13 уроков Трис Арчер | Сезон 1: десятый класс

      После ужина, когда на улице уже стемнело, в доме окончательно установилась звенящая тишина. Я взяла в руки свой телефон, и отправилась залипать в свою комнату. Усевшись на кровать, я включила экран. Рядом с моим дневным коротким сообщением «Со мной всё ок» мигали новые уведомления от Кэт и Кристины, пришедшие уже вечером, буквально пять минут назад в наш с подругами общий чат. Я разблокировала экран и зашла в WhatsApp, чтобы их прочитать. Кэт (19:15): Ок — это хорошо. Но «ок» после всего этого — звучит как фейк. Ты точно в порядке?🤔 Кристина (19:17): Мы с Кэт просто рядом, если что.👌🤝 Не обязательно говорить про дело. Можем просто поболтать о чём угодно, или помолчать в созвоне. Как ты захочешь. ✌ Кэт (19:20): Ладно, не напрягай. Но знай, что мы тут. И если тебе вдруг станет хоть немного не ок — пиши сразу. 🤗🙏       Я прикусила губу. Они не отставали. Они не лезли с расспросами, но и не принимали мою дневную отписку за чистую монету. Они просто… были рядом. Игнорировать это сейчас, когда адреналин окончательно схлынул и осталась только пустая, холодная усталость, стало казаться предательством. Я набрала ответ в наш общий чат, стараясь быть честнее, но не разваливаться на части. Я (19:25): Девчонки, спасибо. 😍🥰💗Правда. «Ок» — это, наверное, сильно сказано.🤣 Я дома. Родители меня никуда не пускают, пока не закончится эта история с полицией. 🏠👮Сижу, смотрю в потолок и листаю школьный чат.👀 Чувствую себя как персонаж, которого вырезали из сериала в самом интересном месте. Дико хочу назад, в школу, к вам. И хочу, чтобы этот кошмар наконец закончился.🙏🙏🙏🙏💔💔💔       Ответ пришёл почти мгновенно. Кэт (19:26): ТРИС! Наконец-то живой голос!🔥🔥🔥 Кристина (19:27): Понимаем. Здесь все только об этом и говорят, но уже по-разному. Кто-то говорит, что ты молодец. Кто-то боится, что Монти вернётся и устроит ад. Хлоя и Джессика в полной растерянности, Джастин с Заком стараются не лезть, но видно, что им не по себе. Кэт (19:27): Главное — чтобы тебя не тронули. 🙏 Если нужно что-то из школы — конспекты, задания — мы всё принесём, или скинем.🙏❤‍🩹🤗       Их поддержка была тёплой и твёрдой, как камень, на который можно опереться. Я (19:28): Спасибо, девчонки.❤‍🔥❤‍🔥❤‍🔥 Вы лучшие! 💘 🥰😍🤩Давайте завтра днём созвонимся, когда у меня голова немного придёт в себя после всех этих сегодняшних событий. А то сейчас я не в форме для видеосвязи.👻 Кристина (19:28): Конечно. Держись, Трис. 💪👊 Мы с тобой.🤙✌

***

      С десятого числа мы с девчонками установили негласное правило: созваниваться по видео каждый день после уроков. Это был мой якорь, моя ниточка связи с нормальной жизнью. Через экран я наблюдала, как они переходят из класса в класс, делятся сплетнями из столовой, корчат рожицы над учебниками. Это спасало от полного ощущения, что я заточена в своём личном бункере.       К тринадцатому я уже научилась изображать человека, у которого всё под контролем: смеяться их шуткам, жаловаться на скуку домашнего ареста, спрашивать про учителей и домашку. Я вставляла в разговор нужные паузы, улыбалась в камеру и держала спину прямо — как будто стресс был всего лишь временным неудобством, с которым я стойко справляюсь. Ритуал видеозвонков стал своеобразной тренировкой: если делать вид, что ты справляешься, может, так оно и станет?

