13 уроков Трис Арчер | Сезон 1: десятый класс

      18 сентября 2014 года, вечер       Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я захлопнула дверь своей комнаты. Полчаса? Час? Может, больше? Время потеряло смысл, растворилось в монотонном тиканье часов на стене и в моём собственном дыхании — всё ещё рваном, сбивчивом, но уже не таком отчаянном, как в первые минуты после маминого «Пошла вон отсюда!». Я сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела на своё левое предплечье. Семь тонких линий. Четыре старых — уже побледневшие, почти сливающиеся с кожей. И три свежих — сегодняшних, сделанных час назад, всё ещё саднящих при каждом движении. Я провела по ним пальцем. Боль была тупой, но настоящей. Единственной настоящей вещью в этом вечере, который казался дурным сном.       В доме было тихо. Слишком тихо. С кухни не доносилось ни звука — ни звона посуды, ни голосов. Я не знала, вернулся ли Стивен с работы, и что сейчас делает мама. Может, она всё ещё сидит на кухне одна, переваривая то, что случилось, а он снова решил задержаться на работе именно в этот день? А может, Стивен уже давно дома, и они сейчас тихо обсуждают меня, сидя в гостиной?       Слёзы давно высохли, оставив после себя только соль на щеках и тяжесть в груди. Я не плакала больше. Просто сидела и смотрела в одну точку. Глупо. Но ни одной мысли в голове не было. Только пустота.       И вдруг я услышала, как открылась дверь. — Трис?       Голос Стивена прозвучал негромко, почти шёпотом, но в тишине моей комнаты он ударил, как набат. Я вздрогнула всем телом и инстинктивно попыталась одёрнуть рукав, спрятать руку под одеяло. Но прятать царапины было уже слишком поздно — он уже стоял в дверях.       Его взгляд скользнул по моему лицу — опухшему, красному, с размазанной тушью, — и опустился ниже, на предплечье, и остановился на семи тонких линиях. Три из них были ещё свежими, с запёкшейся по краям кровью.       Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Сейчас он наверняка закричит. Или позовёт маму. Сейчас всё начнётся заново, и этот кошмар никогда не кончится.       Но Стивен не закричал. Он медленно, очень медленно — будто боясь спугнуть раненое животное — подошёл к кровати и сел рядом. Не вплотную, а чуть поодаль, оставляя мне пространство, возможность отодвинуться, если захочу. Его лицо было серым, осунувшимся, а в глазах стояло что-то, чего я никогда раньше не видела. Не злость. Не страх. Беспомощность.       Мы сидели в тишине. Секунды тянулись, как минуты. Я слышала только своё дыхание — рваное, поверхностное, — и тиканье проклятых часов на стене, которые отсчитывали время, которое я не хотела проживать. — Я не знаю, что сказать, — наконец произнёс он.       Голос был глухим, чужим. Он не смотрел на меня, он смотрел на мою руку, которую я уже не пыталась спрятать. Смысла не было. Он всё видел. — Я могу сказать, что всё будет хорошо, но я не знаю, будет ли это правдой. Я могу сказать, что ты сильная и справишься со всеми трудностями, но это просто слова, а тебе, наверное, сейчас не до них.       Я молча кивнула и устало посмотрела на Стивена. — В жизни бывают тяжëлые дни, — продолжил Стивен. — Но вот это, — он указал своей ладонью на мою исцарапанную руку. — Это не решит проблемы. — Я знаю, — тихо ответила я. — Зачем ты это делаешь? — Чтобы справиться с душевной болью, переведя еë в физическую. — Это так не работает, так ты только удваиваешь свою боль. — А как тогда? — обречëнно спросила я. — Существует много безопасных и, главное, действенных способов справляться с сильными негативными эмоциями. Помнишь, я учил тебя дышать? — Да. — Вот, вспоминай об этом, когда снова захочешь нанести себе физический вред.       Он замолчал. Я чувствовала, как его присутствие заполняет комнату — не давящее, а странно устойчивое. Как якорь. — Но сейчас с тобой здесь я, — продолжил он, и его голос стал чуть твёрже. — И я никуда не уйду, пока тебе не станет легче.              Эти слова врезались в сознание сильнее, чем любой крик. Я почувствовала, как по щекам снова покатились слёзы — горячие, беззвучные, совсем не похожие на те истеричные, что душили меня час назад. Я не всхлипывала, и даже не вздрагивала. Просто сидела и плакала, глядя прямо перед собой, и слёзы текли сами, будто прорвало какую-то плотину, которую я безуспешно пыталась удерживать.              Стивен не двигался. Не пытался обнять, не лез с вопросами, не говорил банальностей. Просто сидел рядом, утешая меня через своë тёплое молчаливое присутствие. И от этого присутствия стена, которую я выстраивала вокруг себя последние несколько дней — нет, последние несколько лет, — начала медленно трескаться.        Я не знаю, сколько времени мы так просидели. Пять минут? Десять? Полчаса? Время снова исчезло, растворилось в этом странном, незнакомом чувстве — что кто-то просто рядом, и этого достаточно. Слёзы постепенно высохли. Дыхание выровнялось — медленно, с трудом, но выровнялось. Я всё ещё дрожала, но уже не так сильно. Где-то глубоко внутри, под слоями страха, стыда и пустоты, зарождалось что-то новое. Крошечное, хрупкое, едва различимое чувство. Может быть, надежда. А может, просто усталость, которая наконец позволила мне остановиться.       Стивен подождал ещё немного, а потом тихо сказал: — Я поговорю с мамой.       Он встал. Не быстро, не резко — плавно, будто давая мне время привыкнуть к мысли, что он уходит. На пороге он обернулся. — Трис, — Его голос прозвучал твёрже, чем раньше. — Ты не одна. Что бы ни случилось, ты всегда можешь на нас рассчитывать. Помни это.       И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Я осталась одна. Но впервые за этот вечер одиночество не было давящим. Слова Стивена всё ещё висели в воздухе, как невидимая нить, связывающая меня с миром за дверью. С миром, где, оказывается, кто-то мог просто сидеть рядом и молчать, и этого было достаточно.

***

      С кухни донеслись приглушённые голоса. Сначала — его, низкий и ровный, спокойный, как море в штиль. Потом — мамин, высокий, срывающийся на крик. Я напряглась, ожидая, что сейчас она ворвётся сюда, и всё начнётся заново. Но крик оборвался — резко, будто кто-то нажал на паузу. Наступила тишина — долгая, тяжёлая, наполненная чем-то, чего я не могла разобрать. А потом в коридоре послышались шаги. Мягкие, осторожные, совсем не похожие на те решительные, с которыми мама обычно ходила по дому. Дверь приоткрылась. На пороге стояла она.       Мама выглядела... нездоровой. Будто за один вечер еë поразило тяжëлое заболевание. Лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли тени, которые я раньше не замечала, а губы — те самые губы, которые всего час назад выкрикивали мне в лицо польские ругательства и «пошла вон отсюда», — дрожали. Она смотрела на меня, и в её глазах я увидела то, что видела очень редко. Не гнев. Не раздражение. Не усталую покорность. Боль.       Она вошла, аккуратно закрыла за собой дверь — не хлопнула, как обычно, а именно закрыла, мягко, почти беззвучно, — и остановилась у края кровати. Её взгляд скользнул по моему лицу, опухшему от слёз, и упал на предплечье. Я так и не успела его спрятать.        Семь линий. Четыре старых, три свежих. Она смотрела на них, и её лицо менялось. Сначала я прочла в нëм ужас. Чистый, животный ужас, от которого расширились зрачки и приоткрылся рот. Потом — непонимание, будто она пыталась сложить в голове какой-то пазл, но кусочки не сходились. И снова боль — такая острая, такая неприкрытая, что, казалось, она сама сейчас заплачет. А потом она сделала то, чего я совсем не ожидала.       Она не закричала. Не стала задавать вопросы. Вместо этого она шагнула вперёд, опустилась на колени прямо перед кроватью — так, что её лицо оказалось на уровне моего, — и молча, крепко, почти до боли, обняла меня. Я замерла всего на секунду. А потом, почти рефлекторно, обняла её в ответ. Это было привычно — мы уже проходили этот ритуал десятки раз. Она кричала, я плакала, она остывала, приходила обниматься, начинала оправдываться, объяснять, что я сама её довела, что она желает мне только добра, что я должна быть умнее, осторожнее, скромнее. Я слушала, кивала, обнимала в ответ, и на этом всё заканчивалось. До следующего раза. Но сегодня что-то было иначе. Она ничего не говорила, не оправдывалась, не объясняла, почему была права, когда кричала. Просто обнимала меня — крепко, отчаянно, будто боялась, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если она отпустит хотя бы на секунду. Её плечи дрожали, и я поняла, что она плачет — беззвучно, уткнувшись лицом в моё плечо. Я обнимала её в ответ, чувствуя, как знакомая тяжесть её рук на моей спине смешивается с чем-то новым. С тишиной. С отсутствием оправданий. С этой странной, пугающей неизвестностью — что будет дальше? От неё пахло кухней — жареным луком и специями, — и ещё чем-то родным, знакомым с детства, чему я не знала названия. Я прижалась к ней крепче, уткнувшись носом в её плечо, и почувствовала, как по моим щекам снова текут слёзы. Но теперь это были не те слёзы — злые, отчаянные, одинокие. Это были другие. Тёплые. Почти облегчённые.       Мы просидели так, наверное, целую вечность. А потом она отстранилась — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали, а в глазах читалась беспомощность. И любовь. Такая огромная, такая неуклюжая, что она не знала, что с ней делать. — Córeczko... — выдохнула она, и её голос сорвался. — Dlaczego mi nie powiedziałaś?       Я сглотнула. В горле стоял ком размером с кулак, и каждое слово приходилось буквально проталкивать через него. — Я боялась, — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло и чуждо, будто принадлежал кому-то другому. — Что ты снова накричишь. Как всегда.       Мама вздрогнула, будто я её ударила. И тогда я поняла: впервые за все эти годы она не начала оправдываться. Не сказала, что я сама виновата. Не объяснила, почему её крик был «для моей же пользы». Просто смотрела на меня — и по её щекам текли новые слёзы. — Przepraszam, — прошептала она. — Przepraszam, córeczko.       Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Мама никогда не извинялась. Никогда. Она могла кричать, обвинять, махать полотенцем, хлопать дверьми, а потом — через час или через день — приходить, обнимать, и говорить, что я должна её понять. Но чтобы вот так — сидеть на коленях перед моей кроватью, плакать и говорить «прости»... Это было впервые. Я не знала, что с этим делать. Но я снова обняла её — крепко, как в детстве, когда она была единственным человеком, который мог защитить меня от всего мира. И мы сидели так, обнявшись, посреди комнаты, залитой тусклым светом настольной лампы, и плакали вместе.       Потом мама вытерла слёзы тыльной стороной ладони — грубо, по-деловому, как делала всегда, когда пыталась взять себя в руки, — и села рядом со мной на кровать. Она взяла мою руку — ту самую, с порезами, — и осторожно, почти невесомо сжала её в своих ладонях. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными от слёз, и я не отдёрнулась. Впервые за этот вечер — не отдёрнулась. — Я была неправа, — сказала она, и её голос дрожал, но в нём уже появилась та самая решимость, которую я знала с детства. — Я должна была защищать тебя. Ты пришла домой — напуганная, униженная, в грязной одежде, — а я накричала на тебя. Я во всëм обвинила тебя. Я... — она запнулась, глядя на мою руку, и её голос сорвался. — Я так боялась за тебя, что сама стала тем, от кого тебя нужно защищать.       Я молчала. Слова застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, которая образовалась внутри после её крика, и я не могла их вытолкнуть. Но что-то внутри меня — та самая стена, которую начал рушить Стивен своим молчаливым присутствием, — дала ещё одну трещину.       Мама вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела мне в глаза. Её взгляд был красным, опухшим, но в нём появилось что-то новое. Решимость. Та самая, которую я привыкла видеть, когда она принимала какое-то важное решение и уже не сворачивала с пути. — Трис, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Ты совершила ошибку. Да, ты сказала глупость на том собрании, и теперь у тебя проблемы. Но это не конец. Ошибки можно исправлять. Она чуть сжала мою руку. — Вот что мы сделаем, — продолжала она, и её голос обрёл ту самую деловитость, которую я знала с детства. — Завтра ты пойдёшь к директору, мистеру Болану. Расскажешь ему всё, что с тобой происходит. Про ту подножку в столовой. Про то, как они смеялись. Про записки, если они были. Про всё.       Она сделала паузу, будто проверяя, слушаю ли я. — И скажешь ему, что хочешь публично извиниться перед всей школой за ту речь на собрании.       Я моргнула. Идея была... неожиданной. — Ты... правда думаешь, что это поможет? — Я думаю, — она чуть сжала мою руку, — что это единственный способ всё исправить. Ты не можешь прятаться и ждать, что всё само рассосётся. Ты должна выйти и сказать: «Я была неправа. Простите меня». Да, это трудно. Но это не стыдно, потому что это честно. И люди это оценят.       Она замолчала, глядя на меня. Её глаза всё ещё были красными, но теперь в них горело что-то, похожее на веру. — А те, кто не оценит... — она вздохнула, и её плечи чуть опустились. — С ними тебе и так не по пути, córeczko. Рано или поздно ты это поймёшь.       Я смотрела на неё и не узнавала. Это была не та мама, которая час назад кричала на меня по-польски и хлестала полотенцем. Это была другая женщина — уставшая, испуганная, но пытающаяся помочь. Может быть, впервые за долгое время. Может быть, впервые в жизни. — Я попробую, — сказала я тихо.       Мама кивнула. Она всё ещё держала мою руку, и её пальцы были тёплыми, почти горячими. Она провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони — осторожно, почти невесомо, избегая задевать свежие порезы. — Ещё одно, — добавила она, и её голос снова дрогнул. — Я постараюсь больше не кричать. Я постараюсь. Но ты должна мне обещать...       Она посмотрела на мои порезы, и её глаза снова наполнились влагой. — Когда тебе плохо... когда тебе настолько плохо, что хочется... вот этого... — она не договорила, только сжала мою руку чуть крепче. — Ты придёшь ко мне. Или к Стивену. Или позвонишь своим подругам, Брайсу. Кому угодно, только не... это.       Я сглотнула. Обещать такое было страшно. Потому что порезы — это был мой способ контролировать то, что я не могла контролировать. Мой ритуал. Моё спасение от пустоты внутри. Отказаться от него значило остаться с этой пустотой один на один. Но я посмотрела на маму — на её красные глаза, на дрожащие губы, на пальцы, которые всё ещё сжимали мою руку, — и что-то внутри меня дрогнуло. — Я постараюсь, — повторила я её же слова.       Мама слабо улыбнулась — впервые за этот вечер. Улыбка вышла кривоватой, неуверенной, но настоящей. Она поднесла мою руку к своим губам и легко, почти невесомо поцеловала кончики моих пальцев — туда, где не было порезов. — Moja dzielna dziewczyna, — прошептала она. Потом она встала, всё ещё держа меня за руку, и потянула за собой. — Пойдём. Ужин готов. Стивен уже накрыл на стол.              Я поднялась. Ноги были ватными, а голова — пустой и лёгкой, будто из неё выкачали весь воздух. Но я шла. Мы спустились на кухню вместе — мама впереди, я за ней, всё ещё чувствуя тепло её ладони на своей. Стивен уже сидел за столом, перед ним стояли три тарелки, три стакана, три набора приборов. Когда мы вошли, он поднял глаза и посмотрел сначала на маму, потом на меня. Его взгляд задержался на наших сцепленных руках, и он кивнул — коротко, скупо, по-мужски, будто подтверждая: да, так и должно быть. Мы сели ужинать.       Атмосфера не была лёгкой. Слишком много всего повисло в воздухе — невысказанного, непрожитого, незажившего. Мамино «прости» всё ещё звенело у меня в ушах, а мои порезы всё ещё саднили под рукавом. Но за столом больше не было той удушающей, пропитанной ядом тишины, которая душила меня час назад. Вместо неё было что-то другое. Хрупкое. Осторожное. Но живое. Мама накладывала мне салат, и её рука чуть дрожала. Стивен молча резал хлеб, и его движения были медленными, спокойными, как всегда. Я смотрела на них и впервые за этот бесконечный день чувствовала, что могу спокойно дышать. Не глубоко, не свободно — но хотя бы спокойно.       Завтра мне предстояло сделать то, что пугало меня до чёртиков — пойти к директору. Признаться в своей слабости. Рассказать о травле. Извиниться перед всей школой за слова, которые я не должна была говорить. Но сегодня у меня была мама, которая впервые в жизни попросила у меня прощения. И Стивен, который сказал: «Я не уйду». И это было больше, чем я могла надеяться ещё час назад.

***

      19 сентября 2014 года       Школа «Либерти» встретила меня привычным гулом голосов, хлопаньем дверец шкафчиков и топотом ног по линолеуму. Но сегодня к этому привычному шуму примешивалось что-то ещё — оживлённый гул, который я не сразу смогла опознать. Люди перешёптывались в коридорах, сбивались в группки, обсуждали что-то с горящими глазами. Я прислушалась. — ...обоих исключили, представляешь? — ...Уокер настоял, говорят, после того, что они устроили... — ...так им и надо, придурки...       Внутри что-то дрогнуло. Неужели? Я подошла к шкафчику, где уже стояла Кэт. Она обернулась ко мне с таким лицом, будто ждала этого вопроса. — Слышала уже? — спросила она вместо приветствия. — Что именно? — Люка и Маркуса исключили из бейсбольной команды, — выпалила Кэт. — Обоих. Брайс поговорил с тренером и настоял. За хрюканье в столовой и за ту сальную шутку Маркуса. Представляешь?       Я выдохнула. Не то чтобы я не верила Брайсу — он сказал, что поговорит с тренером, и я знала, что он держит слово. Но услышать, что это действительно произошло... — Официальная формулировка — «нарушение спортивной этики», — добавила Кристина, которая подошла следом. — Но все и так понимают, в чём дело.       Я кивнула. Честно говоря, я испытала облегчение. Эти двое отравили мне жизнь за последние дни, и знать, что они получили по заслугам, было приятно. Но где-то в глубине души я понимала: это ещё не конец. Такие, как Люк и Маркус, не успокаиваются. Они просто меняют тактику. — Ладно, — сказала я, встряхивая головой. — Это хорошие новости. Но у меня сегодня есть ещё одно дело. — Какое? — спросила Кэт. — Потом узнаете, чуть позже, — торопливо бросила я, и поспешила дальше, проскочив мимо удивлённых подруг.       Я прошла через вестибюль, стараясь не смотреть по сторонам, не ловить взгляды, не слышать шёпот за спиной. Сегодня у меня была другая задача.

***

      Кабинет директора Болана находился на первом этаже, в конце административного крыла. Я подошла к двери с табличкой «Gary Bolan, Principal» и остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели, несмотря на утреннюю прохладу. «Ты не одна. Что бы ни случилось».       Я постучала. — Войдите, — раздался глухой голос из-за двери.       Я повернула ручку и вошла. Кабинет директора Болана был именно таким, каким я его себе и представляла: большой, строгий, с массивным деревянным столом, шкафами, забитыми папками, и флагом Пенсильвании в углу. На стене за спиной директора висели дипломы в рамках и фотографии — кажется, с каких-то школьных мероприятий. В углу, у окна, стоял фикус в глиняном горшке — единственное, что добавляло этому месту немного жизни.       Сам Болан сидел за столом и что-то писал в ежедневнике. Когда я вошла, он поднял голову, и его серые глаза внимательно посмотрели на меня. Короткие седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, лёгкая щетина на подбородке придавала ему вид человека, который много работает и мало спит. Высокий, подтянутый, с острыми скулами — он выглядел не столько грозным, сколько уставшим от чужих проблем. — Мисс Арчер, — сказал он, откладывая ручку. — Проходите, садитесь.       Я села на стул напротив него. Стул был жёстким, неудобным — видимо, специально, чтобы посетители не расслаблялись. — Чем могу помочь? — спросил Болан.       Его голос был ровным, деловым, без лишних эмоций. Я сглотнула. Слова, которые я репетировала всю дорогу, вдруг вылетели из головы, оставив после себя только звенящую пустоту. — Мистер Болан, — начала я, и голос прозвучал хрипло. Я прокашлялась. — Я... хочу рассказать вам о том, что со мной происходит в школе.       Он кивнул, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но взгляд стал чуть более внимательным.       И я рассказала. Всё. С самого начала. Про стикер на шкафчике — «Украшение? Нет, ты просто смешная». Про листок на спине — «Мужик в юбке». Про то, как Люк кричал мне вслед, чтобы я шла в мужскую раздевалку, а Маркус добавлял про мою грудь. Про подножку в столовой, про разлитый капучино, про смех чирлидерш, про хрюканье Люка. Я рассказывала, и мой голос почти не дрожал. Может быть, потому что я уже пережила всё это вчера, сидя на кровати и глядя на свои порезы. Может быть, потому что там, дома, меня ждали мама и Стивен, которые сказали, что я не одна.              Когда я закончила, в кабинете повисла тишина. Болан молчал, глядя на меня. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но в глазах появилось что-то новое. Не жалость. Скорее, оценка. Будто он заново меня увидел. — Мисс Арчер, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что то, о чём вы сейчас рассказали, — это серьёзные обвинения? — Понимаю, — кивнула я. — Вы готовы их подтвердить? Если я вызову сюда Хлою Райс, Джессику Дэвис, Люка Холлидея и Маркуса Коула — вы готовы повторить всё это им в лицо?       Я сглотнула. Представила, как они входят сюда — Хлоя с её ледяной улыбкой, Джессика с притворным сочувствием, Люк с его мерзким хрюканьем, Маркус с его сальными шуточками. Представила, как они смотрят на меня — кто с презрением, кто с насмешкой, кто с плохо скрытой злостью. — Да, — сказала я. — Готова.       Болан кивнул, будто ожидал именно этого ответа. — Хорошо. Я вызову их сегодня же. — Он сделал пометку в ежедневнике. — Но вы пришли не только за этим, верно?       Я выдохнула. Вот он, момент, ради которого я сюда пришла. — Да, мистер Болан. Я хочу публично извиниться перед всей школой. За то, что я сказала во вторник на собрании про чирлидинг. Вы это слышали. Я была неправа. Я не хотела никого обидеть, но обидела. И я хочу это исправить.       Болан смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно откинулся на спинку кресла и сложил руки на столе. — Это похвально, мисс Арчер, — сказал он. — Не каждый способен признать свою ошибку. Тем более публично. Вы уверены, что хотите этого? — Да, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Уверена.       Болан кивнул. — Хорошо. Сегодня на большой перемене, в столовой. Я дам вам слово.       Он сделал паузу, и его серые глаза снова внимательно посмотрели на меня. — И ещё одно, мисс Арчер. То, что вы рассказали о травле... Я разберусь с этим. Те, кто нарушает правила, понесут наказание. Но вы должны понимать: после того, как вы выступите с извинениями, и особенно после того, как я вызову к себе ваших обидчиков, — ваша жизнь в школе может стать... сложнее. Вы к этому готовы?       Я вспомнила вчерашний вечер. Стивена, который сидел рядом и молчал. Маму, которая опустилась на колени и обняла меня.

«Ты не одна. Что бы ни случилось»

— Готова, — сказала я.       Болан ещё раз внимательно посмотрел на меня, будто проверяя, не вру ли я самой себе. Потом едва заметно кивнул — то ли одобрительно, то ли просто принимая мой ответ. — Тогда увидимся на большой перемене, мисс Арчер.       Я встала, взяла рюкзак и направилась к двери. На пороге я обернулась. — Спасибо, мистер Болан.       Он уже снова взялся за ручку, но на мгновение поднял глаза. — Это вам спасибо, мисс Арчер. За смелость.       

***

      Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к стене и глубоко выдохнула. Первый шаг был сделан. Теперь оставалось самое трудное — дожить до большой перемены и сказать те слова, которые я должна была сказать. В коридоре уже сновали ученики, спеша на первые уроки. Я отлепилась от стены и пошла к своему шкафчику. Внутри всё дрожало, но где-то глубоко, под слоями страха и неуверенности, зарождалось что-то новое. Может быть, гордость. Может быть, надежда. А может, просто понимание, что я наконец-то делаю то, что должна.

***

      Большая перемена наступила быстрее, чем я была готова. Уроки пролетели как в тумане — я сидела, смотрела на доску, делала вид, что записываю, но на самом деле не слышала ни слова из того, что говорили учителя. В голове крутилась только одна мысль: «Сейчас. Скоро. Ты должна это сделать».       Когда прозвенел звонок, я не пошла в столовую сразу. Я задержалась в классе, дождалась, пока все выйдут, и ещё пару минут просто сидела за партой, глядя в пустоту. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон, хотя я даже не встала с места.

«Ты не одна. Что бы ни случилось».

      Я встала. Взяла рюкзак. Вышла в коридор.

***

      Столовая гудела, как улей. Ученики с подносами сновали между столиками, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто жевал, уткнувшись в телефон. Пахло пиццей, картошкой фри и чем-то сладким — кажется, сегодня давали яблочный пирог. Обычный школьный обеденный хаос. Но когда я вошла, что-то изменилось.       Сначала на меня никто не обращал внимания. А потом, когда я направилась не к своему обычному столику, а к центру зала, где на небольшом возвышении стояла трибуна для объявлений, — головы начали поворачиваться. Шёпот пополз по рядам, как волна. — Смотрите, это та самая... — Чего это она? — Опять выступать будет? — Всë новичков в женский бейсбол зазывает?       Я не смотрела по сторонам. Я шла, глядя прямо перед собой, и чувствовала, как горят щёки, как потеют ладони, как дрожат колени. Но я шла.       У трибуны уже стоял директор Болан. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул — коротко, по-деловому, но в этом кивке было что-то ободряющее, будто он говорил: «Ты справишься». Я подошла и встала рядом с ним. Болан поднял руку, призывая к тишине, и гул в столовой постепенно стих. — Внимание, — сказал он. Его голос, усиленный микрофоном, разнёсся по всему залу. — У мисс Арчер есть что сказать. Прошу вас выслушать её.       Он протянул мне микрофон. Я взяла его. Пальцы дрожали, и микрофон чуть не выскользнул из влажной ладони. Я сжала его крепче, поднесла к губам и подняла глаза.       Передо мной было море лиц. Десятки глаз уставились на меня — кто с любопытством, кто с насмешкой, кто с откровенной враждебностью. За чирлидерским столом сидела Хлоя, скрестив руки на груди, и её лицо было каменным. Рядом — Джессика, Шерри, другие чирлидерши. За столом бейсболистов я заметила Брайса — он смотрел на меня внимательно, без улыбки, но с тем самым выражением, которое я уже научилась распознавать: «Я здесь. Ты не одна».       Где-то сбоку, у стены, стояли Кэт и Кристина. Кэт подняла большой палец вверх — быстро, почти незаметно, но я увидела. Кристина просто смотрела, и в её тёмных глазах была спокойная, уверенная поддержка.       Я сделала глубокий вдох. — Привет, — сказала я, и мой голос, усиленный динамиками, прозвучал громче, чем я ожидала. Я чуть не вздрогнула от собственного звука. — Я хочу кое-что сказать.              В зале было тихо. Слишком тихо. Я слышала, как где-то сзади кто-то кашлянул, как скрипнул стул, как звякнула вилка о тарелку. — Я хочу извиниться, — продолжила я, и слова, которые я репетировала всю ночь и всё утро, наконец начали выходить наружу. — Перед чирлидершами. Перед Хлоей. Перед всеми, кого я обидела на собрании во вторник.       Я сглотнула. Горло пересохло, но я заставила себя продолжать. — Я сказала, что чирлидинг — это «украшение». Что мы, бейсболистки, не хотим быть чьим-то украшением, а хотим играть сами. Это было глупо и несправедливо. Чирлидинг — это тяжёлый спорт. Вы тренируетесь не меньше, чем будем тренироваться мы. Вы рискуете не меньше, чем будем рисковать мы. Вы заслуживаете уважения. А я обесценила ваш труд. И мне очень жаль.              Я перевела дыхание. В зале по-прежнему было тихо, но теперь тишина стала другой — не враждебной, а скорее удивлённой. Будто люди не ожидали, что я действительно это скажу. — Я не хотела никого обидеть, — продолжала я. — Я просто... хотела играть в бейсбол. И я неудачно выразилась. Я была неправа. И если вы сможете меня простить — я буду благодарна. Если нет — я пойму. Но я хотела, чтобы вы знали: я признаю свою ошибку. И я сожалею.       Я замолчала. Микрофон в моей руке дрожал, и я опустила его, боясь, что сейчас скажу что-то лишнее и всё испорчу.       В зале повисла пауза. Длинная, тягучая, как патока. Я стояла, чувствуя, как горят щёки, как колотится сердце, как потеют ладони, и ждала. Сама не зная чего. А потом кто-то захлопал.       Я подняла глаза. Это была Шерри — та самая чирлидерша, которая всегда держалась чуть в стороне от Хлои, которая никогда не смеялась надо мной, в отличие от других. Она хлопала — сначала неуверенно, а потом всё громче и громче, и её лицо было серьёзным, почти торжественным. К ней присоединилась Кэт. Потом Кристина. Потом Брайс. И ещё кто-то — я не видела кто. Аплодисменты росли, ширились, захватывали зал, как волна. Не все хлопали — за чирлидерским столом Хлоя сидела неподвижно, сжав губы в тонкую линию, и её глаза метали молнии. Джессика рядом с ней выглядела растерянной — она то поднимала руки, то опускала, будто не знала, как реагировать. Но многие хлопали. И это было... неожиданно.       Я стояла, сжимая микрофон, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но теперь они были другими — тёплыми, почти облегчёнными. Будто я наконец сняла с плеч груз, который тащила всю эту бесконечную неделю.       Болан подошёл ко мне и мягко забрал микрофон. — Спасибо, мисс Арчер, — сказал он негромко, но так, что я услышала. — Вы всё сделали правильно.       Я кивнула, не в силах говорить, и быстро сошла с возвышения. Ноги были ватными, но я шла — к столику, где меня ждали Кэт и Кристина.       Кэт вскочила и обняла меня первой — крепко, порывисто, как она всё делала. — Ты сумасшедшая, — прошептала она мне в ухо. — Но ты крутая. Я бы так не смогла.       Кристина не обнималась — она просто взяла мою руку и сжала её. Молча. Но в этом пожатии было больше поддержки, чем в тысяче слов. Я села за стол, всё ещё дрожа, и попыталась отдышаться. Сердце постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму. Я сделала это. Я правда сделала это. Но не успела я перевести дух, как к нашему столику кто-то подошёл.       Я подняла глаза. Это была Джессика Дэвис. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и выглядела... странно. Не уверенно, как обычно, не насмешливо. Растерянно. Её идеально уложенные волосы были чуть растрёпаны, будто она нервно запускала в них пальцы, а в глазах — тех самых глазах, которые вчера смотрели на меня с притворным сочувствием, когда я лежала на полу в луже капучино, — сейчас было что-то другое. Неловкость. Может быть, даже стыд. — Трис, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем обычно. — Слушай... можно тебя на минутку?       Я переглянулась с Кэт и Кристиной. Кэт подняла бровь, всем своим видом показывая: «Хочешь — мы её выпроводим». Но я покачала головой и встала. — Да, конечно.       Мы отошли на несколько шагов от столика, к стене, где было чуть тише. Джессика всё ещё мялась, не зная, куда деть руки. Потом глубоко вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза. — Я хочу извиниться, — выпалила она. — За вчерашнее. За то, что смеялась, когда ты упала. И за подножку.       Я моргнула. Честно говоря, я не ожидала, что она признается в подножке. Я даже не была уверена, что это именно она — в тот момент всё произошло так быстро, что я не успела разглядеть, чья именно нога вытянулась мне навстречу. — Это была ты? — спросила я.       Джессика опустила глаза и кивнула. Её лицо потемнело от прилившей крови. — Да. Я не знаю, зачем я это сделала. Просто... Хлоя была так зла, все вокруг смеялись, и я... я поддалась. Это было глупо. И мерзко. И я правда сожалею.       Я смотрела на неё и пыталась понять, что чувствую. Злость? Да, немного. Обиду? Определённо. Но больше всего — усталость. Я так устала от этой войны, от этой травли, от необходимости постоянно быть начеку, что у меня просто не осталось сил на новую порцию гнева. — Спасибо, Джесс, — сказала я. — Я ценю, что ты это сказала.       Она подняла глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на облегчение. — Правда? — Правда, — Я помолчала. — Но это не значит, что мы теперь подруги. Просто... я принимаю твои извинения.       Джессика кивнула, будто и не ожидала ничего другого. — Я понимаю. Спасибо, Трис.       Она уже собиралась уйти, но в этот момент к нам подошла ещё одна фигура. Шерри. Та самая чирлидерша, которая первой захлопала после моей речи. Она выглядела взволнованной — её глаза блестели, а пальцы нервно теребили край розовой толстовки с надписью «Liberty Cheer». — Трис, — сказала она, и её голос прозвучал громче, чем у Джессики. Громче и... эмоциональнее. Будто она долго сдерживалась и, наконец, решилась. — Можно мне тоже кое-что сказать?       Я кивнула. Джессика, вместо того чтобы уйти, осталась стоять рядом, с любопытством глядя на подругу. Шерри глубоко вздохнула, будто перед прыжком в воду, и начала говорить. Быстро, сбивчиво, с каким-то отчаянным надрывом, который я никак не ожидала от обычно спокойной и незаметной чирлидерши. — Я всегда хотела играть в бейсбол. Ещё с начальной школы. Мой старший брат играл, и я всё детство таскала его биту, представляла, как выхожу на поле, как отбиваю мяч, как бегу к базе... Но когда я пришла в «Либерти», женского бейсбола здесь не было. А у меня была отличная растяжка — мама с детства водила на гимнастику, — и я любила спорт. А моя лучшая подруга Хлоя — мы дружили с начальной школы— позвала меня в чирлидинг, сказала, что это круто, что мы будем вместе, что это настоящий спорт. И я пошла.       Она перевела дыхание. Её глаза блестели, но она не плакала — просто говорила, выплёскивая то, что, видимо, копилось годами. — Когда ты на том собрании сказала про «украшение»... меня это задело. Не потому, что я на тебя разозлилась. А потому, что я сама чувствовала то же самое. Я чувствовала себя украшением. Я хотела играть, а не просто кричать с трибун. Я хотела, чтобы мой спорт был моим, а не приложением к чужому. Но я молчала, потому что боялась обидеть Хлою. Потому что не хотела ссориться. Потому что... не знала, с чего начать.       Она замолчала, глядя на меня. В её глазах стояла смесь страха и решимости — та самая, которую я видела в зеркале сегодня утром. — А теперь, когда ты извинилась и объяснила, что на самом деле имела в виду... я больше не хочу молчать. Я знаю, что Хлоя обидится. Я знаю, что она, наверное, никогда меня не простит. Но это мой выбор. Я хочу играть в бейсбол. Можно мне к вам в вашу команду?              Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Это было так неожиданно, так... оглушительно. Я сглотнула ком в горле. — Конечно, — сказала я, и голос прозвучал хрипло. — Конечно, можно. Ты молчала и не делала гадостей. Ты первая захлопала. Добро пожаловать в команду, Шерри.       Её лицо озарилось улыбкой — широкой, искренней, почти детской. Она шагнула вперёд и порывисто обняла меня. Я обняла её в ответ, чувствуя, как её плечи дрожат. Но наша идиллия продлилась недолго. — Что здесь происходит?! — голос Хлои разрезал воздух, как нож. Она стояла в нескольких шагах от нас, и её лицо было искажено яростью. Глаза горели, губы были сжаты в тонкую линию, а руки — с идеальным маникюром — сжимались в кулаки. За её спиной маячили ещё две чирлидерши, но они держались на расстоянии, явно не желая влезать в назревающий скандал.       Шерри отстранилась от меня и повернулась к Хлое. Её лицо побледнело, но она не опустила глаза. — Хлоя, я... — Ты что, серьёзно?! — Хлоя шагнула вперёд, и её голос сорвался на крик. — Ты уходишь от нас к ним?! К этой Трис?! После всего, что она сказала о нас?! После того, как она нас унизила?! — Она извинилась, — тихо, но твёрдо сказала Шерри. — Она объяснила, что не это имела в виду. И я всегда хотела играть в бейсбол, Хлоя. Всегда. А ты знала это и никогда не поддерживала. Ты просто хотела, чтобы я была с тобой, в твоей команде, под твоим началом.       Хлоя отшатнулась, будто её ударили. Её лицо исказилось, и на мгновение мне показалось, что она сейчас заплачет. Но вместо слёз из её горла вырвался злой, полный горечи смешок. — Предательница, — прошипела она. — После всего, что я для тебя сделала. После... всех этих лет. Ты — предательница, Шерри.       Она повернулась к Джессике, которая всё это время стояла рядом, вжав голову в плечи. — А ты! — голос Хлои стал ещё громче, ещё пронзительнее. — Ты вообще... ты извинилась перед ней! Перед нашим врагом! Ты просто слабая, Джесс! Слабая и бесхребетная! Ты не можешь довести до конца даже то, что сама начала!       Джессика открыла рот, будто хотела возразить, но не издала ни звука. Она просто стояла, опустив глаза, и её лицо горело.       Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Ученики, которые были в столовой, поворачивали головы, привлечённые криками. Я видела знакомые лица — Зак, Джастин, Алекс, ещё кто-то из бейсболистов. Где-то у стены стоял Брайс — он наблюдал, не вмешиваясь, но явно готовый в любой момент подойти.       Хлоя обвела взглядом собравшихся, будто ища поддержки. Но никто не спешил вставать на её сторону. Даже её собственные чирлидерши держались поодаль, переглядываясь и явно не желая участвовать в этой сцене. — Вы все ещё пожалеете, — бросила Хлоя, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Вы все. И ты, — она ткнула пальцем в Шерри, — и ты, — палец переместился на Джессику, — и особенно ты, — теперь палец указывал на меня. — Ты думаешь, что победила? Думаешь, раз ты извинилась, то всё теперь будет хорошо? Ничего не будет хорошо. Война — значит война.              Она развернулась и, не дожидаясь ответа, зашагала прочь из столовой. Её шаги гулко отдавались в наступившей тишине, и толпа расступалась перед ней. Чирлидерши, помявшись пару секунд, двинулись за ней — кроме Шерри, которая осталась стоять рядом со мной, и Джессики. Дэвис стояла, глядя вслед удаляющейся Хлое, и её лицо было растерянным, а в глазах застыло странное выражение — не то обида, не то облегчение.       Шерри глубоко вздохнула и повернулась ко мне. Её глаза всё ещё блестели, но она улыбалась — слабо, неуверенно, но улыбалась. — Ну вот, — сказала она. — Кажется, я теперь официально изгой. — Добро пожаловать в клуб, — усмехнулась я. — У нас тут весело.       Шерри тихо рассмеялась. Я протянула ей руку, и она пожала её — крепко, по-спортивному.       И в этот момент в столовую вошла секретарша директора — миссис Харрис, пожилая женщина в строгом сером костюме. Она окинула взглядом собравшихся и остановилась на мне. — Мисс Арчер, — сказала она ровным, официальным тоном. — Мистер Болан просит вас пройти в его кабинет. Также он вызывает мисс Райс, мисс Дэвис, мистера Холлидея и мистера Коула.       По толпе пробежал шёпот. Джессика напряглась. Шерри сжала мою руку. — Я пойду, — сказала я, высвобождая ладонь. — Так надо. — Мы с тобой, — раздался голос у меня за спиной.       Я обернулась. Кэт и Кристина стояли рядом, и их лица были серьёзными. — Вы не можете пойти со мной в кабинет, — покачала я головой. — Мы подождём в коридоре, — отрезала Кристина. — И проводим тебя.       Я не стала спорить. Вместе с Кэт и Кристиной я вышла из столовой и направилась к административному крылу. За нами, на некотором расстоянии, шли Джессика, Хлоя, Люк и Маркус — всех их собрала миссис Харрис. Хлоя выглядела так, будто проглотила осу — её лицо было перекошено от злости и страха одновременно. Люк шёл, сунув руки в карманы, с делано-равнодушным видом, но его челюсть была напряжена. Маркус что-то бурчал себе под нос. Джессика просто молчала, опустив голову.       У двери кабинета Болана Кэт и Кристина остановились. — Мы здесь, — сказала Кэт, и засмеялась. — Если что — кричи.       Я слабо улыбнулась и вошла внутрь.       Кабинет директора теперь казался ещё более тесным, чем утром. Болан сидел за своим столом, и его лицо было суровым — не злым, а именно суровым, как у судьи, который собирается вынести приговор. Перед его столом стояли пять стульев. — Садитесь, — сказал он, указывая на стулья.              Мы сели. Я — с краю, подальше от остальных. Хлоя села с противоположного края, демонстративно отвернувшись от меня. Люк и Маркус заняли места посередине, Джессика — между мной и Хлоей.       Болан обвёл нас взглядом. Тишина в кабинете была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. — Мисс Арчер, — начал он, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Сегодня утром вы сообщили мне о систематической травле в ваш адрес. Вы назвали конкретные имена и конкретные действия. Сейчас я прошу вас повторить это в присутствии тех, кого вы обвиняете.       Я сглотнула. Хлоя буравила меня взглядом, полным ненависти. Люк криво усмехался. Маркус демонстративно рассматривал свои ногти. Джессика сидела, вжавшись в стул.

«Ты не одна. Что бы ни случилось».

      Я глубоко вздохнула и заговорила. Я повторила всё. Про стикер на шкафчике. Про листок на спине. Про крики Люка и сальные шутки Маркуса. Про подножку в столовой — и тут я посмотрела на Джессику, и она опустила глаза. Про смех чирлидерш, про хрюканье.       Когда я закончила, Болан перевёл взгляд на Хлою. — Мисс Райс, что вы можете сказать? Хлоя вскинула голову. — Это ложь! — выпалила она. — Она всё выдумала! Она просто хочет меня опорочить, потому что я не согласилась с её дурацкой идеей про женский бейсбол! — А стикер на шкафчике? — спросил Болан. — Записка на спине? — Я ничего об этом не знаю! — отрезала Хлоя.       Болан перевёл взгляд на Люка. — Мистер Холлидей, вы кричали мисс Арчер вслед оскорбления? Вы хрюкали, когда она упала в столовой?       Люк пожал плечами. — Это была шутка. Все смеялись. — Это не ответ, — голос Болана стал жёстче. — Вы подтверждаете, что делали это?       Люк замолчал, потом буркнул: — Ну, делал. И что? Это просто прикол.       Болан перевёл взгляд на Маркуса. — Мистер Коул, вы отпускали комментарии о внешности мисс Арчер?      Маркус скривился. — Да ладно, мистер Болан, это же просто слова. Она что, шуток не понимает?       Болан посмотрел на Джессику. — Мисс Дэвис, мисс Арчер утверждает, что это вы поставили ей подножку в столовой. Это правда?       Джессика молчала. Её лицо стало серым от волнения. Потом она медленно кивнула. — Да, — прошептала она. — Это была я, но я же извинилась.       Болан перевёл взгляд на меня. — Мисс Арчер, мисс Дэвис утверждает, что извинилась перед вами. Это правда? — Да, — подтвердила я. — Она подошла ко мне сразу после моего выступления и извинилась. До того, как её вызвали сюда.              Болан кивнул и откинулся на спинку кресла. Он обвёл всех взглядом — медленно, по очереди. — Итак, — сказал он. — Мы имеем признание мисс Дэвис. Признание мистера Холлидея. Признание мистера Коула. И отрицание мисс Райс.       Хлоя открыла рот, чтобы возразить, но Болан поднял руку, и она замолчала. — Мисс Райс, у меня нет прямых доказательств вашего участия в организации травли. Но у меня есть косвенные. Ваше поведение на собрании во вторник. Ваша публичная истерика сегодня в столовой, которую видели десятки учеников. Ваши угрозы в адрес мисс Арчер и мисс Холланд — Шерри Холланд, — которые прозвучали при свидетелях. Этого достаточно.       Он сделал паузу. — Решение будет следующим. Мистер Холлидей и мистер Коул — отстранение от занятий на неделю. Мисс Райс — то же самое, отстранение на неделю за организацию травли и публичные угрозы. Мисс Дэвис...       Он посмотрел на Джессику. — Вы признали свою вину и извинились перед пострадавшей до того, как я вас вызвал. Мисс Арчер это подтвердила. Это смягчающее обстоятельство. Ваше наказание — дежурство в библиотеке после уроков в течение недели. Будете мыть полы и расставлять книги.       Джессика кивнула, не поднимая глаз. — Все свободны, — сказал Болан. — Кроме мисс Арчер. Мисс Арчер, задержитесь на минуту.       Хлоя вскочила со стула и вылетела из кабинета, не глядя ни на кого. Люк и Маркус вышли следом, о чём-то переговариваясь вполголоса. Джессика вышла последней, бросив на меня быстрый взгляд — не злой, а скорее виноватый.       Дверь закрылась. Я осталась вдвоём с Боланом. — Мисс Арчер, — сказал он, и его голос стал мягче. — Вы сегодня проявили большую смелость. Сначала пришли ко мне, потом публично извинились, потом подтвердили обвинения в лицо обидчикам. Это достойно уважения.       Я молчала, не зная, что сказать. — Но я хочу вас предупредить, — продолжил он. — То, что они наказаны, не значит, что всё закончилось. Хлоя Райс — влиятельная фигура в школе. У неё есть друзья, которые могут продолжить её... войну, как она это называет. Будьте осторожны. И если что-то случится — приходите сразу ко мне. Не ждите. — Хорошо, мистер Болан, — сказала я. — И ещё одно. — Он помолчал. — Я заметил, что вы носите кофты с длинными рукавами даже в помещении. И стараетесь не поднимать левую руку. Если вам нужна помощь — не только с травлей, но и... с чем-то ещё, — вы можете обратиться к школьному психологу, мистеру Портеру. Или ко мне. Мы здесь, чтобы помогать.       Я замерла. Он заметил. Конечно, он заметил — он же директор, он привык обращать внимание на детали. Я почувствовала, как краска заливает лицо. — Я... я подумаю над этим, — выдавила я.       Болан кивнул. — Идите, мисс Арчер. И помните: вы не одна.       Я встала и вышла из кабинета. В коридоре меня ждали Кэт и Кристина. — Ну что? — спросила Кэт. — Что он сказал? — Отстранили на неделю, — ответила я. — Хлою, Люка и Маркуса. А Джессику поставили на дежурство в библиотеке. — А тебе? — спросила Кристина. — А мне сказал, что я смелая. И чтобы я была осторожна.       Кэт присвистнула. — Ничего себе! Болан — мужик.       Я кивнула. Но внутри у меня всё ещё дрожало — не от страха, а от его последних слов. «Если вам нужна помощь — не только с травлей, но и с чем-то ещё». Он видел. Он знал. Или догадывался?       Но сейчас у меня не было сил думать об этом. Сейчас мне просто хотелось дожить до конца дня.

***

             После всех событий этого бесконечного дня — публичного извинения, разговора с Джессикой и Шерри, истерики Хлои, вызова к директору — я мечтала только об одном: чтобы уроки наконец закончились и я могла пойти домой, зарыться в одеяло и ни с кем не разговаривать до понедельника. Но расписание распорядилось иначе. Последним уроком в пятницу у нас были «Равные коммуникации» — один из немногих предметов в «Либерти», который ученики действительно любили. Его вела миссис Брэдли — женщина лет сорока пяти, с короткими рыжеватыми волосами, мягкой улыбкой и удивительной способностью слушать так, будто каждое твоё слово имело значение. На её уроках можно было говорить о том, о чём молчали в коридорах. О страхах, обидах, одиночестве. О том, что на самом деле происходит в школе. И за это её уважали даже те, кто обычно плевал на все предметы.       Когда я вошла в класс, миссис Брэдли уже стояла у доски. На ней большими печатными буквами было написано: «Буллинг: как распознать и что делать?»       Я замерла на пороге. Сердце пропустило удар. — Проходи, Трис, садись, — сказала миссис Брэдли, заметив моё замешательство. Её голос был, как всегда, мягким и тёплым, но сегодня в нём появилась какая-то особая, почти материнская интонация. — Мы как раз начинаем.       Я медленно прошла к своей парте и села. Кэт и Кристина уже были на месте — они сидели через ряд от меня, и когда я опустилась на стул, Кэт бросила на меня быстрый, обеспокоенный взгляд. Я едва заметно кивнула: «Всё нормально». Хотя ничего нормального не было.       Миссис Брэдли дождалась, пока все рассядутся, и начала урок. — Сегодня мы поговорим о теме, которая, к сожалению, остаётся актуальной для многих школ, включая нашу, — сказала она, обводя класс взглядом. — О буллинге.              В классе стало тихо. Никто не закатывал глаза, не доставал телефоны. На уроках миссис Брэдли так не делали — не потому, что боялись, а потому, что уважали. Она умела говорить о сложных вещах так, что это не звучало как нравоучение. — Буллинг — это не просто «шутки» или «конфликты», — продолжала она, и её голос стал серьёзнее. — Это систематическое, целенаправленное причинение вреда — физического или психологического. Это когда один человек или группа людей регулярно унижают, оскорбляют, изолируют или запугивают другого. И самое страшное в буллинге то, что он часто остаётся невидимым для взрослых. Жертвы молчат, потому что боятся, что им не поверят. Или что станет только хуже. Я сглотнула. Её слова били прямо в цель — так точно, будто она обращалась лично ко мне. Может, так и было. Может, Болан уже поговорил с ней. А может, она просто была хорошим учителем и видела то, что происходило в её классе. — Но молчание — это не выход, — сказала миссис Брэдли, и её голос стал твёрже. — Молчание позволяет травле продолжаться. Оно даёт агрессорам власть. И единственный способ разорвать этот круг — говорить. Рассказывать. Обращаться за помощью. К учителям, к родителям, к школьному психологу, к директору. К любому взрослому, которому вы доверяете.       Она сделала паузу и обвела класс взглядом. Её глаза на мгновение задержались на мне — всего на секунду, но я почувствовала это. В её взгляде было понимание. И поддержка. — Сегодня мы проведём небольшое упражнение, — сказала миссис Брэдли. — Я раздам вам карточки с ситуациями. Вам нужно будет в парах обсудить, как бы вы поступили на месте жертвы, на месте свидетеля и на месте агрессора. А потом мы обсудим это все вместе. Цель — понять, что у каждой роли есть выбор. И что даже маленькое действие может изменить многое.       Она начала раздавать карточки. Я взяла свою и пробежала глазами. «Ты видишь, как одноклассника толкают в коридоре и обзывают. Это происходит уже не в первый раз. Что ты сделаешь?» — И ещё одно, — добавила миссис Брэдли, возвращаясь к своему столу. — Не забудьте проверить свои мешочки в конце урока. Там могут быть новые записки. Напомню правила: в течение недели каждый может написать вам анонимную записку и опустить в ваш личный мешочек. Это может быть что угодно — комплимент, критика, вопрос, признание. Сегодня, в конце недели, вы их прочитаете. И, возможно, узнаете что-то важное о себе, и о том, как вас видят другие.              Я перевела взгляд на стену у окна. Там висели небольшие холщовые мешочки — у каждого ученика свой, с именем, вышитым на кармашке. Эту традицию миссис Брэдли ввела ещё в прошлом году, и она прижилась. Кто-то получал десятки записок, кто-то — ни одной. Мой мешочек висел с самого начала учебного года, но я ещё ни разу не проверяла его. Честно говоря, я вообще забыла о его существовании.       Я снова опустила глаза на карточку. «Ты видишь, как одноклассника толкают в коридоре и обзывают. Это происходит уже не в первый раз. Что ты сделаешь?» Хороший вопрос. Что бы я сделала? Я вспомнила Ханну на вечеринке у Зака — как она стояла в дверях в своём дурацком блестящем платье, а весь зал смеялся. Я тогда вышла за ней. Не потому, что была смелой, а потому, что не могла иначе. Не могла сидеть и делать вид, что ничего не вижу. Я написала на карточке: «Подойду к нему и спрошу, нужна ли помощь. Если он не захочет говорить — просто буду рядом. И расскажу взрослым, если ситуация повторится». Миссис Брэдли ходила по классу, собирая карточки. Когда она проходила мимо моей парты, я заметила, как она на секунду задержала взгляд на моём ответе. И едва заметно кивнула.

***

      Урок шёл своим чередом. Мы обсуждали наши ответы к каждой из карточек, говорили о том, как распознать буллинг, как отличить его от обычного конфликта, что делать, если ты стал свидетелем травли. Миссис Брэдли задавала вопросы, и класс отвечал — кто-то охотно, кто-то нехотя, но атмосфера оставалась уважительной и спокойной. А потом, примерно в середине урока, телефон на её столе зазвонил. Она взяла трубку, послушала и нахмурилась. — Да, конечно. Сейчас буду.       Она положила трубку и повернулась к классу. — Мне нужно отлучиться на пять минут. Ведите себя тихо.       И вышла.       Как только дверь за ней закрылась, класс загудел. Кто-то тут же достал телефон, кто-то повернулся к соседу, кто-то просто откинулся на стуле, радуясь неожиданной передышке. Я сидела, глядя в окно, когда что-то ударило меня по затылку. Бумажный шарик.       Я вздрогнула и обернулась. Позади меня сидели несколько человек, и все они смотрели куда угодно, только не на меня. Кто-то хихикал, кто-то делал вид, что читает учебник. Я не увидела, кто бросил. Я наклонилась и подняла шарик. Развернула его. Одно слово. Написано печатными буквами, явно изменённым почерком, но всё равно узнаваемым — слишком старательно выведенным, слишком ровным.

«Стукачка».

Я сжала бумажку в кулаке. Джессика. Это могла быть только она. Она извинилась — искренне, я видела, — но потом её вызвали к директору, и она узнала, что наказания не избежать. И теперь она злилась. Злилась на меня за то, что я рассказала Болану. За то, что её заставили драить полы в библиотеке. За то, что её извинение не стало для неё индульгенцией. Я не стала оборачиваться и выяснять, кто именно бросил. Я просто сунула скомканную бумажку в карман толстовки и уставилась в окно, ожидая возвращения миссис Брэдли. Через пять минут она вернулась, извинилась за задержку и продолжила урок. Он тянулся медленно, но я почти не слушала. В моём кармане лежал смятый клочок бумаги с одним-единственным словом, и оно жгло меня, как клеймо.       Когда прозвенел звонок, я уже собиралась вскочить и выбежать из класса, но Кэт схватила меня за руку. — Эй, Трис, — сказала она, и её голос прозвучал непривычно серьёзно. — Ты свой мешочек проверять будешь?       Я замерла. Точно, мешочек. Я совсем забыла. — Да, сейчас, — пробормотала я.       Кэт и Кристина переглянулись. — Мы с тобой, — сказала Кристина. — Пошли.       Мы втроём подошли к стене с мешочками. Кэт и Кристина быстро проверили свои — Кэт вытащила оттуда две записки, Кристина — одну, — но читать не стали, просто сунули в карманы. Они ждали меня. Я нашла свой мешочек. Он висел с краю, почти у самого окна, и выглядел... непустым. Я запустила руку внутрь и нащупала четыре сложенных листочка. Вытащила их. Первый был написан знакомым почерком. Аккуратные, округлые буквы, слегка наклонённые вправо. Почерк Хлои.

«К сожалению, ты такая же, как и я».

Я замерла. Слова впились в меня, как иголки. «Такая же, как и я». Что это значит? В чём я такая же? В том, что меня травят? В том, что я пошла к директору? В том, что я... — Это Хлоя, — тихо сказала Кэт, заглянув мне через плечо. — Я её почерк где угодно узнаю. — Что она имела в виду? — спросила я, не отрывая глаз от записки. Кристина взяла у меня листочек, внимательно посмотрела на него и нахмурилась. — Это мы потом обсудим, — сказала она. — Что во второй? Я развернула второй листочек. Почерк был незнакомым — мелкий, немного неровный, будто писавший спешил или нервничал.

«Ты интересная. Приходи в Carlisle Springs Park в воскресенье в 15:00. Знаешь то место, где ручей поворачивает? Я буду там тебя ждать. К.»

Я перечитала записку дважды. Сердце забилось быстрее. — Что? — Кэт выхватила листочек у меня из рук и пробежала глазами. — Ого. Вот это поворот. — «К», — задумчиво произнесла Кристина. — Кто бы это мог быть? — Клэй, — сказала Кэт уверенно. — Клэй Дженсен. Больше некому. И почерк похож — я видела его тетрадь по истории.       Я молчала, переваривая услышанное. Клэй Дженсен. Тот самый парень, который вечно сидел один в столовой, никогда не участвовал в общих разговорах и смотрел на меня иногда — странно, долго, будто хотел что-то сказать, но не решался. — Он тебе нравится? — спросила Кэт с любопытством. — Я даже не знаю его, — честно ответила я. — Вот и не узнавай, — отрезала Кристина. — Он странный. — Очень странный, — подтвердила Кэт. — Он только кажется на вид милым красавчиком, но на самом деле придурок. Неспроста девушки перестают с ним общаться после первого свидания, и друзей у него нет. Я бы на твоём месте не пошла.       Я посмотрела на записку. Carlisle Springs Park. Воскресенье, 15:00. Место, где ручей поворачивает. Звучало почти как сцена из фильма — загадочно, романтично, жутковато. — Я и не собиралась, — сказала я, убирая прочитанные записки в карман. В руках остались ещë две. Я развернула третью.

«То, что ты сделала сегодня, — это круто. Не каждый бы решился. Горжусь тобой.»

       — Брайс! — объявила Кэт, заглянув мне через плечо. — Это точно он! — сказала Кристина. — Вы и его почерк знаете? Или по манере общения догадались? — спросила я. — По манере общения, — ответила Кэт, — его почерка мы не знаем, он не из нашего класса. — А я тоже сразу догадалась, — призналась я. — А четвëртая — от нас, — тоже призналась Кэт. — Сейчас посмотрю, — игриво ответила я, разворачивая последнюю записку. На ней было написано:

«Всë будет хорошо, Трис ❤😎»

— О, даже сердечко и смайлик нарисовали? Спасибо, это так мило, — отреагировала я. — Когда вы еë написали. — Вчера, после подножки. Хотели тебя поддержать и приободрить к концу тяжëлой недели, — ответила Кэт. — Вы лучшие, девочки! — я обняла сразу обеих подруг, и затем чмокнула в щëчку каждую.              Мы вышли из класса и направились к выходу из школы. Кэт и Кристина болтали о чём-то своём, но я их почти не слушала. В моём кармане лежали пять клочков бумаги. «Стукачка» от Джессики. «К сожалению, ты такая же, как и я» от Хлои. Таинственное приглашение от «К.». Одобрение от Брайса. И поддержка от подруг. Пять посланий. Три загадки. И я ещё не знала, какая из них изменит всё.

***

             «Моне» был тем местом, куда школьники из «Либерти» ходили, когда хотели поговорить о том, о чём нельзя говорить в школе. Небольшое кафе в пяти минутах ходьбы от campus'а, с потёртыми деревянными столиками, запахом кофе и корицы, и барменом, который никогда не спрашивал, почему у тебя красные глаза. Здесь можно было просидеть часами с одной чашкой какао, и никто не гнал. Здесь Кэт, Кристина и я облюбовали угловой столик у окна ещё в первую неделю сентября, и с тех пор он стал нашим.       Сегодня мы заняли его сразу после уроков. Кэт заказала свой обычный латте с карамелью, Кристина — чёрный чай с мятой, а я — горячий шоколад со взбитыми сливками, в которых утопила все свои тревоги за эту бесконечную неделю.       Первые несколько минут мы молчали. Просто сидели, грели руки о чашки и смотрели, как за окном моросит противный сентябрьский дождь. Я чувствовала, как напряжение дня понемногу отпускает — не уходит совсем, но хотя бы перестаёт душить.       — Ну, — нарушила тишину Кэт, отставляя чашку. — Давай разбираться. Что это за фигня от Хлои?       Она кивнула на мой карман, где лежала записка. Я достала её и положила на стол. Кристина взяла листочек и внимательно посмотрела на него, будто пытаясь прочитать между строк. — Почерк точно её, — сказала она. — Но что она хотела сказать? В чём ты «такая же»? — Может, в том, что нас обеих травят? — предположила я. — Ну, меня сейчас, а её... когда-то.       Кэт и Кристина переглянулись. Я заметила этот взгляд — быстрый, понимающий, — и насторожилась. — Что? — спросила я. — Вы что-то знаете?       Кэт вздохнула и откинулась на спинку стула. — Ладно, — сказала она. — Ты уже всё равно в этой истории по уши. Так что слушай.       Она сделала глоток латте и начала рассказывать. — В начале прошлого года, когда Хлоя только пришла в девятый класс, её пытались жëстко травить. Повод был... — она замялась, подбирая слова, — в общем, по школе разнеслись слухи, что она лишилась девственности тем летом. Ей тогда было четырнадцать. И началось: шепотки за спиной, записки, смешки. «Шлюха», «доступная», всё такое.       Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Четырнадцать лет. Господи. — И что она сделала? — спросила я, хотя уже догадывалась. — То же, что и ты, — ответила Кристина. — Пошла к Болану, всë рассказала. Он вызвал зачинщиков, пригрозил отчислением, и травля прекратилась. Почти сразу. Болан умеет быть убедительным, когда надо. — Но осадок остался, — добавила Кэт. — Слухи-то никуда не делись. Просто их перестали обсуждать вслух. А Хлоя... она после этого изменилась. Стала жёстче, агрессивнее. Будто решила, что лучшая защита — это нападение. Сама начала смотреть на всех свысока, строить из себя королеву. И когда у неё появилась власть — капитан чирлидерш, популярность, — она стала использовать её, чтобы никто больше не посмел её тронуть.       В кафе повисла тишина. Я смотрела на записку Хлои, и слова «ты такая же, как и я» обретали новый, пугающий смысл. — Она считает, что я сделала то же самое, — медленно проговорила я. — Меня травили, я пошла к Болану, он наказал обидчиков. И теперь я... что? Стану такой же, как она? — Может, — пожала плечами Кэт. — А может, она просто увидела в тебе себя — ту, какой была до всей этой истории. И это её бесит. — Или пугает, — добавила Кристина.       Я отпила шоколад. Он уже почти остыл, но всё ещё был сладким и густым. В голове крутились мысли — тяжёлые, липкие, как патока. — Я не знаю, правда ли то, что про неё говорят, — сказала я наконец. — Про то лето. Никто не знает, кроме неё самой. И я не хочу судить её за слухи. — Это правильно, — кивнула Кристина. — Но это не меняет того, что она с тобой сделала. Слухи слухами, а подножка в столовой, стикеры, травля — это было по-настоящему. И то, что её саму когда-то травили, не оправдывает того, что она травит других. — Но кое-что меня беспокоит, — я посмотрела на записку. — Если бы она правда хотела, чтобы я узнала эту историю, она могла бы просто рассказать. Или написать в записке что-то более конкретное. А это... это похоже на намёк. На послание, которое пойму только я. Но я не понимаю. — Потому что она сама не знает, чего хочет, — сказала Кэт. — То ли чтобы ты её пожалела, то ли чтобы ты её возненавидела. То ли чтобы ты стала её союзницей, то ли чтобы ты провалилась сквозь землю. Хлоя — она такая. Сама не разберётся в своих чувствах, а страдают окружающие. — И ещё одно, — Кристина взяла записку и покрутила её в пальцах. — Она неосторожно рискнула с этой анонимкой. Самонадеянно решила, что её личность не раскроют. Но мы-то знаем её почерк. И теперь ты знаешь. — Что будем с этим делать? — спросила Кэт.       Я пожала плечами. — Ничего. Я не пойду к ней выяснять отношения. Не сейчас. Я слишком устала от этой войны. Пусть думает, что я не догадалась. Может, так даже лучше. — Мудро, — одобрила Кристина. — Не давать ей реакции — иногда лучшая стратегия.       Мы помолчали. Дождь за окном усилился, и капли забарабанили по стеклу с новой силой. Я допила шоколад и почувствовала, как тепло разливается по телу — не только от напитка, но и от того, что рядом сидят люди, которые понимают. Которые не осуждают. Которые просто есть. — Ладно, — Кэт хлопнула ладонью по столу. — С Хлоей разобрались. Теперь давай про вторую записку.       Она достала из моего кармана смятый листочек с приглашением и разгладила его на столе. — «Ты интересная. Приходи в Carlisle Springs Park в воскресенье в 15:00. Знаешь то место, где ручей поворачивает? Я буду там тебя ждать. К.» — прочитала она вслух с театральной интонацией. — Ну, это сто процентов Клэй. И почерк его, и буква «К», и то, как он на тебя смотрит. — Как он на меня смотрит? — переспросила я. — Как на инопланетянина, которого он пытается изучить, — фыркнула Кэт. — Серьёзно, Трис, он странный. Очень странный. Я не просто так говорю. — А конкретнее? — я подалась вперёд.       Любопытство, то самое, которое вечно втягивало меня в неприятности, уже начинало шевелиться где-то внутри. Кэт и Кристина переглянулись. — Он только кажется милым красавчиком, — сказала Кэт. — Ну, знаешь, такой загадочный одиночка, высокий, с этими своими грустными глазами. Девушки на него ведутся. А потом — раз, и после первого же свидания сбегают. — Почему? — спросила я. — Никто толком не знает, — пожала плечами Кристина. — Но слухи ходят разные. Кто-то говорит, что он ведёт себя странно, неадекватно. Кто-то — что он пытается форсировать события, лезет целоваться, хотя девушка не готова. А кто-то вообще рассказывал, что он в какой-то момент перестаёт узнавать человека, с которым пришёл. Как будто у него в голове что-то переключается. — Диссоциативное расстройство, — тихо сказала я, вспомнив что-то из учебника по психологии, который когда-то листала. — Может, — согласилась Кристина. — А может, он просто придурок. В любом случае, неспроста у него нет ни друзей, ни девушки, хотя внешне он — конфетка. Я бы на твоём месте не рисковала.       Я смотрела на записку. Carlisle Springs Park. Воскресенье, 15:00. Место, где ручей поворачивает. Это звучало так... заманчиво. Как начало какого-то приключения. Как шанс узнать то, чего не знают другие. Но девочки были правы. В парк идти — глупо. Опасно. Особенно после всего, что я пережила на этой неделе. — Я не пойду, — сказала я, складывая записку. — Вы правы, это слишком рискованно. Особенно в парке. Я его даже не знаю. — Вот и умница, — Кэт потрепала меня по плечу. — Нечего тебе с подозрительными типами по кустам встречаться. Найдёшь себе нормального парня. Их в «Либерти» полно.       Я улыбнулась, но внутри что-то продолжало зудеть. Любопытство. Проклятое, неистребимое любопытство. «Что с ним не так? Почему все от него шарахаются? Что он хотел мне сказать?» Я спрятала записку обратно в карман. «Не пойду»,— мысленно сказала я себе. «Точно не пойду». Но где-то глубоко внутри я уже знала, что эта история не закончилась, что Клэй Дженсен ещё появится в моей жизни. И что моё любопытство, как всегда, окажется сильнее инстинкта самосохранения. — Ладно, девочки, — сказала я, поднимаясь. — Мне пора домой. Мама будет волноваться.       Мы обнялись на прощание — крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые прошли вместе через что-то важное, — и разошлись под дождём каждая в свою сторону.

***

      Я шла домой, сжимая в кармане пять запискок. «Стукачка» от Джессики — напоминание о том, что не все извинения искренни до конца. «К сожалению, ты такая же, как и я» от Хлои — загадка, на которую у меня пока не было ответа. Поддерживающие записки от друзей. И приглашение от «К.» — искушение, которому я поклялась не поддаваться. Пять посланий. Три выбора.       И я ещё не знала, что очень скоро мне придётся сделать четвёртый.

***

      22 сентября 2014 года       Выходные пролетели незаметно. Суббота прошла в полусне — я отсыпалась за всю бессонную неделю, валялась в кровати до полудня, смотрела какие-то глупые видео на YouTube и ела тосты с арахисовой пастой, которые мама приносила мне прямо в комнату. Воскресенье было почти таким же — тихим, спокойным, без потрясений. Мы с мамой даже испекли шарлотку — просто так, без повода. Стивен съел три куска и сказал, что я становлюсь «настоящим кондитером». Я закатила глаза, но внутри было тепло.       А в понедельник утром я проснулась с ощущением, что впервые за долгое время могу дышать полной грудью. Нет, страх не исчез совсем — он всё ещё сидел где-то глубоко, свернувшись клубком, как спящая змея. Но он больше не душил меня каждую минуту. Может быть, потому что Хлоя, Люк и Маркус были отстранены и сегодня их не будет в коридорах. Может быть, потому что мама вчера вечером, перед сном, зашла ко мне в комнату, молча обняла и поцеловала в макушку — просто так, без повода, без нравоучений. А может, просто потому, что я наконец выспалась.       Я шла по школьному коридору, и солнечный свет, льющийся через окна, казался почти неестественно ярким после серых, дождливых дней прошлой недели. У шкафчика меня уже ждали Кэт и Кристина. — Ну что, готова к новой неделе? — спросила Кэт, и в её голосе не было обычной ехидцы — скорее, осторожный оптимизм. — Почти, — ответила я, набирая код. — Главное, что сегодня тихо. — Это пока, — заметила Кристина. — Но да, без Хлои и её свиты дышать легче.       Я кивнула и открыла шкафчик. Внутри было чисто — ни стикеров, ни записок. Только учебники и старая упаковка жвачки, которую я забыла выбросить. Уже прогресс.       Мы втроём пошли по коридору, и я почти позволила себе расслабиться. Почти. Потому что у окна в конце коридора стояла она. Ханна Бейкер. Она прижимала к груди учебник и смотрела прямо на меня. Выглядела она... по-другому. Не как та испуганная, зарёванная девушка в блестящем платье, которую я догнала на вечеринке у Зака. И не как та бледная тень с разбитым лицом на видео из больничной палаты, которое показывали в суде. Она выглядела... обычно. Просто девушка. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, лёгкий макияж, простая синяя футболка. Только глаза — всё те же, большие и грустные, с затаившейся в глубине тревогой. Она заметила, что я на неё смотрю, и неуверенно шагнула вперёд. — Трис? — её голос прозвучал тихо, почти робко. — Можно с тобой поговорить?       Я переглянулась с Кэт и Кристиной. Кэт подняла бровь, всем своим видом показывая: «Хочешь — мы останемся». Но я покачала головой. — Идите, я догоню.       Кэт неохотно кивнула, и они с Кристиной отошли на несколько шагов, но не ушли совсем — встали у поворота, делая вид, что разговаривают, но явно прислушиваясь. Ханна подошла ближе. Она мяла в руках край учебника, и я заметила, что её пальцы чуть дрожат. — Привет, — сказала она. — Я... хотела сказать тебе кое-что. И Брайсу тоже. Вы не могли бы... — она оглянулась, будто искала кого-то.       И в этот момент из-за угла вышел Брайс. Он шёл по коридору своей обычной уверенной походкой, но, увидев Ханну, замедлил шаг. Его лицо стало непроницаемым — та самая каменная маска, которую я уже научилась распознавать. Не враждебная, но закрытая. Будто он приготовился к чему-то неприятному. — Брайс, — окликнула его Ханна. — Можно тебя на минутку? Пожалуйста.       Он остановился. Посмотрел на неё, потом на меня. Я едва заметно кивнула: «Всё нормально». Он подошёл. Мы втроём стояли у окна — я, Брайс и Ханна, — и в коридоре вдруг стало неестественно тихо. Даже Кэт и Кристина перестали делать вид, что разговаривают, и просто смотрели. Ханна глубоко вздохнула, будто перед прыжком в воду, и заговорила. — Я знаю, что натворила в прошлом году, — начала она, и её голос дрожал, но она не отводила глаз. — Фейковая страница Брайса, гадости Джессике, предательство доверия. Это было ужасно. Я была дурой. Я хотела... я хотела отомстить, хотела доказать что-то, сама не знаю что. И в итоге сделала только хуже. Всем.       Она перевела дыхание. Брайс стоял неподвижно, его лицо ничего не выражало. — А потом, — продолжила Ханна, и её голос стал тише, — на той вечеринке, второго сентября, ты, Трис, подошла ко мне. Ты единственная, кто не смеялся, когда я пришла. Ты единственная, кто вышел за мной и спросил, что случилось. Ты предупредила меня о Монти. Если бы не ты... — она запнулась, и её глаза заблестели. — Если бы не ты, я бы, наверное, даже не знала, что он собирается сделать. И когда это случилось... ты дала показания. Ты пошла в суд. Ты рисковала собой ради меня. Ради человека, которого даже не знала.       Она замолчала. По её щеке скатилась слеза, но она быстро смахнула её тыльной стороной ладони. — Я хочу сказать спасибо, Трис. За то, что не прошла мимо. За то, что была смелее, чем я когда-либо была. Я этого никогда не забуду.       Я стояла, не зная, что сказать. В горле стоял ком, а в глазах предательски защипало. Я не ожидала этого. Не ожидала, что она придёт и скажет всё это — так прямо, так искренне. — И ещё, — Ханна повернулась к Брайсу. — Я хочу извиниться. Перед тобой. За всё. За фейковую страницу, за то, что использовала твои фотографии, за то, что подставила тебя перед Джессикой, за то, что разрушила то, что между нами было. Я знаю, что ты, наверное, никогда меня не простишь. И я не прошу. Я просто хочу, чтобы ты знал: я сожалею. Правда сожалею.       Брайс молчал. Долго. Так долго, что я уже начала бояться, что он просто развернётся и уйдёт. Но он не ушёл. — Я не держу зла, Ханна, — сказал он наконец. Его голос был ровным, спокойным, без враждебности, но и без тепла. — Правда. То, что ты сделала... это было дерьмово. Но я пережил. И то, что случилось с тобой потом — с Монти, — этого никто не заслуживал. Я рад, что ты в порядке.       Он сделал паузу. Ханна смотрела на него с надеждой, но я уже понимала, что он скажет дальше. — Но ты же понимаешь, — продолжил Брайс, и его голос стал чуть мягче, — что моё отношение к тебе всё равно уже не будет прежним? Я не хочу с тобой враждовать. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Но общаться, как раньше... этого не будет. Прости.       Ханна кивнула. Медленно, грустно, но с пониманием. — Я знаю, — сказала она. — Я и не ждала ничего другого. Спасибо, что хотя бы выслушал.       Она повернулась ко мне. — И тебе спасибо, Трис. За всё. — Береги себя, Ханна, — сказала я. Это было единственное, что пришло в голову. Она слабо улыбнулась, кивнула и пошла прочь по коридору — не оглядываясь, но еë спина была уже не такая сгорбленная, как в начале разговора. Будто сбросила с плеч ещё один груз. Мы с Брайсом остались вдвоём. — Ты как? — спросил он, не глядя на меня. — Нормально, — ответила я. — А ты? — Тоже. — Он помолчал. — Она правду сказала. Ты реально смелая, Трис.       Я не нашлась, что ответить. Брайс кивнул мне — коротко, по-своему, — и пошёл дальше по коридору. А я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.       Кэт и Кристина тут же оказались рядом. — Ну ничего себе, — выдохнула Кэт. — Вот это утро. — Она правда изменилась, — задумчиво сказала Кристина. — Или, может, просто перестала притворяться.       Я не знала, что ответить. В моей голове всё ещё звучали слова Ханны: «Ты рисковала собой ради меня. Ради человека, которого даже не знала». Я не чувствовала себя смелой. Я просто сделала то, что считала правильным. Но, может быть, в этом и есть смелость — делать то, что правильно, даже когда страшно.

***

      Утро продолжалось. Мы разошлись по классам, и я почти убедила себя, что этот день будет спокойным. Почти.       На втором уроке — это была история — я сидела за своей партой и пыталась сосредоточиться на лекции миссис Томпсон о Гражданской войне, когда заметила какое-то движение в рядах. Ученики передавали друг другу листок бумаги. Не записку — что-то большее, сложенное в несколько раз. Кто-то хихикал, кто-то присвистывал, кто-то качал головой.       Листок дошёл до меня. Я развернула его. Вверху корявым почерком было написано: «Список крутых и не очень. Сентябрь 2014». А дальше — список в две колонки с именами, разбитыми по категориям. В нëм были только девушки. В левой колонке шли «крутые»: «Лучшая улыбка» — Шерри Холланд. «Лучшие глаза» — Мэган Хейз. «Лучшие губы» — Хлоя Райс. «Лучшие волосы» — Хлоя Райс (тут кто-то приписал на полях: «Два раза? Серьёзно?»). «Лучшая фигура» — Кэт Фостер. «Самая стильная стрижка» — Кристина Миллер.       Я пролистала глазами ниже и замерла. «Лучшие сиськи» — Трис Арчер.       Кровь прилила к лицу. Я почувствовала, как горят щёки, как сердце забилось быстрее. Я быстро огляделась — смотрит ли кто-нибудь? Кэт и Кристина сидели через ряд, они ещё не видели список. Я снова посмотрела на строчку. «Лучшие сиськи». Это было... странно. С одной стороны — унизительно, конечно. Меня оценивали, как вещь, как экспонат на выставке. С другой... Я всегда тайно гордилась своей грудью. Она была большой, красивой формы, и я предполагала, что многие девушки в школе мне могут завидовать. Я никогда не говорила об этом вслух — это казалось мне стыдным, неправильным. Но где-то глубоко внутри мне нравилось, что природа наградила меня тем, чего у других не было. Я опустила голову, чтобы скрыть невольную улыбку, и тихо хихикнула. Глупо. Глупо, но приятно.       А потом я вспомнила: «А мы на твои сиськи посмотрим. Говорят, у новенькой ничего так».       Голос Маркуса — мерзкий, сальный, полный похотливого любопытства — прозвучал в моей голове так ясно, будто он снова стоял в том коридоре. Четверг. Всего четыре дня назад, а кажется — целая вечность. Я вспомнила, как кровь прилила к лицу тогда, как я сжала кулаки и ускорила шаг, не оборачиваясь. Как чувствовала их взгляды — Люка, Маркуса, и тех двоих, чьих имён я даже не знала, — прожигающие мне спину.       Приятное тепло, только что разлившееся в груди, сменилось холодной, липкой волной стыда. Это было не восхищение. Это было... потребление. Меня не хвалили — меня оценивали. Как вещь. Как экспонат. Как тело, которое можно обсудить, пощупать глазами, отпустить сальную шуточку.       Я перестала улыбаться. А потом я увидела ещё одно имя — в «крутых», в самом конце. «Лучшая задница» — Ханна Бейкер.       Меня передëрнуло. Ханна только вернулась в школу после такого потрясения, и теперь она увидит это, и... Впадëт в депрессию? Ещë больше замкнëтся в себе? Заплачет? Устроит истерику? Нет, я не хочу, чтобы она это видела. И я не хочу, чтобы это видели те девушки, чьи имена написаны в колонке «не очень»: «Худшие волосы» — Тина Стоун. «Худшая кожа» — Эмили Вудс. «Худшая фигура» — Кортни Кримсен (с комментарием: «Как у мужика, ничего женственного»). «Худшие сиськи» — Кортни Кримсен (ещë один комментарий: «Да уж, плоская, как доска»). «Худшие черты лица» — Сара Харлин (и здесь комментарий: «Страхолюдина»). «Худшая задница» — Джессика Дэвис.       Я смотрела на эти строчки, и меня захлёстывала тошнотворная смесь эмоций. Стыд за свою невольную улыбку — да, мне на секунду стало приятно, но теперь это ощущение казалось грязным, будто я соучастница. Злость на того, кто это написал. Как можно быть таким жестоким? Кортни — «как у мужика», Сара — «страхолюдина», Джессика — «худшая задница». Это не шутки. Это плевки в лицо. В лицо живым людям, которые сидят сейчас в этом же классе и будут читать про себя такое.       Я подняла глаза. Кортни сидела через ряд и ещё не видела списка. Сара — чуть дальше, у окна, что-то рисовала в тетради. Эмили листала учебник. Тина шепталась с Мэган. Все они пока не знали. Но через минуту-другую список дойдёт до них, и...       Я представила, как вытянется лицо Кортни. Как задрожат губы Сары. Как Тина попытается сделать вид, что ей всё равно, но внутри у неё всё оборвётся. Нет. Нет, я не могу этого допустить.       Я быстро сложила листок пополам, потом ещё раз, и уже собиралась сунуть его в рюкзак. Пусть этот список закончится на мне. Пусть никто больше не увидит этих гадких строчек. — Арчер, ты чего застряла? Передавай дальше! — Голос сзади прозвучал нетерпеливо и требовательно.       Я не обернулась. — Сейчас, — буркнула я, надеясь, что они отстанут. Но они не отстали. — Да чего ты там, читаешь, как про тебя написали «лучшие сиськи»? — хихикнул тот же голос. — Поздравляем, Арчер, ты теперь знаменитость! Давай, не жадничай, мы тоже хотим посмотреть!       Я стиснула зубы и прижала сложенный листок к груди, прикрывая его ладонью. — Я сказала: сейчас. Подождите. — Арчер, ты чё, оглохла? — теперь голос звучал раздражённо. — Передавай давай, урок идёт вообще-то!       Я не успела ответить. Чья-то рука выхватила листок у меня из пальцев. Я дёрнулась, попыталась ухватить его обратно, но пальцы схватили воздух. — Эй!       Я обернулась. Алекс Стенделл, самодовольно ухмыляясь, уже разворачивал смятый листок и передавал его следующему ряду. — Отличный список, правда? — бросил он через плечо, глядя прямо на меня.       В его глазах плясали чёртики — ему было весело. Искренне весело. И тут до меня дошло. Конечно. Это он написал. По его довольной физиономии было видно сразу. — Это ты? — вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я хотела. — Это ты составил?       Алекс только подмигнул и развёл руками — мол, а что такого?       Я стиснула зубы с такой силой, что заболела челюсть. Вот, значит, кто автор. Его «шутки» я уже слышала раньше — он из компашки «крутых парней», тусуется с бейсболистами, вечно отпускает свои комментарии. А теперь вот — список. Целый рейтинг, который сейчас пойдёт гулять по школе и ранить каждую, кто попадёт в колонку «не очень».       Краем глаза я заметила, как Кэт наконец получила список. Она пробежала его глазами, нашла моё имя и подняла на меня взгляд. Я покачала головой и отвернулась. Список пошёл дальше по рядам. Саре. Кортни. Тине. Эмили. И где-то там, впереди, ещё сидели Ханна и Джессика, которые вот-вот прочитают про себя.       Я смотрела на мелькающий между партами листок и чувствовала себя... никак. Опустошённой. Будто из меня выкачали все эмоции, оставив только гулкую пустоту внутри. Урок продолжался, но я уже не слушала. Я наблюдала, как список продолжает своë путешествие по рядам.       Первой не выдержала Сара. Она сидела через ряд от меня, ближе к окну, и когда листок дошёл до неё, я увидела, как она разворачивает его — аккуратно, почти бережно, будто это был важный документ, а не грязная бумажонка. Её глаза пробежали по строчкам. Сначала — улыбка: она читала «крутых», может быть, надеялась найти там себя. Потом улыбка погасла. Она дошла до «не очень». «Худшие черты лица» — Сара Харлин. И комментарий: «Страхолюдина».       Я увидела, как её плечи вздрогнули. Она прочитала ещё раз, будто не веря своим глазам. Потом ещё раз. А потом её лицо сморщилось, как скомканная бумага, и из глаз хлынули слёзы — беззвучные, отчаянные, совсем не театральные. Она не рыдала, не привлекала внимания. Просто сидела и плакала, прикрыв рот ладонью, и слёзы капали на тетрадь, размазывая чернила. — Сара? — Кортни, сидевшая рядом, наклонилась к ней. — Ты чего? Что там?       Сара не ответила. Она только протянула ей смятый листок, ткнув пальцем в нужную строчку, и отвернулась к окну, пряча лицо. Кортни развернула список. Я видела, как её глаза бегают по строчкам — сначала она искала то, что так расстроило Сару, а потом нашла своё. «Худшая фигура» — Кортни Кримсен. «Как у мужика, ничего женственного». «Худшие сиськи» — Кортни Кримсен. «Да уж, плоская, как доска».       Её лицо окаменело. Она не заплакала, как Сара, и не опустила глаза, как я. Вместо этого она резко выдохнула, сжала челюсти и полезла в пенал. Достала чёрный маркер. Сняла колпачок. И методично, одну за другой, закрасила обе фразы — и про «мужика», и про «доску». Чёрные полосы легли поверх чужих слов, навсегда скрывая их от тех, кто ещё не прочитал. Закончив, она секунду смотрела на замазанные строчки, будто проверяя, не проступает ли что-то сквозь чернила. Кивнула своим мыслям и передала список дальше. Сара всё ещё плакала у окна, и Кортни, поколебавшись, положила руку ей на плечо. Ничего не сказала. Просто оставила ладонь там — маленький жест поддержки от той, которую только что саму унизили.       А список шёл дальше. Его поймала Тина. Она развернула листок, пробежала глазами по «крутым» — без особого интереса, явно не ожидая найти там себя. И не нашла. Тогда она перевела взгляд ниже, в «не очень», и замерла. «Худшие волосы» — Тина Стоун.       Она посмотрела на строчку секунду, не больше. Потом фыркнула — коротко, почти беззвучно, — и пожала плечами. — Ну и ладно, — пробормотала она себе под нос. — Волосы у меня нормальные. Кому не нравится — пусть не смотрит.       Она сложила список и передала его дальше с таким видом, будто только что прочитала прогноз погоды на завтра, а не публичное оскорбление. Ни дрожи в пальцах, ни отведённого взгляда, ни побледневших костяшек. Кажется, из всех, кто попал в колонку «не очень», она была единственной, кому действительно было плевать. — Тина? — Мэган, сидевшая рядом, заглянула в список. — Ты в порядке? — В полном, — Тина дёрнула плечом. — Кто-то там считает, что у меня плохие волосы. Окей. Его проблемы.       Я смотрела на неё с чем-то похожим на восхищение. Вот бы и мне так — прочитать про себя гадость и просто пожать плечами. Может, когда-нибудь я научусь.       Следующей была Эмили. Она развернула список с каким-то даже любопытством — она всегда была энергичной, бойкой, и я видела, как она улыбается, читая «крутых». Может быть, надеялась найти там своё имя. Не нашла. «Худшая кожа» — Эмили Вудс.       Она хмыкнула и машинально коснулась пальцами своей щеки — туда, где россыпь веснушек, которые она никогда не пыталась скрыть, сияла на свету, как золотистая пыльца. — Веснушки — это не «худшая кожа», — пробормотала она себе под нос. — Это характер.       Она сложила список и передала дальше — без возмущения, без обиды, только с лёгкой усмешкой на губах. Будто её только что назвали не «худшей», а наоборот — выделили из толпы. И, наверное, отчасти так оно и было. Эмили всегда носила свои веснушки как знак отличия.       Я увидела, как список попал Ханне. Она развернула листок, пробежала глазами по «крутым», нашла своё имя — «Лучшая задница» — и нахмурилась. Не улыбнулась, не хихикнула. Просто посмотрела на строчку долгим, усталым взглядом, будто говоря: «Опять? Серьёзно? Опять моё тело обсуждают?» Она вздохнула, покачала головой и, не глядя, передала листок дальше. Как будто это было не про неё. Как будто она уже привыкла быть чьим-то экспонатом.       А потом список дошёл до Джессики. Она сидела через несколько парт от меня, и я видела, как она разворачивает листок — уверенно, даже небрежно, будто не ожидая там ничего особенного. Она пробежала глазами «крутых» в поиске своего имени... и не нашла. Нахмурилась. Перечитала. Потом её взгляд упал на «не очень». «Худшая задница» — Джессика Дэвис.       Её лицо застыло. Она прочитала строчку ещё раз, и я увидела, как её плечи чуть опустились, будто на них положили невидимый груз. Джессика Дэвис — золотая девочка школы, красотка, девушка Джастина Фоули, та, которая всегда ходила с гордо поднятой головой, — сейчас сидела, глядя в одну точку, и закусила губу. Она не заплакала. Не закричала. Не начала возмущаться. Просто отложила список, уставилась в окно, и на её лице застыло выражение, которого я никогда раньше не видела. Растерянность. И обида. — Джесс? — я услышала, как сидящая рядом Шерри тронула её за локоть. — Ты в порядке? — В полном, — ответила Джессика неестественно ровным голосом. — Абсолютно в полном. Но я видела, что это неправда.       Я смотрела на них — на плачущую Сару, на окаменевшую Кортни, закрашивающую оскорбления чёрным маркером, на равнодушную Тину, на гордую своими веснушками Эмили, на уставшую Ханну, на растерянную Джессику, — и внутри меня закипала ярость. Не стыд. Не страх. Ярость. Чистая, холодная, беспощадная.       Алекс Стенделл сидел через ряд и что-то шептал своему соседу, явно довольный произведённым эффектом. Я смотрела на него и думала: «Ты даже не понимаешь, что ты сделал. Ты просто нацарапал слова на бумажке и пошёл дальше. А они — они будут помнить эти слова ещё очень долго».

***

      К обеду список «крутых и не очень» гулял уже по всей школе. Его обсуждали в коридорах, в столовой, даже в туалетах. Кто-то смеялся, кто-то возмущался, кто-то делал вид, что ему всё равно.       Я сидела за нашим обычным столиком с Кэт и Кристиной и ковыряла вилкой салат. Настроение было странным — не плохим, но и не хорошим. Будто весь день шёл через какую-то мутную пелену. — Да ладно тебе, — Кэт толкнула меня локтем. — «Лучшие сиськи» — это же комплимент. Я бы на твоём месте гордилась. — Я и гордилась, — буркнула я. — Пока не вспомнила Маркуса и его шуточки в четверг.       Кэт сразу посерьёзнела. — Поняла. Забудь. Этот список — полная чушь. — Потому что так и есть, — спокойно сказала Кристина. — Я уже второй год подряд попадаю в «Самую стильную стрижку». И что? Мне от этого ни горячо, ни холодно. Главное, мне нравится — я ношу. — И зачем он это делает? — задумчиво спросила я. — Ну, Алекс. Зачем ему этот дурацкий список?       Кэт пожала плечами. — Говорит, что это «просто шутка». И «традиция». Он каждый год такое устраивает. — Традиция, — фыркнула Кристина. — Традиция — это печь тыквенный пирог на Хэллоуин. А это — просто жестокость.       И в этот момент со стороны стола бейсболистов раздался громкий голос. — Это что за хрень?!       Я обернулась. Брайс стоял, держа в руках тот самый список, и его лицо было мрачнее тучи. Вокруг него уже собрались несколько парней — Зак, Джастин, ещё кто-то, — и все смотрели то на него, то на листок. — Кто это сделал? — спросил Брайс, обводя взглядом столовую. Его голос был не громким, но таким, что услышали все. — Алекс? Твоя работа?       Алекс Стенделл, сидевший за соседним столом, пожал плечами с делано-равнодушным видом. — Это просто шутка, Уокер. Расслабься. — Шутка? — Брайс шагнул к нему. — Ты называешь это шуткой? Ты оценил своих одноклассниц, как скот на ярмарке, оскорбил Кортни, Сару, Тину, Эмили и Джессику, написал пошлости про Трис и Ханну, и думаешь, что это смешно? — Да ладно тебе, — Алекс попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я же не со зла. Это просто прикол такой. Традиция. Все же понимают, что это не всерьёз. — Традиция? — Брайс горько усмехнулся. — Знаешь, Алекс, есть вещи, которые нельзя оправдывать словом «традиция». Ты сейчас сидишь и улыбаешься, а Сара плакала из-за твоего «прикола». Кортни закрашивала твои слова чёрным маркером. Хочешь, прямо сейчас подойдём к ним и спросим, насколько им было весело?       Алекс молчал, переводя взгляд с Брайса на притихшую столовую. Улыбка окончательно сползла с его лица. — Откуда ты вообще знаешь про Сару и Кортни? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а растерянность. — Тебя же там не было. Ты не в нашем классе, ты — в одиннадцатом.       Брайс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Слухи в этой школе разносятся быстрее, чем ты думаешь, — сказал он. — И когда половина десятого класса обсуждает, как ты довёл Сару до слёз, а Кортни до маркера, — это доходит даже до одиннадцатого. Так что не надо делать вид, что это «просто шутка» и «никто не обижается».       Алекс опустил глаза. В столовой стояла тишина — все смотрели на них.. — А тебе бы понравилось, — продолжил Брайс, и его голос стал жёстче, — если бы девушки составили такой же список про парней? Оценивали бы твой пресс, твою задницу, твой... член? Было бы приятно?       Кто-то в столовой прыснул. Алекс покраснел. — Я не знал, что они воспримут это так... серьëзно, — попытался оправдаться он. — Это тупо и пошло, — отрезал Брайс. — Таким «приколам» не место в школе «Либерти».       Он разорвал листок пополам, потом ещё раз, и ещё, пока в его руках не осталась горсть мелких обрывков. — В следующий раз, когда захочешь «пошутить», подумай, каково тем, над кем ты шутишь.       Он бросил обрывки в ближайшую урну и, не оглядываясь, пошёл к своему столу.       В столовой снова повисла тишина. Я смотрела на Брайса, и внутри что-то дрогнуло. Он снова встал на мою защиту. На защиту всех, кого этот дурацкий список мог задеть. Сары. Кортни. Ханны. Джессики. И он сделал это не потому, что должен был, а потому, что считал правильным.       Я отложила вилку и начала хлопать. Сначала — одиноко, в тишине. Мои ладони встретились раз, другой, третий. Звук получился громким, почти вызывающим. Я почувствовала, как на меня оборачиваются, но не остановилась. А потом ко мне присоединилась Кристина. Её аплодисменты были сдержанными, но уверенными. Затем Кэт — громко, энергично, как она всё делала. Потом Шерри за соседним столом. Потом ещё кто-то, и ещё, и через несколько секунд аплодисменты заполнили зал.       Алекс сидел красный как рак, уткнувшись в свой поднос, и не поднимал глаз.       Брайс, уже сидевший за своим столом, обернулся на звук. Его взгляд нашёл меня, и на мгновение наши глаза встретились. Он не улыбнулся, но в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Удивление. И благодарность.       Я хлопала, пока не заболели ладони. И впервые за этот день мне было по-настоящему хорошо. — Вот это я понимаю, — тихо сказала Кэт, когда аплодисменты стихли. — Настоящий мужик.       Я кивнула, всё ещё чувствуя тепло в груди. Может быть, именно так и выглядит настоящая смелость. Не когда ты даёшь показания в суде, рискуя собой. А когда ты каждый день, в мелочах, выбираешь быть человеком. Даже когда проще промолчать.

      23 сентября 2014 года       Вторник начался с того самого волнения, которое бывает, когда ждёшь чего-то важного. Не тревожного — как перед судом или публичным извинением, — а скорее радостного. Предвкушение — сегодня мы должны будем идти к Болану с нашими заявлениями на женский бейсбол. Всë утро я ловила себя на том, что постоянно проверяю, на месте ли они — те самые бланки, которые мы с Кэт и Кристиной взяли ещё третьего сентября, когда идея женской бейсбольной команды только зародилась. Они лежали в моём рюкзаке, аккуратно сложенные в прозрачную папку. Мой бланк. Бланк Кэт. Бланк Кристины. И ещё девять — от всех девчонок, которые присоединились к нам за эти две недели.       После последнего урока мы собрались у женской раздевалки — все двенадцать человек. Кэт и Кристина стояли рядом со мной, как всегда. Сара нервно теребила лямку рюкзака. Мэган и Тина перешёптывались о чём-то, хихикая. Луиза, как обычно, молчала, но в её глазах горел азарт. Кортни поправляла волосы, глядя в маленькое зеркальце. Эмили подпрыгивала на месте, не в силах стоять спокойно. Дженни, которую Мэган и Тина привели из спорткомплекса, стояла чуть в стороне, но улыбалась. Эва Болан, дочка директора, выглядела самой спокойной из всех — наверное, потому что шла к собственному отцу и знала, чего ожидать. Шерри, наша новенькая, бывшая чирлидерша, держалась рядом с Кортни и явно нервничала, но старалась не показывать этого. Итого — двенадцать. Полный состав + 3 запасных. — Все готовы? — спросила я, оглядывая нашу разношёрстную команду. — Готовы! — хором ответили несколько голосов. — Тогда пошли.       Мы двинулись по коридору — целая процессия из двенадцати девушек, и я заметила, как на нас оборачиваются. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с недоумением, а кто-то, кажется, даже с уважением. Я шла впереди, чувствуя себя немного капитаном — странное, непривычное ощущение, но приятное.       У двери кабинета Болана мы остановились. Я глубоко вздохнула и постучала. — Войдите, — послышался голос директора из-за двери.       Мы зашли всей гурьбой, и кабинет директора сразу стал казаться тесным. Болан поднял голову от бумаг и удивлённо приподнял брови. — Мисс Арчер? И... целая делегация? Проходите, рассаживайтесь, где найдёте место.       Мы расселись — кто на стульях, кто на подоконнике, кто просто стоял, прижавшись к стене. Я осталась стоять в центре, держа в руках папку с заявлениями. — Мистер Болан, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы собрали женскую бейсбольную команду. Вот наши заявления. — Я положила папку ему на стол. — Двенадцать человек. Мы хотим, чтобы женский бейсбол стал официальным видом спорта в «Либерти».       Болан открыл папку и начал перебирать заявления. Его лицо оставалось непроницаемым, но когда он дошёл до одного из бланков, его брови снова поползли вверх. — Эва? — он поднял глаза и посмотрел на свою дочь, которая сидела на подоконнике, болтая ногами. — Ты тоже?       Эва пожала плечами, но её щёки чуть порозовели. — Да, пап. Я хочу играть. Луиза меня позвала, и я подумала — почему бы и нет? Это же круто.       Болан медленно кивнул и отложил заявления в сторону. Он сложил руки на столе и обвёл нас взглядом. — Двенадцать человек, — повторил он задумчиво. — Это серьёзно. Честно говоря, я не ожидал, что вы соберёте полный состав так быстро. — Мы очень хотим играть, мистер Болан, — сказала Кэт, подавшись вперёд. — И мы готовы тренироваться хоть каждый день. — Я понимаю ваш энтузиазм, — кивнул Болан. — И я его поддерживаю. Но есть одна проблема — бюджет на этот семестр уже утверждён. Я не могу просто взять и выделить деньги на новую команду — форму, инвентарь, тренера, выезды. Это требует времени и согласования с попечительским советом.       В комнате повисла тишина. Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Неужели всё зря? — Однако, — продолжил Болан, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку, — это не значит, что вы не можете начать уже сейчас.       Я затаила дыхание. — Вот что я предлагаю, — сказал он. — Найдите тренера и инвентарь самостоятельно. Я знаю, что у некоторых из вас есть старые биты и перчатки — на первое время хватит. Я выделю вам свободные часы в расписании спортзала и время на бейсбольном поле, когда оно не занято мужской командой. Пока это будет неофициальный любительский кружок — без формы, без выездов, без официальных матчей. Но вы сможете тренироваться, играть, набираться опыта.       Он сделал паузу, глядя на нас. — А в следующем семестре, когда будет рассматриваться бюджет на весну, я включу женский бейсбол в заявку. И тогда будут и официальный статус, и форма, и профессиональный тренер, и выезды, и матчи со зрителями. Возможно, даже соревнования с другими школами — в столице штата или за его пределами.       Сердце забилось быстрее. Я переглянулась с Кэт и Кристиной — они улыбались. — Ваши заявления, — Болан похлопал по папке, — я оставлю у себя. В конце декабря, после согласования бюджета, я проставлю на них дату и подпись. И тогда вы станете официальной командой. А пока — тренируйтесь. Докажите, что вы серьёзно настроены. — Мы докажем, — вырвалось у меня. — Спасибо, мистер Болан. — Спасибо, — подхватили остальные.       Болан кивнул. — Идите. И удачи на поле.       Мы вышли из кабинета, и как только дверь за нами закрылась, Кэт взвизгнула и обняла меня. — Мы это сделали! — закричала она. — У нас будет команда! — Пока неофициальная, — напомнила Кристина, но её глаза сияли. — Плевать! — отмахнулась Кэт. — Главное — мы будем играть!       Девчонки зашумели, обнимаясь и поздравляя друг друга. Эва, дочка Болана, стояла чуть в стороне и улыбалась, глядя на нас. — Твой отец — классный, — сказала я ей. — Я знаю, — ответила она с гордостью. — Иногда слишком строгий, но классный.       Мы двинулись по коридору к выходу, и я чувствовала, как внутри разливается тепло. Мы сделали это. Пусть пока неофициально, пусть без формы и выездов — но у нас есть команда. Настоящая женская бейсбольная команда. И это было только начало. Вечер. «Кафе у Рози»       «Кафе у Рози» было не таким популярным, как «Моне». Оно находилось чуть дальше от школы, в тихом районе, и туда редко заходили школьники — в основном местные жители, пары среднего возраста и редкие одиночки с ноутбуками. Но именно за это мы его и любили. Здесь можно было шуметь, смеяться и праздновать, не боясь, что за соседним столиком сидит Хлоя или кто-то из её свиты.       Мы заняли большой угловой стол у окна. Двенадцать человек с трудом поместились, но это только добавляло уюта. Рози — хозяйка кафе, пожилая женщина с пышными седыми волосами и неизменной улыбкой — лично приняла у нас заказ и пообещала «особый десерт для чемпионок». — Мы ещё не чемпионки, — заметила Кристина. — Будете, — подмигнула Рози. — Я в вас верю.       Мы заказали кто что хотел: Кэт — свой обычный латте с карамелью, Кристина — чай с мятой, я — горячий шоколад (куда же без него), остальные — капучино, лимонады, молочные коктейли. И, конечно, пирожные. Много пирожных. Когда напитки и десерты оказались на столе, Кэт подняла свою чашку. — За нас! За первую женскую бейсбольную команду «Либерти»! — За нас! — хором ответили мы, и чашки встретились над столом с глухим стуком.       Я отпила шоколад и оглядела свою команду. Кэт, сияющая, как рождественская ёлка. Кристина, спокойная и довольная. Сара, которая всё ещё нервно улыбалась, но уже расслабилась. Мэган и Тина, которые о чём-то шептались и хихикали. Луиза, молчаливая, но с горящими глазами. Кортни, аккуратно откусывающая пирожное. Эмили, которая уже рассказывала всем, какая она «быстрая как ветер». Дженни, которая слушала её с лёгкой усмешкой. Эва, которая выглядела так, будто наконец-то нашла своё место. И Шерри — бывшая чирлидерша, которая рискнула всем, чтобы играть с нами. Мы были разными. Очень разными. Но сегодня мы стали командой. — Когда начнём тренировки? — спросила Эмили, отставляя стакан с молочным коктейлем. — Надо сначала найти тренера, — напомнила Кристина. — И инвентарь. — У меня есть старая бита брата, — сказала Шерри. — И перчатка. Могу принести. — У меня тоже есть кое-что, — добавила Луиза. — Я играла в Огайо, немного инвентаря осталось. — А тренер... — задумчиво протянула Кэт. — Может, попросим кого-то из учителей физкультуры? — Мистер Браун вроде ничего, — предложила Сара. — Он не такой строгий, как миссис Харрис. — Я поговорю с папой, — сказала Эва. — Может, он кого-то посоветует.       Я слушала их и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное. Надежда? Гордость? Счастье? Наверное, всё сразу. — Девчонки, — сказала я, и все повернулись ко мне. — Спасибо вам. За то, что поверили в эту идею. За то, что поддержали меня и пошли со мной. Без вас ничего бы не получилось. — Без тебя тоже, — улыбнулась Кэт. — Ты нас всех собрала, Трис. Ты — наш капитан. — Капитан? — я удивлённо моргнула. — А кто же ещё? — пожала плечами Кристина. — Ты придумала команду, ты пошла к Болану, ты извинилась перед всей школой ради нас. Ты — капитан.       Остальные закивали. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — но на этот раз не от боли или страха. От счастья. — Ладно, — сказала я, смаргивая влагу. — Капитан так капитан. Но тогда слушайте мою первую команду: тренировка в четверг после уроков. Кто за?       Взметнулся лес рук. И мы рассмеялись — все вместе, громко, на всё кафе.       Рози принесла обещанный «особый десерт» — огромный шоколадный торт с надписью кремом: «Liberty Girls Baseball». Мы ели его, перемазываясь шоколадом, и болтали о будущем. О тренировках, о матчах, о форме — кто-то предлагал голубую, как у парней, кто-то — розовую, кто-то — чёрную с золотом.       Я смотрела на них и думала: вот оно. То, ради чего стоило бороться. Не просто бейсбол. Команда. Моя команда. И в этот вечер я была по-настоящему счастлива.

***

      24 сентября 2014 года       Среда выдалась тихой. Даже слишком тихой — будто школа взяла паузу после всех событий последних дней. Хлоя, Люк и Маркус всё ещё были отстранены, Джессика после уроков уныло брела в библиотеку драить полы, а остальные занимались своими делами, не обращая на меня особого внимания. Впервые за долгое время я могла просто... жить.       После последнего урока у меня было окно — Кэт и Кристина ушли на дополнительную математику, которую я не выбрала, а идти домой одной не хотелось. Я решила зайти в библиотеку — доделать домашку завтрашнюю, чтобы вечером освободиться, а заодно, может, найти что-нибудь интересное почитать. Библиотека в «Либерти» была одним из моих любимых мест. Не потому, что там было малолюдно — как раз наоборот, после уроков здесь всегда кто-то сидел: кто-то делал уроки, кто-то листал журналы, кто-то просто болтал с друзьями, устроившись на мягких диванчиках у окна. Но здесь были удобные кресла, в которых можно было утонуть с головой, широкие столы, за которыми хватало места всем, и особый запах — смесь книжной пыли, старой бумаги и кофе, который тайком проносили старшеклассники. И, в отличие от столовой, где вечно стоял гул, здесь можно было спокойно сосредоточиться. Или, наоборот, отвлечься, забравшись в какой-нибудь роман.       Я устроилась за дальним столом у окна — не потому, что пряталась, а просто там было больше света. Разложила тетради, учебник по истории и погрузилась в конспект. Время текло незаметно, я почти забыла обо всём — о травле, о списке, о Хлое, о странной записке с приглашением в парк, которая всё ещё лежала в кармане моей толстовки, смятая, но не выброшенная. И вдруг над моей головой прозвучал чей-то голос. — Привет.       Я подняла глаза. Передо мной стоял Клэй Дженсен. Он был именно таким, каким я его запомнила: высокий, худощавый, с тёмными волосами, висящими наушниками на шее, и большими, немного грустными глазами. Одет он был просто — джинсы, серая футболка, поверх неё расстёгнутая рубашка. Он держал в руках книгу — кажется, что-то из научной фантастики, — и смотрел на меня с той странной смесью решимости и неуверенности, которую я уже научилась распознавать у людей, собирающихся сказать что-то важное. — Привет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Внутри тут же включилась тревога: «Он странный. Девочки говорили — придурок. Что ему нужно?» — Можно? — он кивнул на стул напротив.       Я помедлила секунду, потом кивнула. Он сел, положил книгу на стол и посмотрел на меня — прямо, не отводя глаз. Это было немного некомфортно, но не пугающе. Скорее... изучающе. — Я хотел извиниться, — сказал он.       Я удивлённо моргнула. — За что? — За ту записку. В твоём мешочке на уроке равных коммуникаций. Ну, про парк и ручей. Это я написал.       Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Значит, девочки были правы. Это действительно он. «К.» — Клэй. — Я понимаю, это было странно, — продолжил он, и его голос звучал искренне, без тени насмешки или игры. — Приглашать в парк, к ручью, практически незнакомого человека. Я не подумал, как это может выглядеть со стороны. Просто... я не очень умею общаться с людьми. Особенно с теми, кто мне интересен.       Он запнулся на последнем слове, и я заметила, как его щёки чуть порозовели. — Ты мне интересна, Трис, — сказал он. — С тех пор, как ты появилась в школе. Ты... не такая, как все. Ты говоришь то, что думаешь. Ты не боишься. Ты пошла против Монти, дала показания, извинилась перед всей школой. Я... я восхищаюсь тобой.       Я молчала, не зная, что ответить. Внутри боролись два чувства: настороженность — «Он странный, девочки предупреждали» — и любопытство. То самое проклятое любопытство, которое вечно втягивало меня в истории. — Слушай, — он вздохнул и провёл рукой по волосам, убирая их со лба. — Если не хочешь встречаться в парке — я понимаю. Это правда странно. Но, может... мы могли бы сходить куда-нибудь ещё? Например, в кино. Я работаю в кинотеатре «Carlisle Commons 8», могу провести тебя бесплатно. В это воскресенье, в четыре, идёт «Исчезнувшая» — слышала про такой фильм? Говорят, очень крутой.       Я смотрела на него и пыталась понять, что чувствую. С одной стороны, опасение из-за всего того, что говорили Кэт и Кристина. «Он только кажется милым красавчиком. На самом деле придурок. Неспроста девушки сбегают после первого свидания». С другой — вот он, сидит передо мной, смущённый, искренний, и приглашает в кино, а не в лесопарк к ручью. Это уже что-то. Любопытство внутри меня подняло голову и навострило уши. «Что с ним не так? Почему все его избегают? Почему девушки сбегают? Может, я смогу понять?» И халявный билет в кино. Это тоже было приятно. — Ладно, — сказала я. — Давай. В воскресенье, в четыре. «Исчезнувшая».       Клэй моргнул, будто не ожидал, что я соглашусь. Потом его лицо осветилось улыбкой — искренней, почти детской. — Правда? Отлично! Я... я рад. Правда рад. — Он встал, чуть не опрокинув стул. — Тогда до воскресенья. Встретимся у входа в кинотеатр, хорошо? Без пятнадцати четыре. — Хорошо, — кивнула я.       Он развернулся и пошёл к выходу, но на полпути обернулся. — Спасибо, Трис. За то, что дала мне шанс.       И ушёл, оставив меня сидеть в одиночестве с разложенными тетрадями и бешено колотящимся сердцем.       Я смотрела на дверь, за которой он скрылся, и пыталась осознать, что только что сделала. Согласилась на свидание с парнем, которого все считают странным. С парнем, от которого сбегают девушки. С парнем, который, возможно, придурок. Или, возможно, просто непонятый одиночка. Я снова вспомнила записку, которая всё ещё лежала в кармане. «Ты интересная. Приходи в Carlisle Springs Park в воскресенье в 15:00. Знаешь то место, где ручей поворачивает? Я буду там тебя ждать. К.» Парк я отвергла. Кино показалось безопаснее.       Я убрала тетради в рюкзак и застегнула молнию. Девочкам я пока ничего не скажу. Решу сама. Узнаю, что он за человек, а потом расскажу. В конце концов, что может пойти не так в кинотеатре, полном людей?

***

      28 сентября 2014 года, воскресенье.       Воскресенье выдалось пасмурным, но без дождя — идеальная погода для кино. Я надела свои любимые джинсы, розовую кофту и лёгкую куртку, поправила волосы перед зеркалом и вышла из дома, сказав маме, что иду гулять с подругами. Не то чтобы я совсем врала — просто опустила некоторые детали. Мама, занятая готовкой, только кивнула и попросила вернуться к ужину.

***

      Кинотеатр «Carlisle Commons 8» находился в торговом центре на окраине города — небольшой, но уютный, с красными ковровыми дорожками, запахом попкорна и старыми постерами на стенах. Я пришла без пятнадцати четыре и сразу заметила Клэя. Он стоял у входа, одетый в ту же серую рубашку поверх футболки, что и в библиотеке, и нервно переминался с ноги на ногу. Увидев меня, он улыбнулся — широко, искренне, почти по-детски. — Привет! Ты пришла. — Привет, — я улыбнулась в ответ. — Конечно, пришла. Мы же договаривались. — Да, да, точно. — Он провёл рукой по волосам, убирая их со лба. — Я уже взял билеты. Вернее, я их не брал, у меня служебный пропуск, но в общем... пойдём.       Мы зашли внутрь. Клэй провёл меня мимо кассы, кивнув парню за стойкой — видимо, коллеге, — и мы направились к нужному залу. Фильм «Исчезнувшая» шёл в третьем зале, и, судя по количеству людей в фойе, был довольно популярен. Клэй купил большое ведро попкорна и две колы, и мы устроились на своих местах — в середине зала, не слишком близко к экрану.       Фильм оказался напряжённым. Дэвид Финчер мастерски нагнетал атмосферу — я то и дело вздрагивала от неожиданных поворотов, а Клэй рядом со мной сидел молча, лишь изредка комментируя что-то шёпотом. Мне нравилось, что он не пытался заболтать фильм, не лез с глупыми шутками, не пытался «случайно» положить руку мне на колено. Он просто смотрел кино. И это было... приятно. Спокойно.       Так было ровно до того момента, когда на экране началась финальная сцена — Эми Данн в душе, смывающая с себя кровь. Я сидела, вцепившись в подлокотники, и вдруг почувствовала, как рука Клэя ложится на моё колено. Я вздрогнула и повернулась к нему. Он смотрел на меня — но это был не тот Клэй, который сидел рядом весь фильм. Его глаза были другими: не грустными и неуверенными, а какими-то... наглыми. Оценивающими. И улыбка — кривая, самоуверенная, совсем не похожая на его обычную застенчивую полуулыбку. — Что, нравится? — прошептал он, и его голос прозвучал ниже, грубее, чем обычно. — Я тоже на тебя засмотрелся. У тебя классная фигура, Трис. Лучшие сиськи в школе, не зря Алекс тебя в список вписал.       Я замерла. Внутри всё похолодело. — Клэй, ты чего? — я попыталась убрать его руку, но он сжал пальцы крепче. — Да ладно тебе, не ломайся, — он подмигнул. — Ты же для этого сюда пришла, разве нет? Посмотреть кино, а потом... посмотреть друг на друга поближе. — Отпусти, — сказала я громче, чем хотела. Кто-то из зрителей обернулся и шикнул на нас. — Клэй, это не смешно. — А я и не шучу, детка, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах колы из его рта. — Ты горячая штучка. Я давно на тебя глаз положил. Чего ты ломаешься?       Моё сердце колотилось где-то в горле. Это был не Клэй. Это был кто-то другой. Совершенно чужой человек в его теле — с его лицом, его голосом, но с совершенно другой личностью. Грубый, наглый, самоуверенный тип, который, кажется, привык получать то, что хочет. Я резко сдёрнула его руку с колена и вскочила. — Я ухожу.       И, не дожидаясь ответа, протиснулась мимо него к проходу и быстрым шагом направилась к выходу из зала. За спиной слышались шаги — он шёл за мной.       Я выскочила в коридор, чувствуя, как горят щёки и дрожат руки. Дверь за мной распахнулась, и Клэй вышел следом. — Эй, ты куда? — его голос всё ещё был чужим, грубым. — Я же ничего такого не сделал. Просто пошутил. Вернись, досмотрим кино. — Я не хочу, — отрезала я, не оборачиваясь. — Оставь меня в покое. Он догнал меня и схватил за локоть — не больно, но настойчиво. — Да ладно тебе, Трис. Не будь такой недотрогой. Я думал, ты крутая. А ты, оказывается, просто...       Договорить он не успел. В коридоре, у стены напротив выхода из зала, стояли Брайс и Джастин. Они ждали своего сеанса — Брайс держал в руках ведро попкорна, и они о чём-то негромко переговаривались. Увидев меня — бледную, с перекошенным лицом, — и Клэя, вцепившегося в мой локоть, Брайс замер на полуслове. Его лицо изменилось мгновенно. Он сунул ведро с попкорном в руки Джастину и в два широких шага оказался рядом с нами. Схватил Клэя за грудки и впечатал его в стену. Глухой удар. Клэй охнул, его глаза расширились. — Отпусти её. Сейчас же. Голос Брайса был тихим, но в нём звенела сталь. Я никогда не видела его таким. Его лицо было каменным, челюсть сжата, а в глазах горела холодная ярость. — Ты что творишь? — прорычал он. — Она сказала: оставь её в покое. Ты что, не слышишь? — Я... я... — Клэй заморгал, и вдруг что-то в его лице изменилось. Наглая ухмылка исчезла, сменившись растерянностью. Он посмотрел на Брайса, потом на меня, потом снова на Брайса. — Что... что произошло?       Брайс ослабил хватку, но не отпустил. — Ты сам не знаешь, что произошло?       Клэй медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах — тех самых грустных глазах, с которыми он сидел в библиотеке, — стоял ужас. — Трис? — его голос дрожал. — Я... я что-то опять сделал? Господи, Трис, прости. Прости, пожалуйста. Я не контролирую это. Я не помню... Я не хотел.       Он выглядел таким искренне напуганным и несчастным, что моя злость начала отступать, уступая место чему-то другому. Жалости? Пониманию? — Всё нормально, — сказала я тихо. — Ты не виноват. Это был не ты.       Брайс отпустил его и отступил на шаг, но продолжал сверлить Клэя взглядом. — Что значит «не ты»? — спросил он. Клэй опустил глаза. — У меня... диссоциативное расстройство идентичности, — сказал он едва слышно. — Множественная личность. Иногда... другие берут верх. Я не помню, что они делают. Но я никогда... я бы никогда не причинил вред Трис. Клянусь.       Брайс перевёл взгляд на меня. Я кивнула. — Он правда не контролирует это. Он был... другим. Не собой.       Брайс выдохнул и провёл рукой по лицу. — Ладно. — Он посмотрел на Клэя. — Но если ты ещё раз её тронешь — в любом состоянии, — я тебя найду. Понял?       Клэй кивнул, не поднимая глаз. — Я понимаю. Прости, Трис. Я правда не хотел. Я... пойду.       Он развернулся и быстрым шагом пошёл к выходу из кинотеатра. Через несколько секунд дверь за ним закрылась.       Мы с Брайсом остались вдвоём в коридоре. Джастин тактично отошёл на несколько шагов и делал вид, что изучает постер на стене, но я видела, что он прислушивается. Брайс стоял, глядя на меня, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Ревность? Обида? Злость? Всё вместе? — Зачем ты с ним пошла? — спросил он наконец. — Серьёзно, Трис. Из всех парней в школе ты выбрала Клэя Дженсена? Того, от кого все девушки сбегают? Того, у кого... вот это вот всё? — Я не выбирала его, просто... он сам пригласил меня в кино, и согласилась, потому что мне было любопытно, — пробормотала я, отводя взгляд. — Все говорили, что он странный, что с ним что-то не так. Я хотела понять, что именно. — И поняла? — Кажется, да.       Брайс покачал головой. Его лицо всё ещё было жёстким, но в голосе появилась усталость. — Трис, ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны? Ты, он, ты выбегаешь, он за тобой... Я уж подумал, что он тебя обидел. По-настоящему обидел. — Ты волновался за меня? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела.       Он посмотрел на меня — долгим, странным взглядом, в котором было что-то, чего я не могла разобрать. Ревность. Точно ревность. И что-то ещё. — Конечно, волновался, — сказал он наконец. — Ты мой друг, Трис. Я всегда волнуюсь.       Друг. Слово повисло в воздухе. Я кивнула, не зная, что ответить. Внутри всё смешалось: стыд за то, что он видел меня в такой ситуации, облегчение от того, что он вмешался, и странное, щемящее чувство от слова «друг». — Мне пора, — сказала я, пятясь к выходу. — Мама ждёт к ужину. — Трис, — окликнул он. Я остановилась. — В следующий раз, когда захочешь удовлетворить своё любопытство, может, предупредишь? Чтобы я знал, куда бежать, если что.       Я слабо улыбнулась. — Договорились.       И вышла из кинотеатра, чувствуя, как горят щёки и колотится сердце. Я не обернулась, но спиной чувствовала его взгляд — долгий, тяжёлый, полный того, что я боялась назвать.

***

      29 сентября 2014 года       Понедельник начался с того, что я увидела Брайса в коридоре и свернула в другой проход. Я не планировала этого. Просто ноги сами понесли меня в сторону, а когда я осознала, что делаю, было уже поздно. Я стояла у женского туалета, тяжело дыша, и чувствовала себя полной идиоткой. Что со мной не так? Почему я не могу просто пойти и поздороваться? Мы же друзья. Он сам так сказал. «Ты мой друг, Трис. Я всегда волнуюсь».       Друг. Я прокручивала это слово в голове весь день. На первом уроке, когда вместо того, чтобы сесть за свою обычную парту рядом с Кэт, я устроилась в дальнем углу и сделала вид, что увлечённо читаю учебник. После второго, когда заметила Брайса в конце коридора, нырнула в библиотеку, хотя мне туда было совершенно не нужно. В столовой, когда я взяла поднос, то села за самый дальний столик у окна, спиной к залу, чтобы не видеть его, и, главное, чтобы он не видел меня.       Кэт и Кристина, конечно, заметили. — Ты чего? — спросила Кэт, плюхаясь на стул рядом со мной. — Ты весь день как в тумане. И почему мы сидим здесь? Наш столик вон там, — она махнула рукой в сторону нашего обычного места. — Там занято, — соврала я, ковыряя вилкой салат.       Кристина села напротив и внимательно посмотрела на меня. — Трис, что случилось? Ты избегаешь Брайса.       Я вздрогнула и чуть не выронила вилку. — Никого я не избегаю. — Ага, конечно, — фыркнула Кэт. — Ты весь день сворачиваешь в другие коридоры, как только его видишь. Мы что, по-твоему, слепые?       Я молчала, уставившись в тарелку. Внутри всё сжалось в тугой комок. Я не хотела об этом говорить. Я вообще не хотела об этом думать. Но Кэт и Кристина смотрели на меня — не осуждающе, а с беспокойством, — и я понимала, что не смогу вечно прятаться. — Ладно, — выдохнула я, откладывая вилку. — Только не здесь.       Закончив обедать, мы вышли из столовой и нашли тихий уголок в конце коридора, у окна, выходящего на школьный двор. Дождь, который шёл всю прошлую неделю, наконец прекратился, и за стеклом ярко светило сентябрьское солнце, совсем не соответствующее моему настроению. — Рассказывай, — сказала Кристина, прислоняясь к подоконнику.       И я рассказала. Про то, как Клэй подошёл ко мне в библиотеке и пригласил в кино. Про то, как я согласилась — из любопытства, из желания понять, что с ним не так. Про вчерашний фильм, про то, как он вдруг изменился, стал другим человеком — грубым, наглым, — про то, как я испугалась и выбежала из зала. Про Брайса, который оказался там случайно, ждал своего сеанса с Джастином. Про то, как он впечатал Клэя в стену. Про то, как Клэй пришёл в себя и извинился, рассказал про своё расстройство. Про то, как Брайс спросил: «Зачем ты с ним пошла?» И про то, как он сказал: «Ты мой друг, Трис. Я всегда волнуюсь».       Когда я закончила, в коридоре повисла тишина. — Ничего себе, — выдохнула Кэт. — Вот это воскресенье. — Так вот почему ты его избегаешь, — медленно проговорила Кристина. — Тебе стыдно.       Я кивнула, не поднимая глаз. — Мне ужасно стыдно. Он видел меня в такой дурацкой ситуации! С парнем, от которого все сбегают. Который вдруг начал вести себя как придурок. И Брайсу пришлось вмешаться. Спасать меня. Как будто я сама не могу о себе позаботиться. — Трис, — Кэт взяла меня за руку. — Ты можешь о себе позаботиться. Но иногда всем нужна помощь. И Брайс помог тебе не потому, что считает тебя слабой. А потому, что ты ему небезразлична. — Он был там, когда тебе это было нужно. Это дорогого стоит, — добавила Кристина. — Я знаю, — пробормотала я. — Поэтому мне и стыдно. Я повела себя как дура. Сначала согласилась на свидание с парнем, о котором меня предупреждали, а потом весь день бегаю от единственного человека, который реально за меня волнуется. — Так перестань бегать, — пожала плечами Кэт. — Поговори с ним. Скажи спасибо. