Последнее задание

      Бакуго Кацуки был в ударе.       Во-первых, он отлично поспал. Проснулся бодрым, как никогда, и неторопливо приготовил завтрак. Коротко пролистал мессенджер, запил крепким кофе сыпавшиеся, как рис из мешка, поздравления и отправил парочку дежурных сообщений в ответ.       Во-вторых, кажется, у него все было хорошо. От такого осознания странно зудело под ложечкой теневым флером остаточной тревоги. Ощущать себя спокойно было… все еще непривычно. На всякий случай Бакуго даже пролистал соцсети и сводки новостей, чтобы проверить, не успел ли кто-то пронырливый сфотографировать их с Тодороки вчера в ресторане и навести суеты. Но Кацуки ничего не обнаружил. Это не означало, что их задницы в безопасности. Возможно, кто-то ловкий готовит сенсацию чуть позже, но… как бы ни было, Бакуго все еще ни о чем не жалел.       Потому что с любыми последствиями он будет справляться не один.       Ого. Вау.       Бакуго провел языком по губам, снимая с них вкус внезапного откровения. Вкус неплохой.       А раз неплохой, значит, сожалеть точно было не о чем. И все того стоило.       И вообще все это Тодороки начал, когда прилюдно с ним бодался! Их могли сфотографировать уже миллион раз!       И вообще!..       В общем.       У Кацуки все было нормально.       Поэтому он позволил себе зажмуриться на пять минут.       Зажмуриться, чтобы… вспомнить. Просмаковать. Пропустить через себя снова и впитать следующий пункт назначения.       «Партнеры, хах?»       Вот это да.       В таком статусе Бакуго еще не доводилось встречать ни один Новый год в жизни. Было ли ему странно?       Да, блять, до одури!       До одури странно, и желудок все еще сжимается в тугой комок при одной только мысли о том, что он, вроде как теперь, ну, типа…       Ну, типа.       В отношениях!       Вот это подарочек под елочку. Вот это сюрприз.       Осталось Тодороки красной лентой перевязать с бантом на животе. Проблема лишь, что ни под одну елку он не поместится, потому что сам с целое дерево ростом. Такой подарок только в горы вывози и в лесу оставляй.       Он даже не замерзнет. Удобно.       Но жестоко. Лет десять назад Бакуго бы именно так и поступил, и громче всех поржал бы.       Десять лет спустя Бакуго, мягко говоря, не до смеха.       Кацуки открыл совместный чат и быстро нацарапал в нем сообщения. Скорее всего, Половинчатый еще дрыхнет. До прихода девчонок оставалось полчаса, поэтому лучшего момента для вспышки личной жизни было не найти.       

«Хэй, Половинка. Передавай Фуюми привет, а папаше дай под зад»

      

«И Нацуо тоже пни»

      

«Хорошего праздника»

      Кацуки хотел написать, что он будет скучать, но его палец завис над экраном. Может, не стоит лишний раз напоминать Тодороки о том, что он пропускает тусовку? Да и как-то слишком уж сопливо все получается… Ладно, вот то, что сопливо — это вообще меньшая из бед.       Большая прибудет сюда через тридцать минут и начнет разводить вакханалию в Кацукиной квартире. Бакуго поморщился, сделал еще глоток жизнеспасительного кофе и фыркнул.       Жалко, что с Фуюми он так и не придумал, как пересечься лично. Может быть, он выкрутится вместе с Тодороки заедет к ней как-нибудь на работу и привезет обед, который как раз приготовит по ее рецептам? А что, звучит славно. Фуюми бы оценила.       И тут у Кацуки стрельнуло. Немного. Под ребрами.       Тык.       Нет, он совершенно точно не будет так поступать. Это ведь… это ведь, ну… как знакомство с родственниками? Черт бы его побрал, для таких приключений еще слишком, слишком рано, определенно чересчур рано! Окей, допустим, они уже давно знакомы. Бакуго даже несколько раз был в фамильном поместье Тодороки-четы. Ну и что? Он сам был тогда лишь лающим на все подряд сопляком и всего лишь одноклассником Шото. Теперь же, учитывая их, кхм, статус, подобные пересечения с родственниками будут носить совершенно другой характер.       Тем более, если мы говорим о Тодороки, который весь из себя крайне порядочный.       Нет-нет-нет. Кацуки придумает что-нибудь получше. Они встречаются сколько? Два дня?       Стоп.       Они встречаются?       Господи, они ведь и правда встречаются.       Охренеть.       Охренеть…       Так, ладно. Собрались. Кацуки еще привыкнет к этому. Все не так уж и плохо. Точнее, ничего плохого не происходит, и спасибо боженьке.       (Пожалуйста.)       К Тодороки ему не привыкать. Тодороки давно на орбите Бакуго вертится одним из самых стабильных спутников. А то, что он с одной оси на другую перелез — так ли уж в действительности странно?       Кацуки усмехнулся собственным мыслям.       Да как будто даже и нет. И не странно.       Никого другого Кацуки на этой оси вообразить себе не может. Даже если очень, очень сильно постарается. Никому другому он так легко и естественно не доверился бы. Разве что только Деку. Но при мысли о Деку на месте Шото, Кацуки пронзает стремительным отвращением ко всему живому и мертвому.       Потому что…       Деку попахивает инцестом.       В глубине души (очень глубокой) Бакуго с чистой совестью и не покривившись спокойно признает, что мелкого зеленого засранца любит и уважает. И что Изуку для него существо во всех отношениях особенное, кармическое и важное — отрицать не станет.       Но — романтика? Типа… засосаться с задротом?       Фу, блять. Боже.       Кофе в горле забурлило горьким осадком, просящимся наружу.       Нет, Бакуго никогда не хотел Деку так, как хочет Половинчатого.       Это, ну… это не пересекающиеся прямые. Параллельные. Шагают рядом, но каждый по своей планете.       Был ли Изуку важнее прочих? Был.       Был ли он для Кацуки точкой отсчета и эпицентром взрыва? Был.       А еще он был его искуплением. Взрослением. Деку был для него восхождением, которое Кацуки не смог покорить, не сдохнув. С ним хотелось сражаться, соревноваться, его внимание и признание были критически важны, а еще Изуку хотелось защищать. От собственных ошибок и от ошибок мира, который они все пытались спасти.       Да, Бакуго любил его. И чертов Деку знал об этом.       Да, Бакуго умер за него.       Но… черт возьми, при всей глубине их сложной, перекрученной временными петлями связи, Кацуки никогда не хотел Изуку засосать. Знаете. Ли.       В этом он был совершенно точно критически уверен на все плюс ультра сто пятьсот процентов.       И не потому, что задрот был не в его вкусе — честно говоря, Кацуки не то чтобы разбирался в том, был ли у него какой-то там типаж или нет.       Просто любой намек на возможную горизонтальную связь с Изуку отдавал внутри Кацуки прогорклой плесенью. С назваными братьями не сосутся. Их не хотят и с ними не спят.       Нет, конечно, всегда найдутся те, кто очень даже пососется и потрахается. От одной только мысли возбудятся до небес. Не Бакуго осуждать постельные прихоти всяких извращенцев. Ему до них никакого дела нет — ни сиреневого, ни фиолетового. Но про себя Кацуки железобетонно знал: он никогда не хотел Изуку.       Ни в одном из любых около романтических смыслов.       Даже когда просыпался с утренними стояками в комнате Академии. Даже когда окунал себя с головой под холодный душ. Даже когда каждая клетка кожи переживала за задрота — это была другая, очертя голову другая привязанность и другая любовь.       Сильнее ли она той, что связала его с Тодороки?       Хороший вопрос. На него ответа у Бакуго пока что не было.       Потому что Тодороки — это Тодороки.       И, как оказалось, целовать его, хотеть его, заигрывать с ним — территория для Кацуки настолько незнакомая и неизведанная, что прямо сейчас он знать не может, к чему все это приведет. Шото каменным изваянием присутствует в его жизни криминально долгое количество лет. С недавних пор ледяной монумент разморозился и пришел в действие, а Кацуки — против воли ли? — даже сам не понял, как откликнулся ему навстречу. И на вкус этот отклик такой незнакомый, такой новый, что его хочется смаковать. Растягивать удовольствие и не пить до дна, а есть по чайной ложке в час. А иногда наоборот — хочется испить до последней капли, опрокинув залпом, и откинуться в эйфории, распластавшись по космосу.       Никого другого на этом месте Кацуки представить себе не мог. Никого другого, возможно, и не захотел бы.       Неприятно признавать, но, кажется, чертовы статисты были правы. А Бакуго был просто слеп.       Юн, глуп. Неопытен.       А еще он боялся. Признавать этот факт было куда неприятнее, чем тот, что его обошли какие-то второстепенные персонажи. Страх этот поселился в нем сам по себе, Кацуки его даже осознать не успел. Познакомился лишь тогда, когда испугался по-настоящему. Того, что Тодороки все свои ледяные фигурки соберет и удалит отмороженную морду из Кацукиного пространства навсегда.       Теперь же их близость трепетно странно резонирует в чертогах измученного разума.       Словно бояться больше нечего.       Словно стало, на самом деле, еще страшнее.       Бакуго немым взглядом смотрит на давно погасший экран телефона и откладывает его в сторону. Позволяет уголкам губ дрогнуть в несмелой, едва уловимой улыбке.       «Ты мне нравишься» — сказал ему вчера Тодороки.       И Бакуго честно ответил тем же.       Как же много ему еще предстоит узнать о себе. И о Шото тоже.       Домофон призывно запиликал звучной трелью, возвещая о прибытии девчат. Кацуки, покачав головой и напоследок усмехнувшись в пустую чашку с кофе, поплелся к двери.       Интересно, а как бы они вели себя сегодня на глазах у всех, если бы Тодороки все-таки смог прийти? Бросали бы украдкой друг на друга взгляды, придерживаясь целомудренного расстояния?       Ничего-между-нами-такого-нет-все-как-всегда?       Ага.       Все-как-всегда — то есть, давай-ка накалим сексуальное напряжение, чтобы сам Каминари схлопнулся от высоковольтовых волн?       На мгновение сложив в голове картинку много раз пережитого ими сценария, Кацуки поневоле скривился. Это было бы нечестно. И по отношению ко всем вокруг и, в первую очередь, к ним самим.       Чего бы хотел сам Шото?       Шото хочет тебя, Кацуки. Херову тучу лет.       А чего хочешь ты? Как бы сам вел себя, Бакуго?       Кацуки жмет на кнопку, открывая дверь девочкам внизу. Две минуты, и они будут тут.       Две минуты для ответов на два вопроса, и.       И.       Бакуго не любитель светить личной жизнью. Да, вчерашний поступок не вяжется с его принципами и идет в тотальный разрез с принятой моделью поведения. Но Бакуго пошел на него из крайних мер, в конце концов.       Мэйдэй. Все такое. Вам ли не понять?       Да можете и не понимать.       Он действительно не любит выставлять личное на показ. Ему не нравится излишнее внимание посторонних глаз к тому, что для них не предназначено. И Кацуки очень, очень не хочется допустить в голове даже секундную мысль о том, что, мол, хорошо, что Половинчатого сегодня на празднике не будет. И что не придется изворачиваться и кривляться в попытках спрятать горящую во лбу звезду. Потому что откровенной подлостью эта мысль отдает и по сосудам стайкой иголок бежит, кровь разгоняя.       Стесняется ли он чего-то? Стесняется ли их? Вовсе нет. Вы Половинчатого вообще видели?       Ходячая влажная мечта всея героики.       Да и сам Кацуки, знаете, тоже не лыком шит. У него собственный фандом есть, хэштег и куча фанатских открыток по поводу и без. А на Валентинов день присланным шоколадом можно вполне накормить голодающую страну в Южной Африке. Может, даже на две хватит.       В общем. Стесняться ему совершенно нечего. Да и по Тодороки не скажешь, что он в смущении бы схлопнулся. Сам же вечно лез бодаться и тискаться, еще до того, как они… кхм… как они директивно, скажем так, сблизились. По-настоящему.       А если бы на них кто кривой-косой взгляд бросит, так вряд ли сможет потом на что-либо другое смотреть — уж Кацуки-то постарается. Несмотря на то, что герой.       Именно потому, что герой. Значит, должен защищать то, что дорого.       Жаль, конечно, что сегодня он явно не узнает, в какое крошево превратились бы лица одноклассников, возьми он при них Тодороки за руку.       Ха! Отпад. Когда-нибудь надо обязательно так и сделать.       Бакуго от собственного восторга чуть искрами не пошел, его аж закоротило. От смешанных ощущений, что в мясорубку внутренние органы пустили. Но да ладно. Настанет еще время для сенсаций. В конце концов, Кацуки не специально хотел бы театр одного актера устраивать. Зачем ему это?       Какие глупости.       Просто нужно честным быть: и с собой, и с Половинчатым. Тот честность тем более заслужил.       Тем более от Кацуки.       За дверью слышится топот, и вот еще секунда, как Кацуки отпирает ее на опережение, чтобы широко оскалиться навстречу столпившимся девочкам.       — Ну здарова, феечки! — ухмыляется он лукаво, игриво пропуская каждую в гэнкан.       — Бласти! — протискивается вперед Ашидо, в руках сжимая две бутылки шампанского. — Как насчет того, чтобы выпить по бокальчику за наступающий праздник и приступить к уборке, мм? — и в глазах ее играет знакомое задорное бешенство, что так присуще розовой бестии.       Пришелец на гребень гиперактивной волны уселась и не слезет теперь, пока не наездится.       Наездница, мать его.       Бакуго фыркает, коротко на объятья подруги отвечает, стараясь бутылки не задеть.       — Ты знаешь, где бокалы, Розовая.       — Е-е-ей! — визжит она и, на ходу обувь скидывая, устремляется прямиком на кухню.       Момо здоровается с ним тактично сдержанно, как и полагается самой порядочной однокласснице, немного смущенно за ухо прядь заправляя. Кажется, ходили слухи, что какое-то время она по Тодороки подсыхала?       Прости, Хвостик. Ты хорошая. Но Морда теперь вне зоны доступа.       Надо будет как-нибудь попытать Половинку, почему он с ней не затусил.       Хм, а вдруг затусил?       Ну там…       Так, Кацуки, не время для бреда. Угомонись.       Бакуго здоровается с Момо коротким кивком и дружеским похлопыванием по плечу.       Джиро тянет к нему навстречу кулачок, о который Кацуки припечатывает свой.       — Когда Пикачу нажрется, так и быть, можешь спрятаться в кладовке.       В ответ ему прилетают устало закатанные глаза.       — Или мы спрячем туда Денки.       — Тоже тема.       Хагакуре в своем стиле едва ли не виснет на Кацуки и быстро улетает на кухню, помогать Ашидо спиваться с утра пораньше. Цую вежливо кивает и мягко приветствует его, также вскоре исчезая вслед за остальными девчонками, пока в гэнкане не остается только Булка и сам Кацуки.       А вот это уже интересный расклад.       Урарака неторопливо разувается, скидывает сумку и внезапно распахивает руки в стороны.       — Светишься еще ярче, Бакуго.       И в голосе ее ни грамма насмешки, только странная, тихая радость в объятьях еще более странной гордости. Кацуки на секунду замирает, глядя на мелкую, хмыкает себе под нос. Вот жеж всезрячая.       Ну да ладно.       Ей можно.       Бакуго шаг навстречу делает и в неловкие объятья Булку заключает, а она и мягко, и крепко его плечи стискивает своими микролапами.       — На себя посмотри, Круглая, — беззлобно мычит он в пушистую макушку и отстраняется.       — На себя я еще успею, — парируют ему, и Кацуки головой ведет, отпихивается от Урараки, и изо всех сил сдерживается, чтобы в голос не засмеяться.       Булка на него смотрит и в кулачок хихикает.       — Завязывай с этим, а то прибью, — ну и где угроза в голосе?       — Да-да, прости, — мямлит Очако, а у самой плечи трясутся. — Ладно, я все, правда.       Бакуго бровь выгибает дугой бесконечности и кидает на мелочь скептичный взгляд.       А с кухни тем временем верещит довольная Ашидо.       — Тут уже все налито, народ!       Ну раз налито, то пора и в путь.       Кацуки, когда поочередно с каждой чокается своим доверху налитым бокалом (Ашидо все до последней капли разлила, не поскупилась), ловит себя на том, что три месяца назад ему этот день маячил пыточным станком и расплатой за все грехи человечества.       И никак Бакуго не мог представить себя самого, который будет с одноклассницами в гордом мужском одиночестве в десять утра хлебать шампанское, чтобы, как говорит пришелец, было веселее с тряпками по пентхаусу порхать.       Но вот он тут, зажатый между Джиро и Асуи, опрокидывает в себя шипящее содержимое бокала и ржет над забравшейся на стул Розовой, которая призывает всех наслаждаться праздником.       Жизнь полна чудес, однако. Верится в них с трудом, но ничего другого не остается.       В кармане вибрирует телефон, и Бакуго, от девчонок тайком отворачиваясь, открывает сообщение.       «Передавай всем привет и хорошего праздника»       «Кацуки (>⩊<)»       Сученыш.       Бакуго улыбается. Прячет телефон в карман, а улыбку растягивает еще шире, до болезненного оскала лицо ею рассекает и оборачивается обратно к девочкам.       — За работу, бестии! — гремит он и допивает шампанское.       Урарака напротив украдкой салютует ему бокалом.       Бакуго не украдкой показывает ей средний палец и откровенно ржет.       

