своим блокнотиком.       Бакуго его даже становится жаль.       Ну, в самом деле. Возможно, он перестарался. Ничего же такого, в конце концов, не произошло.       Да и слава богу! Слава боженьке, что не!       Не хватало Кацуки еще подорвать ресторан в канун Нового года. Омисока на дворе в самом разгаре, и никаких дополнительных возгораний у Бакуго в планах устраивать не было. Просто, ну…       Сам вообще официант виноват! Какого хрена к Тодороки клеился?       Тодороки же, размораживаясь, неловко прокашливается.       — Я еще не успел ничего заказать.       — Так закажи.       А рыба ему в ответ растерянно головой кивает, да в меню с носом зарывается. Копошится там наскоро и с помятой улыбкой официанту заказ передает. Кацуки же сидит, на кресле развалившись, и в смятении губу кусает.       С одной стороны, он, конечно, придурок.       (С другой — тоже.)       Но в принципе…       — Завтра на всех заголовках страны? — возвращает ему Тодороки его же фразу, перед собой голову на сцепленные ладони роняя. И улыбается так лукаво.       Ну, надо же. Разморозился.       Кацуки усмехается.       — Боишься за репутацию?       — С чего бы? — бровь кривой дугой изгибается. — Какая разница?       А ведь действительно. А ведь — да.       — Вот и я так подумал, Тодороки. Какая разница, а? — недвусмысленно вдруг тянет Кацуки, голову чуть склоняя. — Не вечно же мне смотреть, как к тебе все подряд яйца катят.       Насмотрелся уже на коллекцию салфеток за столько лет. Хоть продавай их.       — О, — только и произносит Тодороки, шире улыбаясь. — Извини.       — Извини? — тут уже очередь Кацуки танец бровей устраивать.       — Это, наверное, неприятно.       — А ты как будто специально?       — Конечно, нет, Бакуго.       А то Бакуго не знает. Поэтому усмехается.       — Расслабься, Половинка. Я не удержался.       Что не удержался, то факт. Спасибо, что из штанов не выпрыгнул.       Бакуго губы собственные закусывает и осознает. Последствия его выходки настигнут их в неизбежном и крайне обозримом будущем. И жесты такие совсем, ну ни разу Бакуго не свойственны. Он же терпеть ненавидит личное на показ выставлять. А тут… вот это все…       Дебил.       Но блин! Стесняться ему и правда нечего. Прятаться по углам как прыщавый подросток тем более не хочется. Если уж пластырь срывать, то эффектно и как полагается Бакуго — с громогласными взрывами по всей округе. Так, чтобы вместе с пластырем мясо до кости сорвать.       И все-таки. Наверное, он не должен был сам решать. А он решал?       Да он не успел.       Но Тодороки же вроде, ну… Ему нормально, да? Все же хорошо?       Кацуки прокашливается. Лапу свою к Тодороки через стол призывно тянет ладонью вверх.       — Все точно нормально?       — Мм?       Тодороки с мраморным спокойствием руку Кацуки накрывает, а Бакуго — ну, он как бы тоже больше время терять не намерен, поэтому — поэтому берет и пальцы их переплетает. Для надежности.       — Я про…       — Да. Все нормально… Кацуки, — с некоторой нерешительностью, будто на пробу произносит Тодороки, голову к плечу склоняя.       Бакуго от звука собственного имени чутка дергается, но тут же довольно скалится.       Неплохая месть, Тодороки. Про-герою номер два под стать.       — Хорошо. Шо-то, — перекатывая на языке слоги имени, улыбкой соглашается Бакуго.       И с огромным удовольствием замечает, как Половинчатый на это действие немного так, знаете, алеет. Прямо под цвет собственной челки. Ну, той, что под леденец.       — И все же… — усмехается он игриво, и Кацуки на старте этой усмешки весь ужимается разом. А Тодороки с хитрым прищуром брови вздергивает и передразнивает: — Детка?       — Ой просто заткнись!       И Тодороки смеется.       А Бакуго, ну.       Да что с этим Бакуго будет.       Он тоже смеется.       И ужин их проходит в легкой, расслабленной атмосфере. Совсем не так, как раньше, когда они не раз и не два тут зависали и ели после работы. А по-другому.       Иначе.       И это «иначе» гремит звонкими улыбками между ними. Беззлобными насмешками, украдкой брошенных друг на друга взглядами. Неслучайными прикосновениями пальцев, намеренной войной кроссовок под столом. Бакуго, конечно же, ну — конечно же, каждый раз выигрывает чисто из принципа. В новых битвах, про которые Тодороки он не рассказывает. Потому что и сражается он не против Половинчатого.       А с собой.       Но это так. Эта война будет длиться не один день. И победы в ней сильно отличаются от тех, что за плечами Кацуки ровным строем осанку держат. Можно подумать, что и не велика-то честь — лишний раз победить, подарив улыбку. Тоже мне достижение, да?       А для Кацуки все равно победа. Для Кацуки — да, достижение. С каждым шагом чуть дальше за собственный предел. С каждым прикосновением все ближе к горизонту событий, за которым никогда не был.       И он тонет, тонет в этой расплавленной карамели. В ее приторной теплоте, что обволакивает второй кожей и пьянит, и вспарывает почву под ребрами, засеивает ее таинственными ростками, что обещают еще взойти.       Бакуго будет этого урожая ждать. И каждый плод соберет непривычно бережно, каждое соцветие оставит себе на память.       Когда Тодороки напротив губы салфеткой промокает и удаляется в уборную, возле столика волшебной феей материализуется тот самый официант, и собирает пустые тарелки. Бакуго пальцами по столешнице отбивает и пацана останавливает.       — Хэй, парень, — официант рядом тормозит, вполоборота смотрит воровато. Кацуки про себя собственной репутации дает пять. — Будь добр, рассчитай нас.       — Конечно, Динамайт-сан.       Глядите, уже и не заикается. Кивает выверенно, отточено, как и подобает себя вести с важными гостями.       — И еще.       Глухо звучит Кацуки.       Официант рядом замирает весь, чуть крепче в тарелки неловкими пальцами впивается. А Бакуго на него взгляд вскидывает, оценивающе смотрит и вдруг — смягчается. Думает секунду-другую, и сам от себя отмахивается с усмешкой.       — Все в порядке, можешь идти.       — Спасибо, Динамайт-сан, — учтиво кивает ему официант и растворяется в пространстве ресторана.       Спустя несколько минут, когда Тодороки возвращается и они расплачиваются, Бакуго оставляет щедрые чаевые. За моральный, так сказать, ущерб. Детской невинной психики.       Потому что официант — пацан. Мелкий, лет на пять точно младше. Смазливый, неуклюжий, а смелее целого про-героя Бакуго. И Кацуки не восхищаться этой маленькой смелостью не может. Конечно, они с пацаном максимально разные жизни живут. Бакуго знать наверняка не может, но надеется, что у официанта юного спокойная ровная жизнь. И ведь он совсем мелким был тогда, когда десять лет назад они свои жизни отдавали за будущее, в котором кто-то с кем-то может познакомиться.       Кто-то в кого-то может влюбиться.       Это просто Кацуки, как мы знаем, дурак.       Хотя, может быть, даже с ним еще не все потеряно.       Но за официанта вместо привычного раздражения и к небу закатанных глаз внезапно даже некая, незнакомая для Кацуки гордость берет. Все правильно. У нормальных людей все так и должно быть. Откуда же мелкому было знать, что он ненароком на чужую территорию нацелился?       Бакуго это пару дней назад и сам не знал.       Зато теперь это знание рубиновой меткой в глазах, на Половинчатого обращенных, горит и сетчатку выжигает.       В машине Тодороки врубает музыку и расслабленно на штурманском растекается. Кацуки его лапу по традиции ловит и кладет на перегородку между сидениями сцепленные ладони. И спокойно ему от этой небольшой близости, как будто замок из рук — его отправная точка.       И там же — конечная.       К дому Тодороки они прикатывают неторопливо. Дороги почти пустые, большинство людей давно дома и встречают омисоку с близкими. Кацуки ловит за хвост мысль, что он сейчас тоже — с близким. Но эту мысль тут же другая догоняет, та самая, которая неприятно колет правдой о том, что завтра на празднике новой жизни в его доме Тодороки не будет.       И Бакуго сам не знает почему, но этой горечью вдруг решает поделиться. Как будто Тодороки заслуживает знать, что Кацуки будет его не хватать.       Слова в голове не складываются ровно, да и криво тоже не хотят. Но Бакуго это надо. Надо хотя бы для того, чтобы…       — Мне будет тебя завтра не хватать, — произносит он неожиданно севшим голосом и из-под челки на Тодороки взгляд бросает.       Тот на него тоже смотрит, и свободной ладонью их до сих пор сцепленные руки накрывает. Гладит, хмурится. Так, что между бровей застывает складка и уголок губ грустно дергается.       — Мне тебя тоже. Мне жаль, что так…       — Не надо, — перебивает его Кацуки. — Ты будешь с семьей. Это… ну… редкое для вас.       — Да, — глухо соглашается Тодороки. — Но обидно, — торопливо хмыкает он. — Я пропускаю тусовку у тебя во второй раз.       Кацуки тихонько смеется.       — О, поверь, ничего интересного ты не пропустишь! Демоны нажрутся, будут бесоебить, девчонки начнут в какой-то момент вспоминать академию — по сути, также, как и на любой нашей сходке, только размах побольше. Минета выть начнет, что никто ему не дает, Денки к Джиро полезет сосаться по пьяни, хрен его знает, чего ожидать от Мономы, конечно, но я его с потолка спущу, если потребуется, — беззаботно перечисляет Бакуго, посмеиваясь, и бросает взгляд на Тодороки. Чтобы тут же трескотню свою оборвать, споткнувшись о грустный взгляд напротив. — А. Оу, — сглатывает Кацуки камень и замолкает.       Потому что разноцветные глаза и правда грустные.       — Да, я… я просто… — Тодороки мысль обрывает и не заканчивает. Уткнулся глазами в их ладони, которые все еще держит и поглаживает.       — Я понимаю, — тихо говорит Кацуки.       Потому что — да. Понимает. Все эти сборища самого Бакуго бесят, конечно же, до припадков. Но ведь он их никогда по возможности не пропускает. А значит — ну сколько можно себе уже лгать, а?       Как бы ни было, а проводить время в кругу оболтусов — ему нравится. Они — живое напоминание о всех тех битвах, что все они еще детьми прошли.       Детьми, черт возьми. Совсем сопливыми.       И эта война, бесконечная очередь потерь и жертв, ими уплаченных, сплотила крепче, чем любые родственные узы. Поэтому каждый из собственного графика вырывает с корнями шанс лишний раз пересечься и увидеться. А вот такой состав — полный — огромная редкость. И этот состав будет неполноценным из-за Тодороки, который проведет время с семьей. И Половинчатый сейчас — гребаные его, сука, половины везде, где ни попадя — между молотом и наковальней собственной участи.       С одной стороны — семья, от которой отказаться он так и не смог. Боролся за нее, несмотря ни на что.       С другой — тоже семья, но та, которую он сам выбрал. За которую тоже боролся.       И боль его фонит в машине между ними. Через прикосновение ладоней Кацуки передается переливанием.       Бакуго в словах не хорош. Никогда особенно не был. Каждое слово ему дается через тернии к звездам, через такие магистрали внутренних путей, что днем с огнем не сыщешь и по путеводителю не пройдешь. Каждое слово он в себе годами боли и борьбы копит, а чтобы произнести — еще больше времени тратит.       И время для признаний, которые свои семена в груди Бакуго посадили, еще придет. Он в этом не сомневается.       Как и в том, что должен сделать прямо сейчас.       Кацуки к Тодороки наклоняется и пальцами его подбородок цепляет, поднимает к себе. Ладонь его оглаживает скулу Половинчатого, а в следующий миг Бакуго его целует.       Осторожно, на пробу. Неторопливо и ласково. В каждое движение губ вкладывая, что рядом. Что все он, Кацуки, знает и понимает. Наверное, вообще всегда знал. И знание это разливается по венам, и Бакуго его Тодороки отдает. В том, как нежно и медленно целует его, кончиками пальцем оглаживая границу давно зажившего шрама.       Но в тот момент, когда Тодороки отвечает ему — сначала также мягко, едва касаясь, предохранитель с петель внутри Бакуго срывается, и его предсказуемо ведет. И поцелуй становится жарким, и движения губ — пылкими, и танец языков настолько чувственным, таким отчаянным, что лишает воздуха. Тодороки его требовательно к себе тянет, за шею обнимая, и Бакуго к нему валится. В поцелуе просыпается голод. Нуждающаяся невысказанная жажда, и Кацуки не может отказать себе в том, чтобы напиться.       И он пьет. И Тодороки пьет его следом.       Кацуки отрывается от зацелованных губ лишь тогда, когда воздуха действительно становится предательски мало. Отрывается, но не отстраняется. Носом по носу ведет, впуская в легкие спасительный кислород, и жалеет, что людям в принципе требуется дыхание. Бакуго вот спокойно обошелся бы и без него.       Бакуго бы в этой самой машине навсегда остался и пропал.       — Ты мне нравишься, — горячо выдыхает ему в губы Тодороки. Жарко и жадно, крепко в объятьях стискивая.       Бакуго смотрит на него из-под полуприкрытых глаз. Следит за тем, как Тодороки ловит губами воздух, а секунду назад эти самые губы ловили его собственные в ответ. И дышали им.       В горле пересыхает как по щелчку пальцев. И эхо от этого щелчка раскатами по Бакуго разносится.       Все это так… черт. Как ему… сука. Он просто… просто не уверен, что сможет все сделать правильно! Потому что Бакуго все еще Бакуго. Он не хотел бы все просрать.       А он может. Очень хорошо знает, что может. Снова что-нибудь не так вякнет, снова…       Да к черту.       Сейчас Кацуки тоже — дышит. Позволяет себе замереть в этом мгновении маленькой пробудившейся правды и оставить ее себе.       Чтобы следом поделиться собственной.       — Ты мне тоже, — шелестом звучит он, открываясь.       Вскрываясь. Напарываясь.       Это, конечно, совсем немного похоже на ложь.       Потому что «нравишься» — не подходящее слово для их истории. Такое скудное, почти бездарное и пустое, но единственное, что можно сказать прямо сейчас. Не из страха поторопиться или что-то испортить, а потому что всю правду еще нужно взрастить. Переварить в себе и найти лучший способ в ней признаться. Сначала себе. А потом — потом и Тодороки тоже.       Именно так она будет звучать честнее. А Бакуго больше не может позволить себе обман.       Поэтому Половинчатому за его смелость он благодарен. Что с него взять, а?       Про-герой номер два.       И не просто какой-то там принц всея героики, а целый…       — Партнеры, хах? — игриво уголки губ в улыбке изгибая, тянет Бакуго.       Тодороки-сан, у вас повышение с позиции напарника. Нет, возражения не принимаются.       Тодороки-сан застывает напротив и по-рыбьему на Бакуго пялится. Как умеет, классически половинчато: одним глазом в Бакуго, другим — пронзает насквозь.       — Мгм. Партнеры, — Тодороки шепчет, смакуя на вкус свою новую роль. Теплые пальцы зарываются в волосы Кацуки на затылке и легонько массируют. — Да, мне нравится.       — Да, — вторит ему Бакуго, блаженно зажмуриваясь, во власть прикосновениям отдаваясь, — мне тоже.       Вот и поговорили. Не так уж и сложно, правда, Бакуго?       Правда, детишки, правда.       По салону растекается переливчатый теплый смех, когда Тодороки, наконец-то, выходит, прощаясь. Бакуго смотрит ему вслед, пока высокая фигура не пропадет за дверями дома, напоследок обернувшись и неловко ему махнув. Кацуки в ответ кивает и также небрежно машет, когда Половинчатый за порогом, все-таки исчезает, и в окнах дома зажигается свет.       Внутри у Бакуго тоже — свет. И он не гаснет, даже когда Тодороки рядом нет.       Откинувшись на спинку сидения, Бакуго едет домой. Сегодня он не торопится, и доезжает медленнее, чем обычно. Спокойно паркуется, забирает из багажника поклажу от матери и идет в квартиру.       По венам растекается патока, и Кацуки сам себе усмехается: он теперь не Бог Взрывоопасных Взрывов, а, блять, кондитер, что ли?       Сиропом стрелять будет, противников ошпаривая?       Это, конечно, было бы сюрпризом. Но Бакуго бы все равно всем зад надрал, что с глицерином, что с сиропом под кожей.       А прямо сейчас можно и расслабиться. Прямо сейчас ему никого побеждать не надо и выигрывать не у кого. Можно лечь на диван — чудовище — и уставиться в потолок. Рассечь его собственной улыбкой и утонуть в спокойствии, в котором замерло некогда сшитое заново сердце в клетке ребер. Кацуки думает, что ему это сердце несколько раз сшивать пришлось.       В первый, когда он на самом деле умер. И тогда ловкие и мощные причуды его крестных, господи прости, отцов постарались Кацуки с того света вернуть.       Во-второй, когда сердце сшивал он сам. Неуклюжими, грубыми стежками. Неумело, бесталанно и неряшливо, заживо ошметки друг с дружкой соединял. Только делал он это все-таки не один. Тодороки пальцами своими — корявыми! — рядом сидел и нити подавал. А после взял и облил сердце-Франкенштейн рождественской карамелью, чтобы оно теперь уж точно — больше никогда — не разошлось.       Может быть, и не разойдется.       Кто его, в конце концов, знает.       Бакуго знает одно: с того света, как правило, не возвращаются.       Как же ему повезло, что для кого-то он оказался настолько особенным, что его все-таки вернули. Назло всем законам мира. Вопреки любой логики.       Треклятое сердце трепетно сжимается при воображении картинки Тодороки, у которого в руках вместо тарелок — нитки да иголки. И мордашка эта — рыбья, отмороженная, бесконечно сосредоточена на важном задании. И тут же сердце Кацуки смеется, улыбается, немеет от зашкаливающей нежности, что вместо ниток пронизывает и держит.       Будут тебе праздники, Тодороки, будут тусовки. Какие захочешь.       Главное только нитки из лап своих — талантливых — не выпускай.