***

13 сентября 2014 года       В тот день Кэт и Кристина, как обычно, устроились дома у Кэт на фоне комнатного хаоса. — Ну, как жизнь в осаждённой крепости? — спросила Кэт, уже без той острожной жалости, что была в первые дни. Теперь в её тоне сквозила привычная нам ирония. — Как в аквариуме, — ответила я, подпирая подбородок рукой. — Всё вижу, но ни на что не могу повлиять. Чат пролистываю по сто раз на дню. Видела, что Хлоя вчера в столовой чуть не плакала из-за незачёта по химии. Джессика с Джастином опять поругались и помирились. У вас хоть что-то происходит, а у меня один и тот же день на повторе. — Тебя очень не хватает, — тихо сказала Кристина. — На литературе миссис Кларк спросила, знает ли кто-нибудь, когда ты вернёшься. Воцарилась гробовая тишина. Потом я сказала, что ты на больничном по семейным обстоятельствам. — Спасибо, — я почувствовала, как комок снова подкатывает к горлу. — А что… народ-то говорит? Честно.       Кэт и Кристина переглянулись. Видимо, они уже заранее обсудили, что мне ответить, если я задам этот вопрос. — Народ разделился, — осторожно начала Кристина. — Половина считает, что ты поступила правильно, что нельзя было молчать. Другая половина… они не против правды, они просто боятся. Боятся Монти. Боятся, что теперь в школе начнётся настоящая война, если его найдут и приведут назад. Все только и делают, что ждут новостей каждый день. — Я тоже только и делаю, что жду, — призналась я. — Кажется, если это продлится ещё неделю, я стену разгрызу от скуки и нервов!       В этот момент на экране моего телефона, лежавшего рядом с ноутбуком, вспыхнуло уведомление. Я машинально глянула. Одно сообщение. От Брайса. Короткое. «Смотри школьный паблик. Сейчас»       Лёд пробежал по спине. Сердце гулко стукнуло раз, другой. — Ребята, секунду, — сказала я, и мой голос прозвучал сдавленно, будто чужой. — Что-то важное пришло. Щас.       Я не стала выключать камеру или микрофон на ноуте, просто свернула окно видеозвонка на рабочем столе. Моё лицо, наверное, всё ещё висело в углу их экранов, но мне было уже не до этого. Я открыла инстаграм на телефоне. Страница «Либерти. Старшая школа». Первым шло видео, уже с сотнями лайков и комментариев. Я нажала на него. Экран заполнился трясущейся, снятой на телефон картинкой. Школьный стадион, вечер (видимо, вчерашний), прожектора, гул трибун. Камера металась по толпе, а потом застыла на знакомом лице.       Монти в тёмной толстовке без капюшона, стоял, прислонившись к ограждению, и смотрел на поле. На его лице была та самая самоуверенная, расслабленная полуухмылка. Он выглядел так, будто просто пришёл поболеть за команду. Как будто ничего не произошло. Как будто он не был тем, кого ищут.       Я замерла, впиваясь в экран. В горле пересохло. В кадр вошли двое мужчин в форме. Они подошли к нему с двух сторон. Один из них что-то сказал, но я не расслышала, что именно. Ухмылка на лице Монти тут же сползла, оставив после себя гримасу полного, животного недоумения. «Что? Меня?». Он отшатнулся, замахал руками, его рот открылся в немом крике. Один из полицейских расстёгнул куртку, и на поясе мелькнула кобура. Другой взял Монти за руку выше локтя, твёрдо, профессионально. И тут Монти взревел. С его стороны не прозвучало ни единого слова, а только рёв — звериный, полный ярости и унижения. Его лицо исказилось. Он попытался вырваться, но его быстро развернули и повели к выходу, оттесняя от любопытных зевак. Камера тряслась, пытаясь их догнать, но потом всё закончилось.              Я сидела, сжав телефон в потных ладонях. Внутри бушевала буря из противоречий. Первая волна — чистая, дикая радость. Попался! Его поймали! Он не ушёл! Правда сработала! Я рисковала не зря! Он не смог убежать от этого. Тут же, следом, второй волной накатила леденящая тревога. Его поймали, и это значит, что теперь будет суд. А что, если суд решит, что это просто «мальчишеская драка»? Что, если его адвокат всё вывернет? Что, если ему дадут условный срок? И тогда… тогда он вернётся. И он будет знать, что это я. Я, маленькая новенькая, из-за которой его публично, на глазах у всей школы, увели как преступника. Тревога быстро переросла в знакомый, тошнотворный страх. Он вернётся. Он будет мстить.       Телефон завибрировал в руке — новое сообщение от Брайса, голосовое. «Видела? Теперь по-настоящему начнётся».       Голос прозвучал коротко, чётко и без лишних эмоций, полностью отражая характер того, кому он принадлежал. Это сообщение, как удар молотка, вернуло меня в реальность. Брайс был прав. Ожидание закончилось. Начиналась новая, официальная и пугающая фаза.       Я сделала глубокий, дрожащий вдох (пытаясь совладать с ураганом эмоций) и развернула окно звонка. На экране — два лица, полные немого вопроса. — Ну? — тихо спросила Кэт. — Всё, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, сорвавшись с самой глубины. В нём не было триумфа, только тяжёлое осознание. — Монти только что задержали на стадионе. Есть видео, мне Брайс отправил.       Я выдохнула, повернув голову в сторону от экрана. Мой взгляд уставился на окно над кроватью. — Вот сейчас всё начнётся по-настоящему. Суд, приговор… — мой голос прозвучал отстранённо.       В трубке повисла тяжёлая, понимающая тишина. Я снова повернулась лицом к экрану. — Трис… — начала Кристина, её голос, всегда такой разумный, сейчас звучал мягко и бережно. — Ты как?       Этот простой вопрос обрушил последнюю дамбу. Я почувствовала, как по щекам катятся предательски горячие слёзы. Я отвернулась от камеры, чтобы вытереть их, но они были видны в дрожании губ, в покрасневших веках. — Страшно, — прорвалось сквозь ком в горле, просто и честно. — Теперь будет суд. Все будут смотреть. И он выйдет не скоро, но выйдет же. И будет знать, что это из-за меня. — Ты сделала то, что должна была сделать, — твёрдо сказала Кристина. — Ты не одна. Мы с тобой каждую минуту. Ты не забывай про свою команду!       Эти слова «твоя команда» прозвучали, как спасательный круг. Да, команда, самая настоящая команда. Кэт, Кристина, и Брайс, который прислал весточку. Это были мои люди. В этот момент я поняла, что мой страх — не страх одиночества, а страх расплаты. Но я была не одна. — Спасибо, — кивнула я, всё ещё не в силах говорить ровно. — Вы… лучшие. Мне надо идти, кажется, родители вернулись.       Мы попрощались. Когда экран погас, в комнате воцарилась новая, звенящая тишина. Но теперь в ней не было прежней беспомощности. Была усталость, была тревога, но также и острая, кристальная ясность. Первый шаг был сделан. Теперь нужно было идти дальше.       В прихожей послышались шаги. Голоса родителей звучали необычно торопливо и серьёзно. Сердце снова ёкнуло — уже не от страха неизвестности, а от предчувствия новой, официальной реальности, которая стучалась в дверь. Дверь в мою комнату приоткрылась. На пороге стояли Стивен и мама. Их лица были серьёзны, почти суровы. В руках у Стивена — папка с бумагами. — Трис, — сказал он без предисловий. — Мы говорили с Марком. Заседание суда назначено на послезавтра.        Точка невозврата была пройдена. Официально.       Слово «послезавтра» повисло в воздухе, как приговор. Не Монти, а мне. Мне послезавтра нужно будет сесть в том самом зале, поднять правую руку и поклясться говорить «правду, одну только правду». А потом произнести вслух, при всех, те слова, которые до сих пор жили только в моей голове, в протоколе и в школьных сплетнях. — Марк приедет к нам завтра утром, — голос Стивена вернул меня в реальность. — Обсудим все детали. Процедуру, возможные вопросы. Ты не должна волноваться, ты просто будешь говорить то, что уже говорила.       Просто. Будешь. Говорить. Каждое слово было таким лёгким в его устах и таким тяжёлым в моей голове. — А он… Монти… он там будет? Он будет смотреть на меня и услышит всё, что я? — спросила я, и мой голос, к моему стыду, дрогнул. — Он будет присутствовать на заседании, — аккуратно подтвердил Стивен. — Но ты не обязана смотреть на него. Смотри на судью. Или на Марка. Или на нас.       Мама молча подошла и обняла меня. Её объятия были крепкими, почти болезненными, будто она пыталась своим телом выстроить вокруг меня щит. — Wszystko będzie dobrze, córeczko, — прошептала она по-польски. — Jesteś odważna. Moja odważna dziewczyna.       Я прижалась к её плечу, позволив себе на секунду стать той маленькой девочкой, которой она когда-то читала сказки. Но потом взяла себя в руки и выпрямилась. Нужно было собраться. Импульсивность и слёзы — для своей комнаты. Здесь и сейчас нужна была та самая принципиальная Трис, которая начала это дело.       Вечером, когда родители обсуждали что-то на кухне с Марком по телефону, я взяла свой мобильный. Часы показывали почти десять. Я открыла чат с Брайсом. Последнее сообщение было его — «Видела? Теперь по-настоящему начнётся». Я так и не ответила. Пальцы зависли над клавиатурой. Что писать? «Спасибо за информацию»? Звучало глупо. «Мне страшно»? Слишком откровенно, слишком… уязвимо. Я ненавидела эту свою потребность казаться сильной, когда внутри всё разваливалось. Но с ним, с тем, кто видел меня в самом жалком состоянии в коридоре школы, может, можно было чуть-чуть приоткрыться? Я набрала и стерла несколько фраз. В конце концов, отправила простую деловую фразу, почти как он: Я (18:15): Суд послезавтра. В 10 утра. Ты идешь?       Ответ пришёл через пару минут. Брайс (18:17): Да, с родителями и Портманом. Брайс (18:17): Ты готова?       Прямой вопрос. Никаких «не бойся» или «всё наладится». Просто «ты готова?». И это было… честно. Я глубоко вздохнула и ответила правду — не ту, что демонстрировала родителям, а ту, что была на самом деле. Я (18:18): Нет. Но это неважно, ведь я всё равно пойду, и расскажу всё, о чëм меня будут спрашивать. Даже если буду трястись, как осиновый лист. Брайс (18:18): Этого достаточно. Увидимся там.       «Этого достаточно». Два слова, которые почему-то успокоили больше, чем все увещевания взрослых. Он не ждал от меня геройства. Он ждал действия. А действовать я уже научилась.       Я списалась с Кэт и Кристиной, предупредила, что завтра меня не будет в сети — весь день будет занят с адвокатом. Они прислали гору поддерживающих стикеров и обещание мысленно быть рядом.              Закончив, я положила телефон и подошла к окну. На улице уже темнело. Где-то там, в следственном изоляторе, сидел Монти. Где-то в своих домах, наверное, так же нервничали его родители, строя планы защиты. А здесь, перед окном и кроватью в собственной комнате стояла я, окружённая своей странной, выросшей из хаоса командой: родителями, которые ради меня готовы были на всё; подругами, которые были всё время на связи; и парнем, который из противника превратился в самого неожиданного союзника.       Страх никуда не делся. Но он больше не был одинок. Его уравновешивало это новое, незнакомое чувство — чувство, что за моей правдой стою не только я.

***

14 сентября 2014 года       На следующее утро ровно в девять зазвонил домофон. Марк Риддел вошёл с портфелем и деловым, но ободряющим видом. На кухонном столе появились папки, блокноты. Началась подготовка к последнему бою. Марк разложил передо мной схему зала суда, нарисованную от руки. — Ты будешь сидеть здесь, — он ткнул пальцем в точку. — Рядом со мной и с судьёй. Твои родители — прямо за тобой. Семья Уокер, скорее всего, будет сидеть с другой стороны прохода, но это не имеет значения. Твой фокус — здесь, — его палец переместился на возвышение с пустым стулом. — На судье. Ты отвечаешь только на вопросы, которые тебе задают. Прокурор, потом адвокат защиты. Если не понимаешь вопрос — говори «мне нужно уточнение». Если не помнишь — «не помню». Никаких догадок.       Я кивала, впитывая информацию, как губка. Это было похоже на разбор сложной игровой тактики. Игра, от которой зависела чья-то свобода и моё спокойствие. — Адвокат Монти, — продолжил Марк, его голос стал чуть суше, — будет пытаться тебя запутать. Спросит, почему ты не рассказала всё сразу, почему решила говорить только после ареста Брайса. Будет намекать на сговор или на твою эмоциональную нестабильность.       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Моя эмоциональность, моя уязвимость — моё же оружие в его руках. — Что я должна отвечать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Правду. Самую простую. «Я рассказала, как только поняла, что из-за моего молчания может пострадать невиновный человек». Этого достаточно. Ты — свидетель, а не обвиняемая. Помни это.       После двух часов разборов, вопросов и ответов Марк наконец собрал бумаги. — Завтра в девять мы встречаемся у здания суда. Не опаздывайте. И, Трис, — он посмотрел на меня поверх очков, — вы уже совершили самый трудный поступок. Завтра — просто формальность. Точка в этой истории.       Когда он ушёл, я осталась сидеть за столом, ощущая странную пустоту. Вся эта подготовка, все эти правила… они делали предстоящее не менее страшным, но управляемым. И в этом управляемом хаосе у меня была роль. Чёткая, как реплика в пьесе. Я уже знала свои слова. Осталось их произнести.

***

      15 сентября 2014 года       Утро дня «Х» было холодным и неестественно ясным. Я надела самое простое строгое тёмно-зелёное платье и чëрный пиджак— ничего яркого, ничего отвлекающего. «Свидетель, а не обвиняемая», — как заклинание, повторяла я про себя слова Марка. Мама поправляла мне волосы, её руки чуть дрожали. Стивен молча проверял документы. Мы были похожи на отряд, готовящийся к высадке в неизвестной враждебной местности.

***

      Здание окружного суда по делам несовершеннолетних оказалось не мрачной готической громадиной, а скучным бетонным коробком с узкими окнами. Но его обыденность пугала ещё больше. У парадного входа уже стояли люди: какие-то взрослые с озабоченными лицами, пара журналистов с блокнотами. Наше появление заставило их насторожиться. Я опустила голову, чувствуя, как на меня устремляются взгляды, полные любопытства и оценки. Быть центром внимания, которого я так жаждала на сцене, здесь и сейчас ощущалось как публичная порка.       Марк Риддел, уже ждавший нас, жестом указал на небольшую нишу чуть в стороне от входа. — Подождём здесь. Портман с семьёй Уокер должны подъехать с минуты на минуту. Лучше зайти всем вместе.       Мы встали в тени. Я обхватила себя руками, но дрожь исходила изнутри, и согреться было невозможно. В ушах стучало: «Свидетель. Только правду. Смотри на судью». Я пыталась представить зал, но воображение рисовало лишь размытое пятно света и десятки чужих глаз.       И тут я увидела их машину. Чёрный внедорожник припарковался, и первым вышел Брайс. В тёмном костюме, с непривычно строгой причёской. Он выглядел так же натянуто и неестественно, как и я себя чувствовала. Наша встреча взглядами длилась долю секунды — только сдержанная улыбка Брайса и кивок, как констатация: «И ты здесь». И в этой констатации было странное облегчение: я не одна в этом кошмаре.       Затем вышли его родители и адвокат. Мистер Уокер что-то говорил Портману, его лицо было сосредоточенным и жёстким. Миссис Уокер поправила прядь волос, и её взгляд метнулся по площади, пока не нашёл нас. В её глазах я прочла не просто благодарность, а ту же самую, до боли знакомую смесь решимости и страха, которая была у моей мамы. И в этот момент вся моя мнимая философия куда-то испарилась. Остался простой, ясный факт: сейчас мы все — и мы, и они — пойдём в одно и то же здание, чтобы поставить точку в истории, которая нас всех сломала и связала. Неважно, кто кого благодарит. Важно, что мы идём вместе.       Марк Риддел выдвинулся вперёд, чтобы встретить Уокеров и коллегу Портмана. Стивен тоже сделал шаг вперёд. Пришло время.       Я осталась стоять в стороне, прижавшись спиной к холодной стене здания. Мама была рядом — её рука сжимала мой локоть, и это было единственное, что удерживало меня от желания раствориться в воздухе. Ветер дул в спину, и тонкая ткань платья противно липла к ногам, напоминая, что я здесь, что это происходит на самом деле.       Стивен и мистер Уокер обменялись рукопожатием — двое мужчин, которые ещё минуту назад были совершенно незнакомы, теперь оказались связаны одной историей. Марк Риддел и Кевин Портман тоже поздоровались за руки, и сразу приступили к деловому разговору. Мама отошла от меня и подошла к миссис Уокер. Они представились друг другу, после чего мама обернулась, и представила матери Брайса меня. Я подошла ближе к ней. — Добрый день, меня зовут Трис Арчер. А вас? — Добрый день, Трис. Меня зовут Элеонора Уокер, я мама Брайса. Спасибо тебе, за то, что не испугалась. Ты очень помогла нашей семье, — женщина подошла ко мне ближе и… осторожно обняла меня. Потом она отошла, и я увидела, как она смахивает слезу со щеки.       Сказать, что для меня это было неожиданно — ничего не сказать. Нора Уокер выглядела очень солидной женщиной, она была одета с иголочки и обладала идеальной походкой, но при этом совершенно не стеснялась проявления сентиментальности на публике. Может быть, как раз именно эта нескрываемая теплота и делала её такой привлекательной и харизматичной? — Вы очень красивая, — не удержалась и я от комплимента. Миссис Уокер мягко улыбнулась. — Спасибо, девочка, и ты тоже, — последовал её ответ. Матери отошли к мужчинам и включились в их тихий деловой разговор. Я посмотрела на Брайса. Он стоял чуть позади родителей, в тёмно-синем костюме, который сидел на нём непривычно официально. Галстук был завязан идеально — я почему-то зацепилась за эту деталь, потому что в школу он одевался совсем по-другому, и теперь эта аккуратность казалась почти пугающей. Его челюсть была сжата, взгляд устремлён куда-то в сторону, а руки висели вдоль тела неподвижно, словно он сознательно запрещал себе любые лишние движения. Он выглядел так, будто собирался на поле перед решающим матчем, но я уже знала, что эта собранность — всего лишь броня. — Нам пора, — сказал Марк, и группа пришла в движение.       Мы зашли в здание суда все вместе, молча, каждый сам по себе, но в одном потоке — адвокаты впереди, родители следом, и чуть позади мы с Брайсом. Внутри пахло старым деревом и казённой чистотой — тем особенным запахом, который бывает только в учреждениях, где принимают решения, от которых меняется жизнь. Нас провели через металлоискатель. Я положила сумку на ленту, сделала шаг вперёд, и аппарат противно запищал — я забыла снять металлические электронные часы. Охранник терпеливо ждал, пока я сниму их, и эта маленькая заминка почему-то показалась мне унизительной, будто меня проверяли на честность перед самым главным испытанием. Я покосилась на Брайса — он проходил следом, и его аппарат молчал.       В коридоре второго этажа взрослые остановились, снова сбиваясь в группы для коротких переговоров. Я отошла к стене, прислонилась лопатками к холодному бетону и почувствовала, как дрожь, которую я сдерживала с самого утра, наконец прорывается наружу — мелкими толчками, от которых невозможно удержаться. Мама хотела подойти ко мне ближе, но Стивен мягко коснулся её локтя, что-то прошептал, и она нехотя отошла, бросив на меня быстрый взгляд, в котором было всё: и тревога, и гордость, и желание защитить. Я опустила глаза в пол, рассматривая мраморную плитку под ногами, чтобы хоть как-то успокоить дыхание. А когда подняла голову, увидела их.       Семья Де ла Круз выходила из лифта в противоположном конце коридора. Я узнала их не по лицам — я никогда не видела их раньше. Я узнала их по тому, как напряглись взрослые в нашей группе. По тому, как мистер Уокер сделал полшага вперёд, будто заслоняя собой сына. По тому, как мама вдруг оказалась рядом со мной, хотя секунду назад была в другом конце коридора.       Мистер Де ла Круз шёл первым — крупный мужчина с красным лицом и тяжёлой челюстью, одетый в мятый пиджак, который явно надевался только по особым случаям. Он не смотрел на нас. Он вообще не смотрел ни на кого, уставившись прямо перед собой, и в этой нарочитой слепоте было что-то пугающее. За ним — женщина, его жена, худая и бледная, сжимавшая в руках кожаную сумку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она выглядела так, будто её вот-вот вырвет. И чуть позади, держась за край её куртки, шла девочка. Ей было, наверное, лет двенадцать — тринадцать. Тёмные волосы, собранные в тугой хвост, большие глаза, которые смотрели на всё вокруг с таким же страхом, какой я чувствовала в своей груди. Она была в школьной форме — как будто её забрали прямо с уроков, не дав времени переодеться. Я уставилась на неё, не в силах отвести взгляд. Я даже не знала, что у Монти есть сестра. Никогда не видела её в школе, никогда не слышала, чтобы он о ней говорил. А она — вот она. Идёт по этому коридору, вцепившись в материнскую куртку, и, кажется, пытается не расплакаться.       Миссис Де ла Круз вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на меня. Я не знаю, как это объяснить, но я почувствовала этот взгляд, даже когда он был ещё далеко. Она смотрела на меня так, будто пыталась прочитать что-то у меня на лице — может быть, ответ на вопрос, который она боялась задать вслух. В её глазах не было ненависти. Было что-то другое — растерянность, отчаяние, мольба? Я не смогла разобрать. Моё сердце заколотилось где-то в горле, и я почувствовала, как мамина рука ложится мне на плечо, твёрдая и уверенная. — Не смотри на них, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую я слышала только в самые страшные моменты. — Смотри на меня.              Я перевела взгляд на маму. Её лицо было спокойным, но я видела, как подрагивают её ноздри — единственное, что всегда её выдавало, когда она злилась или боялась. Я послушно смотрела на неё, пока семья Де ла Круз не прошла мимо. Но краем глаза я всё равно видела девочку. Она шла, низко опустив голову, и её плечи были напряжены. Она не смотрела по сторонам. Она вообще, кажется, старалась не дышать.       Только когда их шаги стихли где-то за поворотом, я позволила себе выдохнуть. — Всё хорошо, — сказала мама, и её рука на моём плече чуть сжалась. — Ты здесь в безопасности.       Я кивнула, хотя внутри всё ещё тряслась. Мама отпустила меня и отошла обратно к Стивену, но я знала, что она продолжает следить за мной краем глаза. Я снова прислонилась к стене, чувствуя, как сердце медленно возвращается к нормальному ритму. Пальцы дрожали, и я спрятала их в складках платья, чтобы никто не видел. В голове крутилось лицо той женщины — её бледность, её сжатые пальцы. И лицо девочки. Я даже не знала, как её зовут. Я вообще ничего о ней не знала — только то, что она сестра Монти, и что сейчас она идёт в зал суда, потому что её брат сделал то, что сделал. Она была младше меня. И она не имела никакого отношения к тому, что произошло. Но она была здесь, потому что семья — это когда ты идёшь туда, куда идут все, даже если тебе страшно. Я пыталась заставить себя почувствовать что-то, кроме страха. Злость? Торжество? Но ничего не было. Только пустота и этот противный, липкий холод, который забрался под кожу и никак не хотел отпускать.       Я подняла голову и увидела, что Брайс уже смотрит на меня. Он отделился от своей группы и сделал шаг в мою сторону. Я не знала, видел ли он семью Де ла Круз. Наверное, видел — он стоял так, что коридор просматривался до конца. Но он ничего не сказал об этом, и я была благодарна. Мы обменялись всего несколькими сообщениями после того, как его выпустили, и не виделись с тех пор, как они с Портманом зашли к нам домой сразу после освобождения. На следующий день он написал «спасибо» — коротко, как всегда. Я ответила что-то про то, что он бы сделал то же самое. Ну, и позавчера: уведомление про то самое видео с задержанием Монти, опубликованное в школьном паблике, голосовой комментарий Брайса, мой ответ — пара фраз про суд, его поддержка. И на этом всё. Мы не были друзьями. Мы были… я даже не знала, как это назвать. Союзниками по случайности? Людьми, которых связала чужая жестокость? Но почему-то сейчас, когда он шёл ко мне по этому бесконечному коридору, его шаги не казались чужими.       Я отлепилась от стены и сделала шаг навстречу. Мы встретились на полпути, и я вдруг остро осознала, насколько это странно — стоять здесь, перед человеком, которого я почти не знала, но который уже успел стать частью самой страшной истории в моей жизни. — Привет, — сказал он тихо, без той самоуверенной улыбки, которую я видела у него в школе в самые первые дни, ещё до новости о преступлении против Ханны, и без того привычного громкого голоса, который всегда привлекал внимание. Он стоял, чуть сутулясь, и я заметила, что он сжимает и разжимает пальцы — так делают люди, когда пытаются справиться с напряжением. — Привет, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, хотя я надеялась, что он этого не заметит.       Повисла пауза. Я смотрела на него и не знала, что говорить. Мы не были настолько близки, чтобы обсуждать страхи или поддерживать друг друга. Но молчать тоже было неловко, и я чувствовала, как в груди разрастается этот комок, который я сдерживала с самого утра. — Ты как? — спросил Брайс. В его голосе не было дежурного «как дела». Он смотрел на меня в упор, и я поняла, что ему правда небезразлично, что я чувствую, и что врать ему глупо — он и так всё видит. — Сама не пойму, — выдохнула я, отводя взгляд к галстуку, потому что смотреть в глаза было слишком тяжело. — Вроде всё делаю правильно, а внутри… — Кошмарно, — закончил за меня Брайс.       Я подняла глаза. В его лице не было той привычной уверенности, к которой я успела привыкнуть в школе. Он выглядел… обычным и уставшим. Таким же напуганным, как я. В уголках его губ застыло напряжение, а под глазами залегли тени — он тоже не спал эту ночь. — Я тоже, — добавил Уокер младший, и в этом коротком признании было столько облегчения, что я невольно выдохнула. — Не хочу туда заходить, — сказала я, и сама удивилась тому, как легко эти слова вылетели. — Но пойду! — Знаю, — Брайс чуть заметно кивнул. — Ты сильная.       Я фыркнула, хотя внутри всё дрожало. — Я просто упрямая. — Это одно и то же, — в голосе собеседника проскользнуло что-то похожее на тень улыбки.       Я не знала, как спросить о том, что меня мучило всю ночь. Но спросила: — А ты? Ты готов?       Брайс помолчал секунду, глядя куда-то в сторону двери, за которой нас ждал зал суда. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но мы вместе.       «Вместе». Не как близкие друзья, но как люди, которые оказались в одной лодке и теперь должны грести в одну сторону. Я посмотрела на его руки — он больше не сжимал и не разжимал пальцы. Они просто висели вдоль тела, расслабленные. И я вдруг поняла, что это из-за меня. Что я смогла дать Брайсу Уокеру то же самое, что и он дал мне. — Вместе, — повторила я, и это слово прозвучало твёрже, чем я ожидала.       Взрослые закончили переговоры. Марк Риддел подошёл ближе, и я услышала его спокойный голос: — Трис, пора.       Я снова посмотрела на Брайса. Он чуть склонил голову — короткое движение, которое у него означало «всё будет хорошо». Я не была уверена, что это правда. Но сейчас, глядя на него, я почти верила. — Увидимся там, — сказал он. — Увидимся, — ответила я.       Он развернулся и пошёл к своим родителям. Я — к маме и Стивену. И только когда мы вошли в зал суда, я поняла, что мои пальцы сжаты в кулаки, но теперь — не от страха. А от того странного, нового чувства, которое я не умела назвать. Это было просто осознание: я не одна. И мы вместе, что бы ни случилось дальше.

***

      Дверь в зал суда была тяжёлой, обитой тёмным деревом, и когда её открыли перед нами, мне показалось, что я захожу в чрево корабля — такого огромного, такого чужого. Внутри пахло лаком для мебели — здесь почти всё всё было из дерева, и лишь сидения кресел у судьи и присяжных были мягкими и обиты кожей.        Марк Риддел вёл меня за локоть, и я послушно шла за ним, как слепая. Я чувствовала спиной взгляды — наши родители, чужие люди, может быть, журналисты. И ещё одна семья, которую я видела в коридоре. Я не хотела знать, где они сидят. — Садись здесь, — тихо сказал Марк, указывая на стул за длинным столом рядом с ним. Место свидетеля было чуть в стороне, ближе к судье, и этот стул казался отдельным островком посреди зала. Я села. Пальцы сами собой сцепились в замок на коленях. Под столом я сжала их так сильно, что костяшки побелели.       Судья вошла не сразу. Сначала была какая-то суета, которую я почти не замечала, — секретарь что-то читала, адвокаты переговаривались, кто-то вставал, кто-то садился. Я смотрела на пустое кресло на возвышении и пыталась вспомнить, как дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Мама учила меня этому много лет назад, когда я впервые вышла на сцену. «Дыши, Беатрис. Просто дыши». — Прошу всех встать, суд идёт, — громко сказала судья, и стукнула деревянным молотком. Все встали.       Судья оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и острыми скулами. Она села, поправила свою судейскую мантию, и её взгляд скользнул по залу — равнодушно, профессионально. Когда он задержался на мне на долю секунды, у меня перехватило дыхание. — Прошу садиться, — сказала она, и голос у неё оказался низким, спокойным, без всякого выражения. Началось.

***

      Я плохо помню, что происходило в первые минуты. Марк что-то говорил судье. Прокурор — пожилой мужчина в очках — задавал вопросы адвокату защиты. Я сидела и смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Чëрный пиджак, платье — тëмно-зелëное, прямого кроя, без руковов. Одно из тех, что я забраковала, когда подбирала наряд к той самой вечеринке, с которой всё и началось. Мама сказала, что это хорошо — строго, ничего лишнего. На рукавах я разгладила невидимые складки и вдруг поняла, что боюсь поднять глаза. Потому что если я подниму, то увижу их — семью Де ла Круз. Монти на скамье подсудимых. Его грубого отца с раскрасневшимся лицом. Его мать с её бледным лицом и сжатыми пальцами. Девочку, которая вцепилась в материнскую куртку. — Суд вызывает свидетеля Беатрис Арчер.              Моё полное имя прозвучало в тишине зала, и я вздрогнула. Марк коснулся моего локтя. — Встань, — шепнул он. — И подойди к судье. Я встала. Ноги были ватными, и я боялась, что они подогнутся, но они держали. Я прошла несколько шагов до столика присяги и остановилась. Секретарь протянула мне какую-то бумажку, и я тупо уставилась на неё, не понимая, что нужно делать. — Повторяйте за мной, — сказала секретарь.       Я повторяла. Слова вылетали изо рта какими-то автоматическими, безжизненными фразами.

«Клянусь говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды».

      Когда я закончила, в зале снова стало тихо. Слишком тихо. — Садитесь, — сказал судья, и я села на тот самый стул, который казался мне островом. Теперь он был моим. Прокурор поднялся. В его лице не было ничего угрожающего — просто деловой интерес. Он подошёл ко мне, держа в руках папку, и я увидела, что на первой странице напечатано моё имя. — Мисс Арчер, — сказал он, и его голос был спокойным, почти дружелюбным. — Расскажите суду, что вам известно по этому делу.       Я глубоко вздохнула. — Всё началось с вечеринки второго сентября. Я там была, меня пригласила Хлоя Райс, моя одноклассница. Я слышала, как Монти Де ла Круз по телефону говорил Брайсу Уокеру, что Ханну Бейкер надо хорошенько поколотить, чтобы она поняла, — мой голос дрожал, и на последней фразе я немного замялась. В воздухе повисла неловкая пауза. — Продолжайте, мисс Арчер, — сказал прокурор. И я продолжила. — Только это было сказано нецензурными словами. Он говорил это всерьёз. А Брайс сказал: «Да брось ты, Монт», а потом признался, что сам думал об этом, представлял каждый раз, когда видел её. Меня это шокировало, и я спросила «Вы всерьёз тут обсуждаете избиение?», на что он ответил, что это была всего лишь шутка, чтобы выпустить пар, что бывшая просто сильно его обидела. — Вы поверили, что это была шутка? — Не совсем, — я потупила взгляд и, от волнения прикусив губу, продолжила. — Я не была в этом уверена. Но я не знала, что делать. Потом на той же вечеринке я увидела Ханну. Она пришла, но Брайс её прогнал. Она убежала. Я вышла за ней и поговорила с ней. Она рассказала, что сделала. Создала фейковую страницу Брайса, писала от его имени гадости Джессике. Она сказала, что это был её социальный эксперимент и месть за то, что ей приходилось тусоваться в его компании и терпеть его друзей. Я сказала ей, что это было подло. А потом я предупредила её, что Монти угрожал её избить, и ей нужно быть осторожнее. — Это было второго сентября? — Да. — Что было дальше? — Третьего сентября Ханну избили после уроков. Я узнала об этом на следующее утро от подруги. Мне сказали, что она в больнице, в тяжёлом состоянии. И я сразу подумала на Брайса и Монти. У них был мотив. — Что вы сделали? — Я пошла к Брайсу. Нашла его перед уроками, отвела в подсобку и спросила прямо, не они ли это сделали. Он сказал, что нет. Сказал, что это грязно и низко. Сказал, что не знает, кто это сделал, но если бы знал — он бы уже был не здесь. А потом он сказал: «Если ты такая умная и всё видишь, смотри внимательнее. Не на тех, кто громче всех кричит». — И вы поверили ему? — Не сразу. Но он не выглядел виновным. Он выглядел… шокированным и испуганным. Я не знала, что думать. — А что было потом? — После уроков в тот же день, четвёртого сентября, я проходила мимо раздевалки и услышала голоса Монти и Брайса. Я остановилась. Я не хотела подслушивать, но… я узнала голос Монти. — Что вы услышали? — Монти говорил Брайсу, что это он сделал. Что он избил Ханну после уроков третьего сентября. Он говорил, что она сама виновата. А Брайс спросил: «Ты понимаешь, что ты сделал?» А потом сказал: «Ты больше не в команде. Убирайся».       Со скамьи подсудимых раздался резкий, скрежещущий голос: — Врёт! Она всё врёт! Я ничего такого не говорил!       Я вздрогнула. Зал загудел. Судья подняла голову и резко стукнула молоточком. — Прошу тишины в зале! — её голос был холодным, как лёд. — Подсудимый, вы будете иметь слово. Сейчас говорит свидетель.       Монти что-то ещё бормотал, но полицейские, сидевшие рядом с ним, положили руки ему на плечи, и он замолчал. Я не смотрела на него. Я смотрела на свои руки, сцепившиеся на коленях, и ждала, когда перестанет колотиться сердце. — Продолжайте, мисс Арчер, — сказала судья. И я уже было хотела открыть рот, но тут же вмешался прокурор. — С разрешения суда, — его голос прозвучал ровно, — я хотел бы воспроизвести аудиозапись показаний, данных свидетелем Арчер девятого сентября в кабинете моей помощницы миссис Гудвин.              Судья кивнула. Секретарь что-то нажала, и динамики, вмонтированные в стены зала, ожили. Сначала послышался короткий писк, потом женский голос — ровный, официальный: — Девятое сентября две тысячи четырнадцатого года. Присутствуют… Мисс Арчер, вы даёте добровольные показания в связи с делом об избиении Ханны Бейкер. Вы осознаёте, что всё сказанное вами может быть использовано в суде? — Да, — ответил другой голос. Мой голос, но чужой — хриплый, сбивчивый. — Да, осознаю.       Я замерла. Это была я. Та, которая сидела в кабинете миссис Гудвин, сжимая в руках стакан воды, и боялась, что сейчас развалится на части. Я смотрела на динамики на стене, чувствуя, как всё внутри сжимается. — Начнём с того, что вы знаете об обстоятельствах этого инцидента.       Голос с плёнки начал рассказывать. Сначала неуверенно, сбивчиво, подбирая слова. А потом — чётче. Про вечеринку, телефонный разговор, синяки. И, наконец, про подслушанный разговор в раздевалке. — Вы можете повторить дословно фразу, которую услышали от мистера де ла Круза?       Пауза. В зале было тихо. Я сидела, не двигаясь, и слушала, как та Трис — та, которая ещё не знала, чем всё кончится, — набирает воздух в лёгкие. — Он сказал: «Ну да, я её и отпиздил, так что?»       Слова ударили по залу, как пощёчина. Я услышала, как кто-то на скамье зрителей сдавленно охнул. Но мой голос на плёнке продолжал, уже ровнее, собраннее: — Потом он добавил что-то про «пару рёбер» и что это «ничего смертельного». — А мистер Уокер присутствовал при этом? — Да. Он был там. И он… сказал Монти, что тот перешёл черту. Что он ему больше не друг. И выгнал его из команды. Его голос… он звучал не как у злого человека. Он звучал как у человека, которому страшно. Который только что увидел, на что способен тот, кого он считал другом. — Вы можете описать тон и манеру речи мистера Уокера в тот момент? — Его голос был тихим, сдавленным. Но не от страха быть пойманным, а скорее… от отвращения. Как будто он увидел что-то грязное и не мог от этого отмыться. Он сказал: «Ты совсем ебанулся?» — и в его голосе был неподдельный ужас. А потом: «Это не драка за углом. Это... это совсем другая категория». И в конце голос миссис Гудвин: — Спасибо, мисс Арчер. Ваши показания будут приобщены к делу. Они, безусловно, вносят существенные новые обстоятельства. Вы проявили большое гражданское мужество.       Динамики щёлкнули и замолчали. В зале стояла тишина — такая плотная, что я слышала собственное дыхание. Я сидела, глядя на свои руки, и чувствовала, как всё, что я сдерживала последние недели, поднимается откуда-то из глубины. Но теперь это было не стыдно. Это была правда, моя правда. Записанная, зафиксированная, прибитая к делу гвоздями.       Судья кивнула секретарю. Прокурор медленно обвёл взглядом зал. — Мисс Арчер, вы подтверждаете свои показания, данные девятого сентября? Я подняла голову. — Подтверждаю, — сказала я, и мой голос прозвучал громко, чётко, без единой дрожи. — Всё, что я сказала тогда, — правда. — Что было потом? — спросил прокурор. — Монти вышел. Я услышала его шаги и испугалась, что он меня увидит. Я забежала в пустую лабораторию и прикрыла дверь. Сидела там, пока он не ушёл, — ответила я. — И что вы сделали после того, как узнали правду? — Сначала ничего. Я не знала, что делать. Я боялась, что мне не поверят. А на следующий день, пятого сентября, Монти подошёл ко мне в школе. — Что он сказал? — Он сказал… — я сглотнула. — Он сказал: «Главное — не задаваться лишними вопросами. А то, знаешь, бывает — задумаешься, споткнёшься, и лицом об асфальт. Больно, некрасиво». Это было предупреждение. Он знал, что я была там. — Я просто пошутил! — голос Монти снова прорвался сквозь тишину. — Это была обычная шутка! Она сама ко мне привязалась!       Судья подняла руку, и полицейский что-то тихо сказал Монти. Он замолчал, но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, злой, направленный прямо на меня. Я не поднимала глаз. — Что вы сделали после этого? — спросил прокурор. — Я рассказала подругам. Слухи разошлись по школе. А в конце того же дня я нашла в своём шкафчике записку. — Что было написано в записке? — «Предупреждение было сегодня. Завтра — последствие. Тебе конец, детка». — Вы сохранили записку? — Да. Я отдала её адвокату. — Вы рассказали кому-нибудь об этой записке? — Я рассказала родителям. Маме и Стивену. Они хотели сразу идти в полицию. — И вы пошли? — Нет. — я опустила глаза. — Утром следующего дня они сказали, что решили пока подождать. Я думаю, они испугались. И я… я не настаивала. Мне самой было страшно. — Ага! — Монти дёрнулся на своём месте, и его голос прозвучал громко, торжествующе. — Слышите? Она сама сказала — они не пошли! Потому что ничего не было! Она просто хочет меня подставить! Вы все слышали — они даже в полицию не пошли!       Зал снова зашумел. Я почувствовала, как краска заливает лицо. Судья стукнула молоточком, но Монти продолжал, перекрикивая её: — Она с самого начала вцепилась в Брайса! А меня решила убрать, чтобы к нему подобраться! Это всё из-за ревности! — Подсудимый! — голос судьи стал резким. — Если вы не прекратите, я прикажу вывести вас из зала.       Монти замолчал, но я видела краем глаза, как он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его лицо было красным, но на губах застыла кривая, торжествующая усмешка. Он думал, что победил. Что его слова заставили всех усомниться. — Мисс Арчер, — голос судьи смягчился. — Продолжайте. — Что было дальше? — спросил прокурор. — С этого дня я перестала ходить в школу. Родители оформили больничный. Я была дома. Монти не мог до меня добраться. — И сколько вы пробыли дома? — Сегодня десятый день. А седьмого сентября ко мне пришёл Брайс. Он хотел убедиться, что я в порядке. — А на следующий день? — Восьмого сентября утром полиция задержала Брайса. — И что вы сделали, когда узнали об этом? — Я сказала родителям, что надо связаться с адвокатом. Что я хочу дать показания. Что я знаю, кто это сделал на самом деле, и не могу молчать, когда страдает невиновный.              Прокурор кивнул, и вернулся на своё место. Адвокат защиты поднялся медленно. Он подошёл ко мне почти вплотную. — Мисс Арчер, — его голос был мягким. — Вы сказали, что прятались в лаборатории. Вы видели, как Монти Де ла Круз выходил из раздевалки? — Нет. Я только слышала шаги. — Вы видели его лицо? Вы можете с уверенностью сказать, что это был именно он? — Я узнала его по голосу. Я слышала, как он говорил. — Вы слышали только часть разговора. Не кажется ли вам, что вы могли что-то не так понять? — Я слышала достаточно. Он сказал, что это он избил Ханну. Брайс спросил, понимает ли он, что сделал. А потом выгнал его из команды. — Вы слышали, как Монти якобы признался в том, что это сделал. Но вы не слышали, что было до этого. Может быть, это был сарказм? Может быть, Брайс на него давил, и он сказал что-то, чего не имел в виду? — Это не сарказм. Я слышала его голос, он хвастался этим. Но после реакции Брайса он был в панике, и сказал ему, что он пожалеет. А на следующий день он нашёл меня в коридоре и сказал: «Не задавайся лишними вопросами, а то споткнёшься». Это не шутка. — Вы рассказали подругам, — адвокат сделал паузу. — Вы позволили слухам разойтись по школе. Ваши родители решили не идти в полицию. Вы ждали почти неделю, вы позволили арестовать невиновного человека. Почему мы должны верить, что вы говорите правду сейчас? — Потому что нечего ей сказать! — Монти снова вскочил, оттолкнув руку полицейского. — Она ничего не слышала! Она всё придумала, чтобы выслужиться перед своим богатеньким дружком! — Вывести подсудимого из зала! — голос судьи прозвучал как удар хлыста.       Полицейские поднялись. Монти что-то кричал, вырываясь, но его уже тащили к боковой двери. Я не разбирала слов — только злое, рычащее бормотание, которое перекрывал грохот в моих ушах. Дверь за ним закрылась. В зале стало тихо. Слишком тихо. — Приношу извинения свидетелю, — сказала судья ровным голосом. — Мисс Арчер, вы можете продолжать. — Я не ждала, — я сжала пальцы в кулаки, внутри всё кипело от несправедливости из-за нелепых придирок адвоката Монти. — Мне было страшно. Я думала, если я расскажу, он сделает со мной то же самое, что и с Ханной. А когда арестовали Брайса… я сразу сказала родителям, что надо давать показания, попросила их обратиться к адвокату. На следующий день меня вызвали к помощнику прокурора и я их дала. Я не хотела, чтобы Брайс сидел там. Я не могла...       Я замолчала. Слëзы подступили к горлу. Мои руки дрожали. Всё тело дрожало. Но адвокат защиты оставался непреклонен. — И всё же, родители оформили вам больничный, значит, вы могли бы заранее обратиться к своему адвокату, ещё до задержания Брайса Уокера. Возможно, тогда бы вы могли предотвратить задержание.       Я сидела, глядя на закрытую дверь, и не могла вымолвить ни слова. Отвечать на каверзные вопросы защитника подсудимого и оправдываться за свой страх больше не было сил. Что бы я ни сказала, он может обернуть против меня же, и я всегда буду в проигрыше, пока он задаёт мне вопросы. — Мисс Арчер? — голос судьи был мягче.       Я перевела взгляд на неё. Она смотрела на меня без раздражения. Ждала. — Я… — начала я и запнулась. Слёзы хлынули потоком из моих глаз, контроль отключился. — Я больше не могу, — тихо, полушëпотом, выдавила я из себя последние слова. — Ваша честь, — Марк встал. — Прошу объявить короткий перерыв. — Перерыв пятнадцать минут, — объявила судья.       Я встала и пошла, не глядя по сторонам. В коридоре меня нагнала мама, но я отстранилась и побежала к туалету. Я не хотела, чтобы она видела. Не сейчас.

***

      Туалет был в конце коридора. Я влетела внутрь, заперлась в кабинке и прислонилась спиной к холодной двери. Слёзы не останавливались, они текли сами, и я давила их кулаками, растирала по щекам, но они не кончались. — Ты идиотка, — прошептала я себе. — Идиотка! Ты всё испортила! Ты должна была… ты должна была…       Я не знала, что я должна была. Говорить спокойно? Не плакать? Быть сильной? Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и это была знакомая боль — острая, чистая, настоящая. Но этого было недостаточно. Я опустила глаза на свои руки. Они дрожали. Я вся дрожала. И тогда я вспомнила про ножницы. Они лежали на дне сумки — маленькие, тупые, безопасные, какими пользуются на уроках труда. Я взяла их с собой на всякий случай, сама не зная зачем. Или зная? Всегда зная.       Я достала их. Мои пальцы были мокрыми от слёз, и металл скользил в руке. Я посмотрела на своё предплечье — там, где под рукавом пиджака уже были тонкие белые линии, старые, зажившие. Я думала, что больше никогда. Я думала, что теперь я сильная. Я думала…       Я закатала рукав и провела кончиком ножниц по коже. Не сильно, просто провела. Белая полоска, потом красная. Кровь выступила мелкими каплями, и я смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Боль пришла не сразу — сначала жжение, потом резь. Это была знакомая боль. Правильная. Потому что физическую боль можно контролировать. Она имеет границы, начало и конец. А эта, другая — та, что разрывала меня изнутри, — она не кончалась.       Я убрала ножницы в сумку и достала оттуда карманный спрей-антисептик для обработки. Я всегда таскала его с собой, когда шла в общественные места, чтобы не мыть руки по сто пятьсот раз, так как я очень брезгливая и всегда боялась всяких микробов. И сейчас он мне тоже пригодился.       Я брызнула антисептиком на царапину. Кровь стала стекать по руке, и я смотрела на неё, и мне становилось легче. Не хорошо, не спокойно, просто легче. Как будто я выпускала из себя всё то, что не могла высказать.       Я не знаю, сколько я так просидела. Пять минут? Десять? Полчаса? Слёзы постепенно высохли, дыхание выровнялось. Я смотрела на свою руку — четыре полоски, неглубокие, аккуратные. Три старых, и одна свежая. Я промокнула её туалетной бумагой, раскатала рукав пиджака обратно, и вышла из кабинки.       В зеркале над раковиной на меня смотрела чужая девочка. Красные глаза, распухший нос, размазанная тушь. Я умылась холодной водой, пригладила волосы. Вдохнула, выдохнула. — Всё, — сказала я своему отражению. — Всё.       Я вышла из туалета и почти столкнулась с мамой. Она стояла в коридоре, и её лицо было белым. Она посмотрела на меня, потом на мои руки — я спрятала их за спину. — Трис, — сказала она, и в её голосе было что-то, чего я не могла вынести. — Что случилось? — Ничего, — я улыбнулась, и эта улыбка, наверное, выглядела ужасно. — Всё хорошо. Я просто испугалась. Теперь всё хорошо.       Мама смотрела на меня долгим взглядом. Я знала, что она не верит. Я знала, что она видит. Но она не стала спрашивать. Вместо этого она шагнула вперёд и обняла меня. Крепко. Так, что я почувствовала, как её сердце бьётся где-то у моего уха. И пахло от неё знакомым — цветами и выпечкой, и этот запах был таким домашним, таким безопасным, что у меня снова защипало в носу. — Ты храбрая, — прошептала она мне в волосы. — Моя храбрая девочка. Всё будет хорошо.       Я не плакала. Я зажмурилась и вдохнула этот запах, запоминая его, чтобы взять с собой обратно в зал. — Идём, — сказала она, отпуская меня. — Марк сказал, что сейчас будут показывать что-то важное.

***

      Мы с мамой вернулись в зал суда. Внутри всё было по-другому. Я не понимала, что изменилось, но воздух стал другим — плотнее, напряжённее. Брайс продолжал давать показания, отвечая на вопросы прокурора и адвоката защиты. Я внимательно слушала. Когда он закончил, на скамью для свидетелей поднялась женщина, которую я не узнала сначала. Она была бледной, с тёмными кругами под глазами, и читала присягу тихо, почти неслышно.

***

— Миссис Бейкер, — сказал прокурор, — вы подтверждаете, что ваша дочь, Ханна Бейкер, добровольно предоставила эту запись? — Да, — сказала женщина. — Она сказала, что хочет, чтобы правда была записана. На случай, если она не сможет сказать сама.       Я не понимала, о чём они говорят. А потом в зале погас свет, и на экране, который висел на стене, появилось изображение. Это была больничная палата. Белые стены, капельница, окно с жалюзи. На кровати сидела девушка. Её лицо было в синяках, один глаз заплыл, на губе — запёкшаяся кровь. Она смотрела прямо в камеру, и в её глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — Меня зовут Ханна Бейкер, — сказала она, и её голос был слабым, но ровным. — Я записываю это видео, потому что хочу, чтобы все знали, что случилось со мной третьего сентября после уроков.       Я смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Девушка рассказывала. Про то, как после школы её подкараулил парень в балаклаве и спортивной форме, в котором она по глазам, по фигуре и по голосу узнала Монти. Про то, как она пыталась пройти мимо, а он схватил её за руку, толкнул к стене, и всё закрутилось в каком-то кошмаре из ударов, боли, криков, на которые никто не пришёл. Её голос не дрожал. Она говорила спокойно, чётко, называла даты, имена, детали. Она плакала только один раз — когда сказала, что после этого не могла смотреть на себя в зеркало.       В зале было тихо. Так тихо, что я слышала, как кто-то плачет. Не знаю, кто. Может быть, я сама. Когда видео закончилось, экран погас. В зале зажёгся свет. Тогда я обратила внимание, что Монти уже снова был в зале — видимо, его вернули, пока меня не было. Он сидел, вжавшись в стул, и его лицо было серым. — Слово предоставляется адвокату защиты, — сказала судья.              Адвокат защиты только начал говорить, когда Монти снова подал голос. Но теперь в нём не было той злой уверенности. Голос звучал сдавленно, почти жалобно: — Она всё подстроила. Она сама меня спровоцировала. Я не хотел… я не... — Подсудимый! — судья повысила голос. — Вы будете иметь слово в своё время. Адвокат, продолжайте.       Монти замолчал. Я не смотрела на него, но слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое, совсем не похожее на тот торжествующий рык, которым он пытался меня запугать.              Адвокат защиты говорил долго. Я слышала отдельные слова — «не доказано», «контекст», «личные мотивы». Но я не понимала их смысла. Мне казалось, что всё кончено. Что я проиграла. Что из-за моих слёз, из-за моей слабости, из-за того, что я не смогла сказать это спокойно и чётко, как та девушка на видео, — из-за всего этого Монти выйдет на свободу.       Наконец адвокат закончил и сел на своё место. В зале повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Я смотрела на судью, которая сидела неподвижно, перебирая какие-то бумаги. Её лицо не выражало ровно ничего. — Суд удаляется для вынесения приговора, — объявила она, и её голос прозвучал ровно, без всякого выражения. — Прошу всех встать.       Зал зашевелился. Я поднялась на ватных ногах, чувствуя, как колени дрожат. Рядом со мной встал Марк. Где-то сзади — мама и Стивен. Я не оборачивалась, но слышала, как скрипнула скамья, на которой сидели родители Брайса. С другой стороны зала — семья Де ла Круз. Я не хотела на них смотреть, но краем глаза видела, как миссис Де ла Круз медленно поднимается, опираясь на спинку скамьи, будто ей тяжело держаться на ногах. Девочка — сестра Монти — встала следом, её лицо было белым, а рука вцепилась в рукав материного пиджака.       Судья поднялась из-за стола. Её мантия скользнула по спинке кресла, и на секунду мне показалось, что она парит над залом. Она вышла через боковую дверь, и за ней потянулись остальные — секретарь, прокурор, присяжные, которых я не замечала до этого. Дверь закрылась за ними с глухим, окончательным стуком.       В зале снова разрешили сесть. Кто-то опустился на скамьи сразу, кто-то остался стоять, переговариваясь шёпотом. Я села на своё место и уставилась на закрытую дверь. В голове было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии: сейчас решится всё. Сейчас или никогда.       Я не знаю, сколько прошло времени. Десять минут? Двадцать? Полчаса? Я потеряла счёт. Марк что-то говорил мне, но я не слышала. Мама, наверное, пыталась поймать мой взгляд, но я смотрела только на дверь. Потом дверь открылась. — Прошу всех встать, — объявил секретарь, и зал снова поднялся. Судья вошла так же степенно, как и выходила. Села, поправила мантию. Её лицо было таким же непроницаемым, как и в начале. Она взяла со стола лист бумаги, пробежала глазами, и в зале стало так тихо, что я слышала, как колотится моё сердце. — Суд постановил, — голос судьи был ровным, как и в начале, — признать Монтгомери Де ла Круза виновным по предъявленным обвинениям в нанесении тяжких телесных повреждений и угрозах свидетелю. Приговорить Монтгомери Де ла Круза к шести месяцам лишения свободы в воспитательной колонии с отбыванием наказания по месту заключения.       Я не поверила сначала. Мне показалось, что я ослышалась. Я подняла голову и посмотрела на Марка. Он кивнул. Смотрел на меня поверх очков, и в его глазах было что-то, что я не сразу распознала. Уважение.       Сзади, со скамьи подсудимых, донёсся сдавленный звук — то ли всхлип, то ли рык. Я не оборачивалась. Я смотрела прямо перед собой, на судью, которая складывала бумаги, на прокурора, который кивал своим, на Марка, который что-то записывал в блокнот. — Подсудимый, — судья подняла глаза. — Вам предоставляется последнее слово.       Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Я чувствовала, как все замерли — даже адвокаты, даже секретарь, даже присяжные и журналисты на галёрке. Я не оборачивалась, но слышала, как Монти тяжело дышит. — Это ещё не конец, — сказал он. Голос был тихим, но в нём не было смирения. — Вы все ещё пожалеете. Каждый, кто был здесь. Каждый, кто поверил этой… — он запнулся, и я почувствовала, как его взгляд впивается мне в спину. — Я выйду через шесть месяцев. И тогда посмотрим, кто будет смеяться последним.       Он не кричал. Он говорил тихо, почти спокойно, и от этого спокойствия кровь стыла в жилах. — Я вернусь. И вы все обо мне ещё услышите! — Уведите подсудимого, — голос судьи был твёрдым.       Полицейские поднялись. И тогда Монти сорвался. — Через шесть месяцев, Арчер! — заорал он, и его голос разнёсся по залу, ударил в стены, в потолок, в мою спину. — Ты слышишь? Через шесть месяцев я выйду и найду тебя! Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты здесь сделала!       Я сидела, не двигаясь. Пальцы вцепились в край стула так, что побелели костяшки. — Ты труп, Арчер! — голос Монти становился всё громче, истеричнее, его тащили к двери, но он вырывался, кричал через плечо. — Я знаю, где ты живёшь! Я знаю твою школу! Через шесть месяцев я вернусь и сотру тебя в порошок!       Дверь за ним захлопнулась, отсекая последние звуки борьбы. В зале стало тихо. Слишком тихо. Я сидела, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как дрожь поднимается откуда-то из живота, разливается по рукам, по ногам, по всему телу. Я не могла дышать. Я не могла думать. «Через шесть месяцев». «Я вернусь». «Я найду тебя».       Моя рука сама собой потянулась к предплечью, туда, где под рукавом пиджака горела свежая полоска. Я провела пальцами по ткани, чувствуя, как под ней пульсирует боль. Настоящая. Осязаемая. Та, которую я могла контролировать. А эта — тот страх, что Монти оставил в моей голове своими последними словами, — она не кончится. Она будет расти все эти шесть месяцев. До тех пор, пока он не вернётся. — Трис, — голос Марка прозвучал мягко, но я вздрогнула. — Всё закончено. Ты можешь идти.       Я кивнула и встала с места. Ноги были ватными, но держали. Я повернулась и пошла к выходу, чувствуя на себе взгляды всего зала. Я не смотрела по сторонам. Я не хотела видеть ни жалости, ни облегчения, ни страха.

***

      Я вышла в коридор. Мама и Стивен ждали у двери. Мама шагнула ко мне и снова обняла — крепко, как в тот раз, не спрашивая разрешения. Я не отстранилась. Я прижалась к её плечу, закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Её рука гладила меня по спине, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы развалиться на куски. — Всё хорошо, — шептала она. — Всё закончилось. Ты в безопасности.       Я не была уверена, что это правда. Я не была уверена, что буду когда-нибудь в безопасности. Но сейчас, в её объятиях, я почти верила. Я открыла глаза и посмотрела через её плечо. В конце коридора стоял Брайс. Его родители были рядом, но он сделал шаг вперёд, отделившись от них. Его лицо было бледным, глаза — тёмными, и в них было что-то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не облегчение. Что-то тяжёлое, что я не умела назвать.       Мама почувствовала, что я смотрю мимо неё, и отпустила меня. — Я сейчас, — сказала я, и она кивнула.       Я сделала шаг к Брайсу. Два шага. Три. Мы встретились на середине коридора, и я вдруг вспомнила, как мы стояли здесь же утром — такие же напуганные, такие же чужие друг другу. А теперь всё было по-другому. Он смотрел на меня. И вдруг усмехнулся — той своей усмешкой, которую я видела в школе. Только сейчас она была не самоуверенной. А какой-то… другой. — Ну что, — сказал он. — Мы это сделали.       Я не нашлась, что ответить. В горле стоял комок. — Ты это сделала, — поправил он себя. — Я просто… был рядом.       Я покачала головой. — Ты был тем, кто выгнал его из команды. Ты был тем, кто не стал молчать. Ты был тем, кто пришёл ко мне седьмого сентября, когда я сидела дома и боялась выйти на улицу. Это не «просто».       Он посмотрел на меня долгим взглядом. Его лицо было серьёзным, но в глазах появилось что-то тёплое. — Тогда мы это сделали вместе, — сказал он.       «Вместе». Это слово снова прозвучало, и теперь оно значило больше, чем утром. Теперь за ним была не просто случайность, а целая история — подслушанный разговор, записка, неделя страха, арест, показания, суд. И эта дверь, за которой остался Монти с его криками и угрозами. — Вместе, — повторила я, и это слово прозвучало твёрже, чем я ожидала.       Брайс кивнул. А потом сделал то, чего я совсем не ожидала. Он протянул обе руки и взял мои ладони в свои, как друг. Его пальцы были тёплыми, сухими, и он сжал их ровно настолько, чтобы я почувствовала — он здесь. Я не одна. — Он вернётся через шесть месяцев, — сказала я тихо. — Ты слышал, что он кричал. — Слышал, — голос Брайса был спокойным. — Но через шесть месяцев мы будем готовы. И он уже не сможет нам ничего сделать. — Откуда ты знаешь? — Потому что теперь мы знаем, кто он. И потому что мы не одни.       Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не сразу распознала. Решимость? Гордость? Или что-то ещё, для чего у меня не было названия. — Трис, — сказал Брайс, и его голос стал серьёзным. — Я знаю, что мы не были близки до всего этого. И я знаю, что в школе у меня теперь не самая простая репутация… Но то, через что мы прошли… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты знала. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — любая помощь — ты можешь на меня рассчитывать. Всегда.       Я смотрела на него, чувствуя, как его пальцы сжимают мои ладони. — Ты — самый смелый человек, которого я знаю, — сказал Брайс прямо. — И я хочу быть рядом с таким человеком. Давай дружить, Трис. Если ты, конечно, не против.       Я не нашлась, что ответить. В горле снова стоял комок, но теперь это были не те слёзы, которые я пыталась сдержать. Другие. — Не против, — выдохнула я, и слегка улыбнулась, глядя ему в глаза. — Совсем не против.       Брайс сжал мои руки крепче и улыбнулся в ответ, широко, по-настоящему, той улыбкой, которую я видела до этого лишь однажды, в свой самый первый день в школе, когда он проходил в столовой мимо столика черлидерш, а Хлоя представила мне его. — Тогда друзья, — сказал он. — Друзья, — повторила я.       Он отпустил мои руки, и я почувствовала, как тепло его ладоней осталось на моей коже. Я не знала, что это было — благодарность, облегчение, надежда. Может быть, всё вместе. — Пошли, — сказал он, кивая в сторону выхода. — Твоя мама уже заждалась.       Я оглянулась. Мама и Стивен стояли у двери, не вмешиваясь, но я видела, как мама улыбается краем губ. Она всё видела. И, кажется, была довольна. Я повернулась к Брайсу. — До завтра? — До завтра, — сказал он. — Наконец-то в школе.       Я кивнула и пошла к родителям. Сделала несколько шагов и обернулась. Брайс стоял на том же месте, смотрел на меня. И в его глазах не было ни тени сомнения. Я улыбнулась. И второй раз за весь этот день — по-настоящему.

***

      Мы вышли на улицу. Солнце слепило глаза, и я зажмурилась. Ветер дул в лицо, и он был тёплым, почти ласковым, совсем не похожим на тот ледяной ветер, который дул нам в спину, когда мы заходили в это здание.       Я победила. Даже когда проиграла самой себе. Но в голове всё ещё звучало: «Через шесть месяцев». Я знала, что это не конец. Это было только начало. Но теперь, когда Брайс стоял рядом, когда мама держала меня за руку, когда Стивен шёл с другой стороны, — я знала, что справлюсь. Что бы ни случилось через шесть месяцев. Мы были вместе.