***

      На удивление, распределились они складно.       Бакуго прямиком направился к себе спальню и принялся убираться на личной территории. В распоряжении девчонок остался весь первый этаж. Оттуда доносилась какая-то музыка, веселое щебетание одноклассниц и типичная предпраздничная суета. Соплячки притащили с собой все необходимые приблуды и даже не беспокоили его на случай: «А где взять это, куда положить то, Бакуго, помоги»       Бакуго не поможет.       В конце концов, Ашидо его квартира была как родная, поэтому уборочным десантом пришелец заправляла со свистом и с чувством собственного розового достоинства. Кислотный повелитель порядка собственной персоной воплоти.       (Где-то в умилении плачет один Дерьмоволосый)       Кацуки управился за полтора часа. Отполировал личную ванную до блеска, навел порядок в шкафу, вычистил из комнаты любой намек на пыль и даже успел принять душ. Внизу он выделил девочкам гостевую комнату для складирования сумок и всяких женских делишек, чтобы они могли переодеться и позже собраться к празднику.       Часы равнодушно показывали два часа. Сато и Оджиро обещали прийти к четырем и помочь с готовкой. У плиты также будут порхать Булка и Момо, так что напряг обещает быть минимальным.       Кацуки старался не думать о том, как они все поместятся на его кухне. Да, она немаленькая, но и не резиновая же, блять!       Основная часть делегации ворвется в обитель Бакуго к девяти вечера, но, в целом, открытые двери анонсировались весь день.       Вот жеж счастье! А ему еще заливали, что не, не проходной двор, Бакуго, ага.       Ага.       Киришима обещал быть к шести, как расправится со всеми делами в агентстве. Он плакал, когда извинялся, что не сможет помочь с уборкой своему братану и даме сердца, но у него сегодня была смена. К чему было реветь, Бакуго не разобрался, но не особенно старался. Это же Киришима. У него гормоны круглый год.       Аояма отвечает за поставку шампанского, потому что он отказывается пить абы что. Если он снова притащит те самые бутылки, обклеенные стразами, Кацуки засунет ему их в задницу, а потом заставит собирать каждую упавшую стразинку собственным языком.       Про вампиров и рис слышали? Вот и Юга не слышал. А придется.       Потому что повторения новоселья Кацуки не переживет. Он эти стразы из таких мест доставал, что неприлично вслух говорить. Даже ему.       Минета и Каминари, конечно же — ну, конечно же, принесут пива больше, чем смогут вылакать за год. Но все равно принесут, потому что и один, и второй преисполнены невероятной верой в себя и наделены фантастическим талантом переоценивать собственные возможности.       Придурки.       Блядский Монома и Б-компания притащатся ближе к двум ночи. Бакуго с огромным удовольствием не открыл бы дверь, если бы не его маленький план мести Шинсо, которого он (если потребуется) привяжет к блондинке и заставит ходить за ручку. В принципе, именно так он и сделает прямо с порога.       Изуку должен ворваться вместе с Киришимой, когда закончит все дела в Юэй.       Токоями и пресловутый фиолетовый предатель придут позже всех, потому что, как пить дать, будут спать до восьми вечера. Чертовы ночные рыцари, вот бы их черт ночной побрал.       Иида заколебал слать сообщения в общий чат и перепроверять, все ли они учли при подготовке и не надо ли на всякий случай заново все перепроверить. Очкастый зануда себе не изменял, а Кацуки было слишком лень посылать его проветриться. И провериться. Особенно на голову.       Сам, короче, справится. Самостоятельный.       Серо и Кода обещали прийти к официальному началу торжества. Лузеры.       Однако, слава Тенье, все шло по плану.       Не хватало только…       Ну.       Не хватало Тодороки.       Его не будет.       Фальшивая разноцветная нота в нестройной симфонии торжества.       Бакуго валялся на кровати, вперившись бездумным взглядом в потолок. Ожидания чего-либо всегда давались ему тяжелее всего. Вот смысл начинать приготовления настолько заранее, чтобы потом полдня ходить неприкаянными и подпирать собой стены, ха? У старухи дома всегда было точно также. Они еще до полудня справлялись с уборкой, потом с готовкой, а потом последними придурками ждали вечера, плюя в потолок.       И это ожидание… ну такое оно тоскливое, честное слово. Раньше Бакуго хотя бы рубился в приставку.       Он кинул равнодушный взгляд на устройство под телеком.       Не, не сегодня.       Можно, конечно, спуститься вниз и погонять стайку девчонок, но… а смысл? Им всю ночь гудеть. Не хватало для полного счастья еще заранее посадить свою социальную батарейку.       Ожидание надувалось как мыльный пузырь и грозилось лопнуть, облепив тягучей липкостью все пространство вокруг. Время намеренно ползло зловредно медленно, замирая на каждом секундном шаге стрелки, что невидимыми часами отбивала свой ход Кацуки по вискам.       Время, время, время.       Бесконечные часы.       Затишье перед бурей, которая совсем скоро ворвется за порог его квартиры.       Какая все-таки жесть.       Нет, Кацуки в жизни ни на что подобное больше не согласится. Фигушки.       (Он согласится.)       Да никогда.       (Буквально на следующий год.)       Ой да в жопу.       Бакуго поерзал на кровати, перебирая картотеку случайных мыслей. Было бы ему проще, если бы здесь был Шото? Было бы легче переживать эти долгие минуты безделья под пристальным взглядом рыбьих глаз? Чем бы они занимались? Так же бесцельно валялись бы на кровати?       Лизались? Обжимались?       Несмотря на то, что внизу подло бы хихикала женская гвардия?       Может быть, и да. А почему бы и нет?       Любой бы, кто сунул нос за порог его спальни без стука, тут же этого носа бы и лишился.       А вот то, что не пришлось бы скучать, будь половинчатая тушка рядом — в этом Бакуго внезапно не сомневался. Хотя почему внезапно? Они ведь уже достаточно времени провели вместе, чтобы он в этом непреклонно убедился. С Тодороки не скучно было молчать, делать что угодно или не делать ничего.       Пространство при наличии в нем Двумордого оживало само по себе, раскрашивалось в карамельные цвета и дышало на двумордный лад. Вот он, этот двухметровый кот, молчит, переваривает про себя что-то. А вот вставляет бесценное про-геройское (номер два) мнение и ошарашивает людей вокруг глубоким философским высказыванием так, что Киришима снова в слюни пускается и в вечной любви Тодо-бро клянется. Или вот — разноцветная голова смотрит прямиком на Бакуго, открывает непослушный ротик и как спизданет что-нибудь из ряда вон выходящее, что у Бакуго весь запас керосина в грудине разом взрывается и полыхает.       Ха. Да, именно так. Как же знакомо.       Кацуки улыбается потолку. Он всего лишь подумал о Тодороки, а уже счет времени потерял.       Ну, нихрена себе. Приехали.       Да, блять, заткнись уже, господи боже! Давно уже приехали, доехали, переехали и вышли. Сколько можно удивляться-то?       Что ни день, то карнавал сюрпризов, да?       В целом, вообще-то, да. В целом, ничего удивительного в этом естественном удивлении нет.       У Бакуго в жизни первые отношения. Что с него взять, чего от него хотеть? Он еще, знаете ли, неплохо держится.       Мысль приходит сама по себе, и тело вслед за ней действует.       Бакуго достает телефон. Около четырех им доставят продукты, поэтому у них с девчонками есть примерно полтора часа на антракт. Кацуки, не думая, нажимает на кнопку вызова.       На звонок отвечают практически сразу.       — Привет, — сонно тянут на том конце провода.       Кацуки застывает. Млеет и фыркает в одном флаконе.       Взболтать, но не смешивать.       — Побойся Всемогущего, Тодороки. Два часа дня! Поднимай свою ленивую задницу!       — Моя задница никуда не торопится, — зевают ему в ответ. — Я задремал на диване.       — Ты безнадежен.       — Мм? Разве? Но мне правда некуда спешить.       — Ты кинул свою сестру одну? — с укором спрашивает Кацуки. — Ты ужасный брат, знаешь ли.       — Ты позвонил, чтобы обзываться? — со смешком мямлят ему в ответ.       — Да, и я только начал.       Половинчатый ворочается на диване шорохом в трубку.       — Как у вас там?       — Ну-у, мы шустро справились с уборкой, феечки сейчас отдыхают. Ждем доставку продуктов и прибытия Сато и Оджиро, потом начнем готовить.       — То есть ты сейчас один?       — Э-э, да?       — В комнате?       — Нет, блять, на крыше.       — О, а зачем на крыше? — с неприкрытым удивлением удивляются по ту сторону. В динамике что-то щелкает.       — Блядский боже, Шото, в комнате я, половинчатая твоя бошка! — гремит хохотом Бакуго, а глаза закатываются в черепную коробку, как улитка в раковину.       — А.       — А, и че?       В трубке ерзают и пыхтят. Доносится едва различимое бормотание.       — Что ты там возишься?       — Ничего. Устраиваюсь поудобнее.       Кацуки звучно фыркает. И только открывает рот, как его перебивают.       — Бакуго, — обращаются к нему невыносимо серьезным голосом. Все еще хриплым ото сна, конечно, и это как-то по-особенному заводи…       Звучит короче прикольно.       — Чего тебе?       — Я тоже сейчас один, — мажет по нему Половинчатый таким тоном, словно тайной вселенной делится.       И?       Кацуки хмурит брови, путаясь в нитях разговора.       — Э, ну ты же типа у себя, что в этом удивительного?       — И ты один, — не унимается Половинчатый. Да че заладил-то?       — А-га… Клево. Тодороки, я не улавливаю.       — Кхм. Что если… Кхм. Как ты относишься к…       Бакуго недоуменно моргает, пока ему в трубку шумно дышат. Он там, блять, спринт на диване бежит или все-таки кувыркаться удумал?       Как он это делает? Это он наушники доставал, когда шорох наводил?       Отжимается? Пресс качает?       Нахрена?       Че происходит?       Бакуго моргает еще раз.       В ухо дышат.       И еще раз…       Дышат.       И…       Да ну нахер.       — Ты… Тодороки, ты что там делаешь? — голос Кацуки насквозь прошит подозрением.       — Ни… чего.       Ничего?       Может, у него астма? Тодороки болел астмой?       Бакуго сейчас заболеет. Она заразна?       Так, стоп.       Так.       О.       О-о-о…       О, нет.       О, блять, да.       — Тодо… еб твою мать! Еб твою мать, Шото, ты… — нет, он не может, не может, ясно вам, произнести это вслух!       А дыхание в трубку продолжается.       Господи, да задохнись ты уже.       И дышит, и дышит, и дышит. Прямо по мозгам Кацуки дышит.       Рвано, сипло, через раз удары сердца пропуская.       Бакуго в буквальном смысле дрожит. Как иссохший лист на февральском ветру стынет.       — Я тебя убью, честное слово, я убью тебя, как только увижу, придурок. Я буду мстить, пока не уничтожу тебя голыми руками, я убью тебя, я…       — Обещаешь? — с придыханием шепчут ему.       Сердце отбивает набат. Новый год настал раньше, сто восемь ударов гонга прямо изнутри по храму ребер безжалостно бьют.       Тудум-тудум.       Тудум-тудум.       Тудум.       Ту…       — Я, сука, клянусь, — припечатывает Бакуго, чувствуя, как по виску бежит нервная струйка пота.       — Хорошо, — тихо отзываются ему в ответ и в следующий миг дыхание обрывается.       И у Бакуго тоже — обрывается.       И дыхание, и здравый смысл, и сердечный ритм.       В голове — пусто, в висках — жарко, а внизу живота так жжет от осознания произошедшего, что в глотке застревает выдох. Бакуго в Бакуго тесно. Сейчас разнесет.       Не, ну это надо?       Это как вообще…       Что он себе позволяет?!       — Ты что себе позволяешь? — шипит Кацуки в трубку, не дожидаясь, пока на том конце придут в себя.       — Я скучал.       — О таком предупреждать надо!       — Я намекал.       — Ты…аргх! Тодороки! Знаешь, что? Счастливого, блять, Нового года, понял? — едва ли не ревет Кацуки в телефон, сам себя одергивая.       — Ты злишься? Прости, я подумал…       — О нет, ты не подумал. Нифига ты не думал! Ты, Тодороки, охренел дрочить мне в трубку!       Ну вот. Все-таки сказал.       Рубикон пройден.       Как он там говорил когда-то? Снять напряжение?       М, мгм. Клево.       — Это было горячо, — рассекает оставшийся воздух Половинчатый.       Кацуки до боли, до крови губу закусывает и рычит нечленораздельное вместо ответа. Молчит.       Он зверюга, он не умеет больше разговаривать. Ррр, блять.       — Тебе не понравилось? — серьезно спрашивают у него. И Кацуки прям видит, какую морду Половинчатый в это время куксит: взрослую такую, тупую, сосредоточенную в заботе. За одну секунду до фола.       Бесит.       — Это просто… это неожиданно, ясно тебе? Как вообще… О чем ты там думаешь в своей голове, а? Нет, не отвечай, я не уверен, что хочу это зна…       — Я думал о тебе.       Сука. Ну вот жеж сука, а.       Непотопляемая.       — Если тебе не комфортно, я больше не буду так делать. Все в порядке. Мне жаль, правда.       — Нет, это… — Кацуки жмурится, что есть силы, чтобы в бессилии не закричать. Шумно выдыхает и свободной рукой веки массирует. — Я просто не ожидал, но… — Бакуго распахивает глаза. Громоподобная решимость плещется в его взгляде, сверля потолок. Нет, ну раз ты так решил поиграть, Тодороки, то пеняй на себя. Кацуки в долгу не останется. — Ты допрыгался, Шото. Тебе пиздец, как только я увижу твою морду.       По ту сторону воцаряется молчание. И царит недолгое время, тишиной соединяя два дыхания в звонке. А после слышится тихий довольный смешок.       — Я думал, ты никогда не решишься.       В висках шипит и вспыхивает порох. Взрывается проклятым пламенем и сносит голову Кацуки в стратосферу.       — Хренов провокатор, харэ меня на понт брать, — надломленно хрипит Бакуго. — Это война, Тодороки.       — Мм, снова кто кого?       — Всегда, Шото. Всегда, черт возьми.       В трубке смеются.       — С наступающим праздником тебя, Кацуки.       И с тихим смехом разговор заканчивается.       И вместе с ним заканчивается Бакуго.       Возможно, это тоже одна из тех вещей, которые не мешало бы оставить в уходящем году. Бакуго, который дергается на кривые ухмылки Двумордого, на его непристойные (уж какие есть) намеки и предложения, на все эти двусмысленные закадровые междустрочия в предельно сокращающемся пространстве между ними.       Так или иначе, он же взрослый мужик. Не какой-то там школьник, давно не вчерашний сопляк.       И пусть опыта у него немного (ноль да нихера), но не он ли был одним из лучших учеников класса? Который всему и везде быстро учился, который с ходу понимал, с лету подхватывал и побеждал?       То-то же. Чего ему, в самом деле, бояться?       Вообще-то, конечно, есть чего. Вообще-то, как минимум, самого себя.       И того, как башню лихую снести может, и того, что вот с этой стороны Кацуки совсем немного о себе знал. Только то, что… ну… сам о себе узнать мог.       Вы не найдете человека, который в их время останется в теории не подкованным, даже если практики особой не было. Ну, возможно, отдельные персонажи всегда найдутся, но все же…       Все же.       Они взрослые люди. Двадцать пять лет.       Бакуго сглатывает комок в горле. Он же не кот, в конце концов, что этим комкам в его глотке так нравится, чего они там поселились?       Тодороки умеет удивлять. От природы такой, и всегда таким был, как лосось в кустах черники затесавшийся, то и дело шутихой из табакерки выпрыгивает и наповал сносит. А с виду — порядочный.       С виду — образцово-показательный пример.       Впрочем, а что плохого? Ну вот что плохого он сделал?       Они же теперь не просто напарники, они — партнеры. Тодороки просто смелее, просто…       Ждал дольше. Вот и все.       От этой мысли у Кацуки виноватые мурашки вновь по телу бегут с головы до пят. Бакуго ведь тоже — не железный. Как недавно догадался, оказывается, тоже — человек. Которому все земное не чуждо, все примитивное на блюдечке подавай и с добавкой. Кацуки, оказывается, тоже — живой.       С этим ему и жить.       И отчего-то хочется, чтобы сраный Новый год поскорее наступил. Чтобы черту окончательно перейти и заново для себя что-то начать. Бакуго никогда во все эти изотерические хрени не верил и верить не станет, но сегодня совсем немного хочется.       Вопреки.       Чтобы Половинчатого, во-первых, догнать.       А, во-вторых, на лопатки уложить.       Бакуго сам себе бросает очередной вызов. Возможно, он научится когда-нибудь жить иначе. А, может быть, только так у него жить и получится. С переменным успехом или с оглушительными победами — вопрос сейчас совсем не в них. А в том, что Кацуки отставать от своего напарника-Шото-партнера не хочется.       Ведь тот его за пределами, кажется, уже заждался.       Извелся весь, практически догорел.       А Бакуго, вообще-то, напарник тоже — на зависть.       Бакуго, между прочим, никого никогда не подводил.       

***

      Тусовки всегда разгоняются с малого.       Вот ты стоишь напротив зеркала, поправляя ворот идеально сидящей красной рубашки.       А вот уклоняешься от Ашидо, чьи щеки-фуксии преступно горят от принятого на грудь шампанского, и ей показалось очень, ну очень веселым на пару с Невидимкой измазывать всех какими-то липкими блестками.       Идея на вес золота.       (Нет.)       И, ну, ладно — от Мины еще отмахнуться раз плюнуть. Чего не скажешь про прозрачную диверсию, конечно же.       Но Кацуки — это вам не это. Он вообще-то герой.       Подвыпившие Невидимки наперевес с коварными блестками его не пугают.       А вот что его на самом деле пугает, так это стремительно пьянеющие одноклассники за полчаса до полуночи. Потому что он, несмотря на все свои прежние желания упиться в хлам до наступления Нового года и встретить его в объятьях подушки, волей небес (разноцветных) вдруг оказался в воодушевленном общим шумом настроении. В таком, которое не хотелось нещадно топить в градусе. Так, знаете, лишь слегка игристым припудрить.       Ну — до блеска глаз.       А не до ебучих блесток Ашидо перед глазами!       В общем, изначальный план по спаиванию себя в ничто провалился на старте. Переобуться пришлось буквально в воздухе, точнее — на кровати, когда после разговора (ну, как разговора…) с Половинчатым настроение, скажем так,       приподнялось.       И, нет, Кацуки даже не станет оправдываться. Он взрослый парень.       Пора бы уже вести себя соответствующе.       То есть — не запрещать себе веселиться, когда на самом деле не хочется разбить голову о ближайшую стену. Когда дом наполняется задорными голосами и праздничной суетой, как хрустальный бокал, в который неторопливо, но щедро разливают горячительное — последнее, чего Бакуго хотелось, так это лишить себя возможности отдохнуть.       По его меркам так себе отдых, конечно: сто ртов одновременно галдят и, спасибо, что хоть не гадят. Но чем богаты.       Но, в целом.       В целом.       Не так уж все и плохо было. Не так уж и страшно. Подумаешь, полночь еще не пробила, а Каминари уже страх потерял и с Джиро не слазит. Ей, во-первых, не впервой. А во-вторых — Кацуки очень сомневается в том, что будь поблизости Половинчатый, и он бы сам к прилипчивой гвардии романтически поехавших не примкнул бы.       Бакуго несчастного Денки сейчас, господи прости, понимает. Только Пикачу он об этом никогда в жизни не скажет.       Еще чего, ага.       Щас.       Так вот.       Все было нормально. Кроме Аоямы, конечно же, который все-таки притащил свое блядское стразовое шампанское, стробоскоп ходячий. С другой стороны, как будто Кацуки не знал, что так будет. Как будто, блять, не догадывался.       Да все он знал. И то, что Шинсо — предатель — равнодушно наглым взглядом с ног до головы окинет и ехидно усмехнется вместо приветствия. Ну-ну, сученыш, погоди два часа, и тебя кара возмездия настигнет. Вот-вот ворвется с метелками в ушах. А? Не страшно?       Кацуки на тебя — смелого — посмотрит, когда запрет в кладовке вместе с Нейто-отличным. Посмотрит и повеселится.       А чего ему скучать?       Надо же как-то компенсировать отсутствие Тодороки. Бакуго ни в чем не виноват. И в том, что раздал Минете подзатыльника и сделал его еще на полметра короче, когда тот снова в грудь Момо полез — тоже не виноват. Пеняйте все на Тодороки.       Его все равно тут нет. Хотели, чтобы Кацуки был занят? А хрен вам. К нему двадцать подопытных кроликов нагрянуло. Прямо в логово зверюги добровольно причапали, сами напросились. Получите-распишитесь.       И получают. Когда в слюнях восторга в очередной раз благодарят за гостеприимство. И когда хвалят труды-старания всех, кто свои лапы к готовке приложил. И когда Серо огребает за то, что отлетевшая пробка шампанского чуть в окне дырку не проделала — тоже благодарят. Есть за что.       Так-то Бакуго и бошку снести мог, а тут всего лишь — почти что ласково по Серо приложился. Ушиба нет, значит, не считается.       А вот Асуи — умница. Успела наглую пробку языком поймать и тихонечко на столик опустить. Ты, Плосколицый, теперь жизнью собственной лягушке обязан, так и знай.       Короче, Кацуки веселился. Ну, как мог, конечно, и как умел. То есть, по-своему. Там прикрикнет, тут гаркнет, здесь поворчит. Ничего особенно, но круглые глазища за ним все равно следят, а он им на всякий случай злые рожи корчит. Ему не верят, но Бакуго, если честно, плевать. Пусть Булка думает, что хочет.       И ничего он не мягкий. Ничего он не раздобрел. Он вообще едва ли не меньше всех выпил. Так, слегка потеплело по венам. Уровень контролируемый и отчаянно бодрый. В самый раз для праздника.       Поэтому, когда к нему Баку-простигосподи-сквад на пару с Изуку подбегают с глазами по пять йен у каждого, и каждый глаз легкой пеленой веселья уже изрядно подернут, Кацуки нихрена не удивляется. Ни угробышам, ни самому себе.       Ни тому, что они его просят в полночь на террасе шквал «фейерверка» запустить.       Ни тому, что он, блять, соглашается. Под аккомпанемент радостных до соплей визгов.       Ебать праздник. Вот счастье-то какое!       Огоньки в небе. Прямо из лап Бакуго. Никогда такого не было и вот опять.       Но Кацуки с пристегнутой на голове новогодней шапочкой (кто успел? когда?) вдруг лапу об лапу потирает и дверь на террасу распахивает. А за ней — вечерняя прохлада. И та кожу ошпаривает, и та опаляет резким контрастом с тесным помещением.       Бакуго лапы трет усерднее, сильнее, не забывает пару глоток прикрыть. Но так, чтобы те не до конца захлопнулись. Лишь слегка, почти изящно — для вида.       Для упоения чувства собственной важности.       Ну а когда, если не сейчас?       Он же, простите, хозяин вечеринки. Положения.       Жизни.       Кацуки лапы трет и слышит на пальцах знакомые потрескивания. Видит, как к нему Киришима с двумя бокалами приближается, чтобы самого Бакуго в стремительно приближающуюся полночь напоить. А за спиной Дерьмоволосого друга Ашидо вырастает из ниоткуда, потому что куда благоверный бунтарь, туда и его пришелец комплектом. И Кацуки этому усмехается. За порогом террасы скопились, столпились от и до знакомые, родные морды. Разомлевшие, повеселевшие, живые.       И в какой-то момент наступает тишина.       Все как по щелчку, как от волшебной палочки затыкаются. Словно разом о чужую, незнакомую им причуду споткнулись. И смотрят на него, друг на друга смотрят — оглядываются с трепетом. Вот-вот наступит. Вот-вот, и прогремит.       А ведь, кажется, ну — Новый год. Двадцать пять раз встречали, а вот и двадцать шестой. Ну что в нем может быть особенного? Что крутого — одно и то же каждый раз повторять?       Только Бакуго, даже если бы хотел, в этот вечер согласиться не может. Теперь ответы на эти вопросы у него другие. Ему самому еще не очень-то и знакомые. Не успели, так сказать, как следует, прижиться. В прошивку въесться с корнями, чтобы код программы переписать без лагающих багов.       Для Кацуки этот новый год — особенный. Даже без самой особенной морды в толпе.       Он ее ненароком против воли все равно ищет. Почти рисует напротив, представляет в воображении. Бакуго знает, точно знает, с каким лицом бы Тодороки сейчас на него смотрел.       Ну, с каким — таким?              С отмороженным, конечно же.       Разве что глаза бы сияли ярче обычного.       Разве что, может быть, Тодороки бы ему улыбался?       Мог бы? Ну, мог бы, правда?       Тодороки в толпе нет, но Кацуки все равно улыбается. Скалится в фирменной, победной ухмылке, во все тридцать, мать его, два. Ну или сколько зубов там у него осталось после всех этих коренных потерь?       Всеми, что есть, как акула ухмыляется и руки вверх вскидывает.       Тишина на мгновение прерывается заливистым смехом, чьим-то радостным улюлюканием.       Еще чуть-чуть и… еще совсем немного!       В воцарившейся тишине сердца стучат особенно громко. Кацуки кажется, что он слышит каждое из присутствующих. Кацуки уверен, что громче всех стучит его собственное. Нестройным, рваным ритмом, бьется лихой птицей под ребрами — ей бы взлететь. Ей бы вырваться из-под костяной клетки, фениксом треклятым вспорхнуть и под небесами Икаром вниз сорваться.       Так хочется, чтобы было ярко. Так хочется снова гореть.       У Кацуки нет желания. Ему загадывать, если честно, нечего.       Он не шепчет в пустоту и не молится. Он молчит.       Коротко по всем взглядом мажет, ни на ком особенно не задерживаясь. Вздергивается на крючок глаз Деку — сейчас выкатятся, такие счастливые. Подмигивает румяной Булке, и едва кивает Киришиме — чтобы готовился. Тот стоит ближе всех и, как верный пес, хвостом в глазах виляет в ожидании триумфа.       Таймер трансляции на плазме начинает вести отсчет.       В висках дробью бьется одна единственная мысль.       Десять.       У Великого Взрывоопасного Бога Динамайта все хорошо.       Девять.       У него есть работа, карьера, друзья.       Восемь.       Закрытый гештальт с другом детства.       Семь.       И самая крутая тачка в Мусутафу.       Шесть.       Он свободен, живет, как хочет.       Пять.       И ни в чем себе не отказывает.       Четыре.       А Бакуго Кацуки выполнит свое последнее задание.       Три.       Он перестанет быть только героем.       Два.       И научится жить человеком.       Один.       — Сдохни! — ревет Кацуки и выпускает из ладоней залпы оглушительных взрывов, уносящихся ввысь столпами искр.       И Киришима ревет рядом с ним. И клапан молчания срывается, и все рты, как один, вопят, чтобы спустя мгновение в его улыбку врезалось шипящее шампанское из рук друга, пока его собственные руки горят.       Пока за спиной Кацуки небо озаряется всполохами городских огней и выпущенных к звездам фейерверков.       И пока Бакуго в свете вихра праздничных разноцветных в небе огней —       Сияет.       

***

      Первыми словами Нейто Мономы, когда стихийное бедствие открыло рот, были: «А класс».       История умалчивает о подробностях, но Бакуго готов поставить свои наручи на то, что именно так все и было.       Об одержимости белобрысого ублюдка пресловутым «А» классом в Академии не знал разве что только тот, кто никогда не переступал ее порог. И пусть жизнь показала, что Призрачный, чтоб его, Вор оказался отнюдь не бесполезным персонажем на войне и, в целом, был довольно-таки толковым парнем, сам по себе Монома — что на школьной скамье, что годами после нее — как был, так и остается первоклассной занозой в заднице.       Эта юркая эксцентричная блоха профессионально выводила из себя одним только видом. И вполне была способна отправить в кому, если открывала поганый блошиный рот.       Кацуки, впрочем, не относился к Мономе плохо. Просто Нейто был тем персонажем, к которому нельзя было относиться «никак». Даже если очень хотелось. Особенной симпатии Бакуго к нему не испытывал, но готов был признать, что серое вещество в бесцветной бошке временами варило забористый коктейль, и сообразительности Мономе было не занимать. Оттого и сложно, как следует, отфильтровать свои ощущения в отношении этого самобытного существа.       С одной стороны: сука, ну, убил бы.       С другой: еще пригодится.       Бакуго очень рассчитывал на то, что сегодня все таланты надоедливой мухи из класса «Б» ему действительно окажутся полезными.       В конце концов, этот новый год должен запомнить каждый.       Когда сквозь гомон гудящих одноклассников, звук бокалов и музыку в квартире раздался домофонный звонок, Бакуго на мгновение прикрыл глаза. И выдохнул.       — Явился демон, — фыркнул Кацуки, отыскав глазами Шинсо. — Эй, Мешкоглазый!       Хитоши неторопливо перевел на него скучающий взгляд.       Ну сейчас тебе станет повеселее, малыш.       — Готовь свою задницу, — ехидно прокряхтел Бакуго, поднимаясь с дивана. Шинсо вопросительно изогнул дугой брови и более никак не отреагировал на такое важное предупреждение. А ведь Бакуго почти заботился. Ну это надо настолько не ценить старания?       Что же, ему же хуже.       Кстати, о диване.       — Угробыши, если кто-то хоть каплю прольет на мой диван, я вас закопаю!       — Да-да, ты каждый раз угрожаешь этим, Бакуго! — отмахнулся от него Каминари, разваливаясь на освободившемся месте.       — Пикачу, рот на ноль. Или пойдешь тусить в кладовку.       — Ауч, — поежился Денки, ближе прижимаясь к Киришиме.       Звонок в домофон раздался снова, и Кацуки, смачно выругавшись, развернулся на месте и нырнул в гэнкан. От открыл дверь внизу, не спрашивая, кто решился вломиться в его дом.       К сожалению, он знал.       Это не мог быть никто иной, как…       — Монома, — растянув губы в фальшивом оскале, Бакуго прислонился к косяку открытой двери.       — Ба-а-ку-го-о, — вторив интонацией, белобрысая фурия напротив точно так же прислонилась к косяку двери одной рукой, а другую поднесла к приторной усмешке на губах и отпила из бутылки шампанского. — Скучал?       — Ни капли.       — Фу, как грубо.       — А ты не меняешься, — хмыкнул Кацуки, так и не двигаясь с места.       — А мне и не надо, я и так хорош, — надменно промурлыкал Монома, похлопав пьяными ресничками. — Ну, что там у вас? Пенсионерская вечеринка?       — Только тебя не хватало, — Бакуго окинул оценивающим взглядом стоящего напротив Нейто. Вот чудак, Кацуки так и знал, что тот припрется в одном из своих фирменных фраков. Адский дворецкий, не иначе. — Но ты, смотрю, уже и на ногах не стоишь.       — Для тебя я постою на руках, — театрально томно прошептал Монома, шире растягивая рот в ехидном оскале.       — Только не в моей квартире, — в продолжении спектакля протянул Бакуго, не снимая с губ фальшивую улыбку.       — Поедем ко мне? — тонкие брови изящно взлетели вверх.       — Если вы закончили флиртовать, может, мы войдем? — из-за спины Мономы выросла Кендо с невыразимо скучающим видом на довольно миловидном лице. Ее рука предупреждающе легла на затылок Нейто и тот заметно дернулся. Однако, с места не сдвинулся.       Привык уже, хах?       — Кендо! Ну ты как всегда! А ведь я его почти склеил!       — Мозги свои склей, Монома, — устало произнесла девушка и уставилась на Бакуго с неприкрытой мольбой в глазах.       Бакуго стало ее жаль.       — Привет, Кендо. И тебе привет… — но закончить свое приветствие Бакуго не успел.       — ТЕЦУТЕЦУ! БРАТ!       — КРАСНЫЙ БУНТАРЬ!       Мимо них локомотивом пролетел Киришима и едва ли не запрыгнул на стальное изваяние друга, вмиг оживившееся за спинами своих одноклассников. Чертов Дерьмоволосый почти сбил Бакуго с ног, отчего ему пришлось практически врасти в стену.       Кендо вовремя отпрыгнула в противоположную сторону от двери, а вот расслабленно развалившемуся в проходе Мономе крепко бы досталось, если бы Кацуки инстинктивно не дернул его на себя.       Отчего блондинка чуть было не пролил на себя шампанское и крепко врезался лобешником в плечо Кацуки.       — Боже, Бакуго-кун! Я, конечно, всегда знал, что ты ко мне неравнодушен, но не при всех же!       — Господи, я этого не вынесу, — Кендо, покачав головой, разулась, удобнее перехватила пакеты, и направилась в гостиную.       Она все это время держала пакеты? Что за сила в этой девушке?       В метре от них предавались братской любви два окаменелых великана, наперебой поздравляя друг друга с Новым годом. Из гостиной раздался радостный вопль приветствия новоприбывшей дамы, хранившей порядок в «Б» классе.       А Монома так и стоял, прижимаясь к Бакуго, и, как ни в чем не бывало, отхлебывал из принесенной бутылки шампанского.       — Будешь? — Призрачный гений помахал бутылкой перед носом Кацуки.       Почему бы и нет?       — Почему бы и да, — фыркнул Кацуки, забирая бутылку и отпихивая от себя Нейто.       Шампанское облизало горло шипучей сладостью. Крепче шампанского Бакуго сегодня ничего не пил.       — Я одолжил твою причуду, — нахально изрек Монома, поправляя на себе фрак.       — Не сомневаюсь. Нахрена?       — А как же фейерверк? Вдвоем веселее.       — Уже запускали в полночь.       — Я хотел эффектно появиться.       — Ты не будешь шмалять в моей квартире, Монома, — угрожающе процедил Бакуго, нацелившись на угробыша бутылкой.       — Боги, ты скучный! Тебя точно зовут Динамайт? — с недоверием и мнимой заботой переспросил Монома, заранее отступая от Кацуки.       Когда он успел разуться?       — Ах ты маленький кусок…       Но маленький кусок чего бы то ни было уже улепетывал от хозяина квартиры на всех возможных скоростях, врываясь в гостиную. Монома, раскинув руки в стороны, застыл так, чтобы его было видно всем и каждому, и, коротко оглянувшись на Бакуго, игриво ему подмигнул.       А потом выпустил из рук слабые искры, чтобы микровзрывы сопроводили его явление народу.       Ебаный позер. Блядский боже.       — С Новым годом, детишки! — прогремел Нейто, обращая на себя внимание.       Монома, окутанный сиянием небольших взрывов, покружился на месте и отвесил присутствующим легкий поклон.       И…       Секунда. А за ней другая.       И ничего не произошло.       Присутствующие, молча наблюдая за представлением, по очереди проморгались, перезагружая утомленные градусов выпивки компьютеры.       — А, привет, Монома.       — С Новым Годом, Нейто-кун!       — Ага, с праздником.       — Привет, Призрачный Вор.       — С Новым Годом, да-да.       Похер абсолютно.       Монома, погашенный отсутствием произведенного эффекта, горделиво вздернул подбородок и жадно оскалился. Но не успел и слова произнести, как со спины на его плечи легла тяжелая рука.       — Не так уж эффектно, да?       — Как ты там говоришь? Ах, да. Сдохни, Бакуго, — не теряя оскала с губ, прошипел Монома.       — Да ладно, тебе же не привыкать. Однако… — протянул Кацуки, нагло ухмыляясь. — Видишь вон того унылого фиолетового персонажа? — Бакуго лениво качнул головой в сторону Шинсо, который стоял у входа на террасу в окружении нескольких ребят. Кацуки наклонился к Нейто и облек свое коварство в шепот: — Он ждал тебя весь вечер. Затрахал спрашивать, когда придешь.       — Пиздишь.       — В точку. Но какая разница? Смотри, как он скучает.       Монома повернулся к Кацуки, недоверчиво сощурившись.       — Что тебе сделал Шинсо-кун?       — Тебя, блять, привел сюда, блондинка.       — Ты и сам блондинка, хватит меня так называть.       — Не-а, не всекаешь, — ухмыльнулся Бакуго, хищно глядя на Нейто. — Я блондин, а вот ты — блондинка.       — Даже знать не хочу, что ты имеешь в виду.       — Тебя, Монома. Иди, веселись. Разрешаю делать с ним, что захочешь, только не на моей кровати. Урою, — чистосердечно предостерег Бакуго. — И постарайся заебать его так, чтобы говорить разучился. А то слишком много болтает.       Монона вздернул брови и оторопело хмыкнул. Затем изящно скинул со своих плеч руку Кацуки и, грациозно извернувшись, шутливо отвесил реверанс.       — С Новым годом, Бакуго!       — С Новым, мать его, годом, Монома, — едва сдерживая ревущий в грудине смех, прохрипел Кацуки, наблюдая за тем, как вальяжной походкой кара небесная приближается к ничего не подозревающему Хитоши.       Так тебе и надо, сиреневый. Наслаждайся праздником.       А насладиться было чем. И это мягко сказано.       Нейто и правда повис на Шинсо второй кожей, ни на шаг от него не отлепляясь. Кацуки какое-то время поломал голову над тем, действительно ли его план мести похож на месть, ведь по Хитоши и не скажешь, что он был чем-то особенно не доволен. Не то чтобы по его хлебальнику когда-либо можно было высечь что-то вразумительное. Тут они с Половинчатым почти делили пальму первенства на чемпионате по невдуплению. Но вопреки ожиданиям Бакуго, Шинсо не выглядел раздраженным или отчаявшимся из-за вцепившегося в него хвостика во фраке.       А «хвостик» в какой-то момент все-таки настолько затрахал Кацуки желанием пострелять, что канонада совместных взрывов во второй раз раздалась с террасы под заново поднявшиеся вопли наслаждающихся праздником одноклассников.       Бакуго, как чертова светская львица, понемногу зависал со всеми и ни с кем одновременно. Ребята разбились на группки, беседуя и выпивая о своем, и вполне себе миролюбивая тусовка периодически прерывалась эксцентричными соло щедро одаренных персонажей.       Ну, как, допустим…       Рыдающий под столом Минета, страдающий от отсутствия должной популярности среди женской половины человечества.       Танцующая на диване Ашидо в сопровождении глаз-сердечек Киришимы, который так страстно хвалил свою даму сердца, что аж заставил разрыдаться сидящего рядом Тецутецу.       Аояма, имитирующий диско-шар в центре гостиной, то и дело с хитрой улыбочкой поглядывающий на Кацуки. И че ты пыришь, а? Не человек, а люстра, господи прости. Сияй уже давай, кто же тебе мешает.       Изуку, который, кажется, принял чуть больше привычного, развалился на плече благоверной хлебобулочной и невпопад кивал на каждое сорвавшееся слово с губ подруги жизни.       То и дело всхлипывающие девчонки, добравшиеся-таки до воспоминаний об Академии. Стоп, а Киришима почему ревет вместе с ними? Нет, он неисправим.       Сато, Оджиро, Кода и Шоджи оставались в сознании и играли в какую-то настолку, развалившись за диваном. Хоть кто-то вел себя подобающим образом. Не стоит им мешать.       Иида примостился рядом с Изуку, Асуи и Ураракой. Его активная жестикуляция изрядно хромала из-за зажатого в руке бокала, но упрямый староста не сдавался, что-то яростно втолковывая сидящим рядом друзьям.       Монома же, не предавая самого себя, был не в себе.       Кацуки наблюдал за ним краем глаза, когда вертлявая блондинка в очередной раз провоцировала кого-нибудь, но особо не вмешивался. Цирковой крысеныш вносил в атмосферу элемент талантливой придурковатости, за которой не так уж скучно было наблюдать.       К примеру, Нейто ничего не помешало завалить под елку Денки и Шинсо, чтобы сделать селфи и выложить его в соцсети. Ладно, завалить ему пришлось только Шинсо, который не особенно сопротивлялся. Сука, и как ему насолить-то, а?       А вот Денки под елкой уже лежал и одиноко страдал от разбитого сердца.       Кацуки наблюдал за всем с едва тлеющей улыбкой на губах. В его бокале само по себе пополнялось шампанское, словно по воли какой-то диковинной причуды. Причудой оказалась невидимая Хагакуре, шаловливая хихикающая над ухом.       И, конечно же, они позвонили преподавателям. Потому что остановить совместный бронепоезд Мономы и Киришимы не смог бы даже Кацуки, в гордом одиночестве пьянеющий не так быстро, как ему хотелось бы.       Праздник лился привычной рекой, вместе с алкоголем, закусками, водопадами смеха и уютной расслабленностью. Кто-то погасил верхний свет, оставив мерцание огней на елке и декоративных электрических свечах, которыми украсили гостиную девчонки. Кто-то сделал погромче музыку и потащил танцевать тех, кто еще был в состоянии стоять на ногах. А тех, кто был не в состоянии, пришлось усадить стопочкой на диван и забрать бокалы от греха подальше быть сожженными в ритуальном костре, если на диван прольется хоть капля.       Кацуки, вопреки многотонным предостережениям, не особенно следил за состоянием треклятой реликвии.       С последствиями вечеринки ему все равно придется расхлебываться позже и не в одиночестве.       Поэтому, когда Ашидо с одной стороны и Дерьмоволосый Бунтарь с другой потянули его на танцпол, Кацуки не нашел в себе сил и желания сопротивляться. Аояма, сверкающий на всю гостиную благодаря вырвиглазной накидке, взобрался на кресло и вытанцовывал на нем, ослепляя перламутровым сиянием тех, кто танцевал внизу.       По лицам одноклассников скользили тени огней, освещая пьяные счастливые улыбки.       Кто-то пел, кто-то двигался, как умел. Кто-то просыпался и присоединялся к тем, кто выплясывал на танцполе, кто-то снимал всю вакханалию на память, чтобы после забить чат компрометирующими видео и фотографиями.       Кацуки просмотрит их все, прокомментирует самые угарные и ни одно не сохранит.       (Он всегда так делает.)       Когда рука в белой перчатке потянулась к нему, Кацуки отмахнулся от нее правой, но перехватил левой, чтобы в тот же миг оказаться в центре танцующего круга людей. Хитро щурящиеся глаза напротив лукаво подмигнули, а в следующий миг вокруг них все заискрилось, завибрировало маленькими взрывами, заполняя пространство запахом жженой карамели.       Бакуго и сам не понял, как повелся на такую наглую, неприкрытую провокацию от Мономы. Но вот они вдвоем прыгают в центре круга, то и дело выпуская вверх крохотные взрывы искр, и краем сознания Кацуки успевает лишь надеяться, что эти трюки не обойдутся ему новым ремонтом.       Или новой квартирой.       Или новой жизнью для Мономы.       Хотя вот на это уже критически поебать.       Впрочем, они же далеко не в первый раз проделывают подобное. Монома ему все мозги вынес, пока Кацуки обучал его использовать собственную причуду перед выпуском.       А сладкой жженой карамелью пахнет все ярче.       И пока Бакуго танцует, привычный запах вдруг навевает ассоциации о совсем других сладостях. Не о следствии своей же причуды, а о том, о ком почти что получилось не думать на протяжении последних часов. Кацуки мысли прогонял, как мог, но они все равно возвращались стайкой заблудших пташек, то и дело напоминая о себе покалывающими иголками на висках.       Нет, не время. Не надо сейчас думать об этом.       Не надо думать о Тодороки, которого здесь нет.       По вискам течет пот, и влажные ладони в последний раз выпускают искры бенгальских огней. Монома рядом свистяще смеется и продолжает баловаться, заигрывая со всеми подряд. Кацуки выходит из круга и прислоняется спиной к стене у гэнкана.       Сколько он танцевал? Сколько раз они давали друг другу пять, чтобы снова запустить его причуду?       Перед глазами рябит тающими огнями праздника, охватившего его дом. Кацуки лениво улыбается, окидывая взглядом вакханалию торжества. В ушах стучит битами музыки, звенит непрерывающимся смехом друзей, а горло нещадно сушит песками и палящим солнцем. Кацуки отталкивается от стены, чтобы пройти на кухню и выпить воды, когда в дверь раздается звонок.       Это что еще за чертовщина?       Неужели соседи? Но ведь новогодняя ночь на дворе, все гуляют, никто не будет спать до рассвета. Сколько сейчас времени? Когда он проверял в последний раз, было чуть больше трех. Как правило, никто не ляжет раньше шести утра, так почему?       Кого еще могло принести так поздно?       Кацуки оглядывается, проверяя, услышал ли звонок кто-нибудь еще. Но танцующий круг, как плясал, так и пляшет себе дальше. Бакуго жмет плечами, подходит к двери и включает камеру.       Включает, и замирает на долю секунды. Хлопает глазами: раз-два.       Как?       Изображение картинки на дисплее не меняется. Поэтому Кацуки моргает еще раз.       Что?       И снова: раз.       И два.       Бакуго тянет руку к двери, спотыкающимися пальцами отпирает замок и ловит глазами разноцветный сплит, румяные щеки и тяжело дышащий рот.       Он что — бежал сюда через весь город?       Совсем дурной? Совсем уже…       — Тодороки?       Собственный голос хрипит, словно Бакуго сам от стометровки на полной выкладке воздух поймать не может.       А Тодороки рвано кивает, все пытаясь отдышаться.       Живой, блять, Тодороки — собственной персоной на пороге квартиры Бакуго Кацуки. Двухметровый, красный, с глазами луп-луп.       В Новогоднюю ночь. Стоит и дышит, как рыба, выброшенная на берег.       Это что за чудо из чудес? Как он здесь оказался?       — Как ты здесь оказался? — спрашивает у него Кацуки в одночасье наглухо севшим голосом.       — Я… я приехал. И я бежал.       — Бежал?       Тодороки снова кивает. Несколько раз для верности. Ну вдруг Кацуки с первого раза не поймет.       Кацуки и не понимает.       — По лестнице. Лифт долго ждать, — поэтому Тодороки как для самых не очень маленьких, но все еще глупых поясняет.       Бакуго оторопело моргает. Чувствует, как собственные губы против воли складываются в чужое «о». Кацуки сбрасывает наваждение, трясет головой. Давайте без косплея обойдемся, это уже слишком.       Может, он просто сильно пьян?       Да не так уж много он выпил.       — Почему ты здесь? — спрашивает Кацуки, все еще стоя на пороге. Ни шагу вперед, ни шага назад не делает. Не может.       Половинчатый глубоко вздыхает. Всю грудь свою — широкую — воздухом жадно наполняет. Подбородок вздергивает и смотрит на Бакуго так, что вот-вот и сорвется. В бездну там или куда вообще падать принято? Словно перед Тодороки ступеньки в ад приговором вымощены, и он вот-вот на одну из них сойдет.       Смотрит. И выдыхает:       — Меня выгнали.       Бильярдные шары в голове Бакуго залетают в лунки нервных окончаний. Залетают и нахрен их навылет разрывают безжалостно.       — Чего? Кто? — тупея, спрашивает Кацуки.       В смысле выгнали? Кто посмел? Откуда?       — Фуюми.       Чего? Как?       — Фуюми выгнала тебя из дома? — бесконечно недоверчиво уточняет Бакуго.       — Мгм, — кивает Половинчатый. — И… и папаша. Они меня выгнали.       — Фуюми и Эндевор выгнали из дома… Тебя? — что за хрень творится?       Это алкогольный трип?       — Да.       Пизд..       Это алкогольный трип.       Блядский Монома несомненно что-то в шампанское подмешал. Чертов белобрысый ублюдок, сейчас Бакуго прогонит иллюзию Тодороки вон, найдет тебя и вздернет под потолок, с которого самому себе обещал снимать, если вдруг что.       «Если вдруг что» отменяется. У Бакуго тут галюны. Такое вне очереди идет.       А галюны, тем временем, разгоняются. Не тормозят.       — Они сказали, что я слишком грустный. И приказали ехать туда, где мне хочется быть. Поэтому я приехал сюда. Я… хотел бы быть здесь, — Тодороки опускает голову, уставившись в собственные ботинки.       Кацуки, пригвожденный к месту, смотрит на чудо света перед глазами, не моргая.       Чудо света исчезать не собирается.       Итак, что мы имеем на повестке ночи.       Тодороки — надежду семьи и всея героики, выгнали из дома, потому что он был грустным.       Конец подкаста.       Конец, сука, окончательный и бесповоротный, беспощадный и блистательный — конец нервной системе Бакуго Кацуки.       Который ни слова вымолвить не может, потому что голос сел. И батарейки сели.       И Бакуго тоже присесть не мешало бы. Жаль некуда.       Между глаз фонит. Мозг жалобно пиликает напоследок и предательски отключается насовсем.       — Я… наверное… я сильно опоздал. Возможно, уже не стоило так врываться, просто… — неуверенно бормочет Тодороки, зарывая лапу себе в волосы на затылке. Глазами все еще в ботинки уставившись.       Кацуки смотрит на Половинчатого. Ловит себя на том, что хочется свою лапу навстречу протянуть и дотронуться.       Чтобы проверить: живое? Или неживое?       Может, все-таки неживое?       Может, Тодороки ему нахрен кажется?       Наверное. Скорее всего. Да.       Бакуго просто очень сильно хотел, чтобы Двумордый был здесь, что ему уже чудится всякое. Хотел с ним пить шампанское, взрывать на балконе фейерверки, тащить на танцпол и веселиться, наблюдая за тем, как морда разноцветная размораживается и теплеет. Как расслабленно тонкие губы растягиваются в хмельной улыбке. Как бошка — дурная — бодает его собственную.       Потому что Бакуго бы позволил. И бодаться, и тискаться. Он бы, может быть, и сам — тискал.       Он бы, возможно, и не украдкой — сам бодался.       Поэтому скорее всего Тодороки ему просто-напросто кажется.       Не может его здесь быть. Это все пьяная, тупая и немного жестокая иллюзия. Не мог Шото оказаться здесь — на пороге заполненной людьми квартиры в разгар новогодней ночи. Где так хотел быть и где так не смог оказаться.       Не мог же?       Или?..       Или.       И тут Кацуки приходит в себя.       И тут у него щелкает, взрывается, заходится моторчиком внутри с нуля и сразу до сверхновой.       И тут Кацуки отмирает. К конечностям прикипает огонь жизни и он распахивает дверь, втаскивает Половинчатого за порог, вцепившись в полы его куртки.       Кое-как дверью позади хлопает и тянет Тодороки на себя.       Тянет к себе.       Вскидывает подбородок — как же, господи боже, бесит вот так на него снизу вверх смотреть. За что это наказание Кацуки?       За что это гребаное благословение?       А получай.       — Молчи, Шото.       И Шото замолкает.       Не очень-то удобно разговаривать, когда в тебя губами вмазываются и жадно целуют, а чужие пальцы за затылок тянут до невозможного близко.       Не очень-то, знаете ли, до разговоров всяких в таком положении. Сами попробуйте, хах?       Бакуго тоже говорить ни о чем не хочется. У Бакуго алкоголь в крови, праздник в сердце, а в висках — барабаны. Бешеным ритмом заходятся, оглушая все вокруг. Не слышно ничего — ни музыки, ни смеха. Слышно только, как задыхается под напором губ Половинчатый, как собственное дыхание спотыкается о поцелуй, как хочется большего, как требуется — дальше.       Длинные, крепкие руки обхватывают на спине и сминают рубашку, жмут к себе тесно, и Кацуки сам — тоже тянется. Ведет и ведется. Как всегда на равных, чтобы, как всегда, победить.       Он тут даже если проиграет, все равно выиграет.       Потому что Бакуго понимает: никакая Тодороки не иллюзия.       Никакая не галлюцинация.       Ни глаза его рыбьи, ни губы, ни руки.       Тодороки приехал. Его из дома выгнали, и он приехал. По лестнице бежал, чтобы лифт не ждать, запыхался — такой дурак. Тоже мне про-герой номер два.       И Бакуго тоже — дурак.       Бакуго лижет. Кусает, целует, как изголодавшийся. Как совсем, окончательно поехавший. В голове фонтаном взрывается радостью, в которую еще совсем недавно не верилось. Она чудилась на пороге квартиры — высокая, в синей куртке, с разноцветной бошкой напополам.       Это что — новогоднее чудо?       Это для Бакуго персональный подарок от боженьки?       Держи тебе, Бакуго, леденец. За то, что весь год был хорошим мальчиком.       Но где хорошие мальчики, а где Кацуки?       А вот тут. Прямо в гэнкане.       Здрасьте.       Кацуки задыхается. У него голова кружится хлеще, чем от всего выпитого, сильнее, чем от танца с Мономой, в котором они кружились за руки.       Бакуго весь из себя — ни дать, ни взять — настоящая мельница. А жернова напротив — один серый, другой бирюзовый, смотрят на него из-под полуприкрытых век, смотрят, подернутые дымкой ответного желания.       Никаких звуков вокруг нет. Их все выключили, словно в космосе. Может быть, они и правда покинули пределы планеты, пока целовались до тех пор, что весь воздух из легких высосали?       А, может быть, ты, Бакуго, просто остолоп.       Тц.       Звуков-то и правда нет.       Э?       Кацуки ошпаривает кипятком. Он медленно разрывает поцелуй и от Тодороки отстраняется. Но из объятий не выходит. Пространство кругом магмой плавится, как в жаркий полуденный зной.       Но сейчас уже январь. Что-то не бьется.       Бакуго оборачивается назад, на старте всеми силами желая зажмуриться.       Зажмуриться не получается.       В темноте квартиры двадцать с лишним пар глаз вовсю уставились в гэнкан ослепляющими фарами. Сейчас переедут.       Двадцать с лишним открытых ртов и парочку нахальных улыбок в ответ.       Классика.       Подержать за ручку при всех, да, Бакуго?       Ну, подержал. На сто из десяти. Тупо лучший.       В оглушительной тишине проходит несколько секунд и исчезает вечность.       В оглушительной тишине Кацуки напрочь забывает о том, что статисты давным-давно по всем фронтам догадливости его обошли. Бакуго не помнит, что сам Бакуго для них — не новость. И что никого и ничем он не удивил.       Кацуки последним благословением оставшихся в живых извилин может думать лишь о том, что праздник свернул в такую гремучую чащу, выбираться из которой он сейчас не хочет. Оказаться в которой он никогда не планировал.       Кровь в жилах не стынет, она кипит. Тем самым кипятком, которым Бакуго ошпарило, раскаленной лавой бурлит и взрыкивается.       Какой же ты, Бакуго, идиот. Импульсивный, несдержанный, чертов кусок…       Раздается смешок.       Слышится чей-то наглый свист (чей же?). Ладонь Половинчатого на талии Кацуки каменеет, инстинктивно прижимая к себе. Кацуки поднимает одеревеневшую голову, чтобы взглянуть на Тодороки, а тот смотрит в квартиру. Нечитаемо, стыло смотрит на тех, кто замер, наблюдая за ними.       Ебать опасный. Кацуки это нравится.       Да, блять, невовремя! Не сейчас, ну!       Кацуки возвращает свои глаза туда, где им меньше всего на свете быть хочется.       Разворачивается в чужих руках, заслоняя их хозяина собой. Заслонить получается хреново, потому что хозяин рук чертов домашний фонарь, но Бакуго старается.       Бакуго сейчас всех просто к херам подорвет чисто на всякий случай для успокоения совести.       И для упокоения навскидку. Плевать на квартиру, на ремонт, на все на свете абсолютно пофигу.       Он смотрит на каждого и не видит никого. Краем глаза успевает заметить только мигом протрезвевшего Изуку с застывшими в благоговейном трепете колодцами на лице и рядом сидящую с ним Булку, что в ответ смотрит не то с испугом, не то с гордостью, не то хрен-с-пойми-чем — не разобрать.       Кацуки тихо выдыхает сквозь зубы. В горле клубится рык, который вот-вот вырвется наружу, и Бакуго вот-вот откроет пасть, чтобы…       Бакуго не успевает.       — Хо-хо! Ну наконец-то! — игриво курлыкает Аояма, стоя на кресле. — А я давно вам всем говорил! — прорезает тишину вне меры довольный голос Юги. — Мои поздравления, мальчики! — бессмертный человек-стразина посылает воздушный поцелуй и салютует бокалом.       Воздушный поцелуй врезается в Бакуго контрольным в голову.       Где-то над ухом выдыхает Половинчатый и хватка на талии Кацуки доверчиво слабеет.       Прежде, чем он успевает вспомнить, как нужно говорить словами через рот, говорит Монома.       Призрачный Вор вырастает из ниоткуда перед Кацукиным носом с наглой усмешкой в наглых пьяных глазах и протягивает два бокала шампанского. Когда, блять, только успел?       Вездесущая сучка.       — На брудершафт? — елейно тянет он, подмигивая, и всучивает бокалы в деревянные лапы Кацуки, чтобы упорхнуть обратно в медленно оживающую толпу.       Бакуго, как стоял, так и стоит. Только теперь с двумя бокалами.       Ну, дурак-дураком.       Молча провожает Моному взглядом и теряет фокус, когда фигура во фраке (господи, за что?) теряется среди остальных.       Мир вне времени и вне пространства все еще плавится невидимыми секундными стрелками. Стекает по затылку убегающей паникой.       Кацуки чувствует теплое дыхание, что обжигает скулу. Поднимает взгляд и видит склонившегося к нему Половинчатого.       — Выпьешь со мной? — спрашивает он, кивая на бокалы.       А смотрит так, будто вопрос задает на самом деле совсем другой. Вопрос в разноцветных глазах звучит совсем иначе.       Они, конечно, не так все это планировали. Потому что не планировали вовсе. Когда бы успели, хах?       Но то ли это ночь такая — странная, то ли Кацуки совсем пропал (окончательно), то ли просто… Ну а какой смысл дальше в прятки играть? Вот сейчас-то?       Вот здесь — в своей, на минуточку, квартире?       Куда Тодороки посреди ночи ворвался снежной бурей на огненной колеснице.       Кацуки сам себе усмехается, мотает головой и на Тодороки из-под челки взгляд поднимает. В котором черти вдруг пляшут и в глазах напротив отражаются, и тут же их чужие — но такие уже знакомые — подхватывают в совместный пляс.       И танцуют.       И…       — Выпью.       И…       Пьет.       Скрещивает руки, как полагается, и не слышит, как квартира наполняется звуками: хлопками какими-то, возгласами, живым грохотом.       Подносит бокал к губам, и не видит, как вскидывает кулаки вверх Киришима, в слюнях заходясь.       Потому что Кацуки слышит только шум гудящего моторчика сердца в ушах.       Потому что Бакуго видит только, как Тодороки свой бокал рядом осушает.       И вместе оба — до дна.       Ну, партнеры же, да?       Это уже потом — потом, когда снова за затылок к себе Половинчатого притянет и в губы врежется, как и полагается — на брудершафт же. Потом, когда поцелует его снова, тогда Кацуки действительно услышит.       Как все они, господи боже, кричат.       Кто там, блять, орет «наконец-то»?       Как смеются и, боже правый, хлопают.       Сука, заплачьте еще.       (А ведь заплачут.)       И как Кацуки всему этому в поцелуй сам засмеется. Как счастливо, черт возьми, заулыбается, чужую улыбку в уголках губ сцеловывая.       Ослепительную улыбку. Ярче, чем все стразы на всех бутылках шампанского.       Такую, что сияет на всю квартиру, как прожектор.       Такую…       А, знаешь, что?       Сияй просто дальше.       Не гасни.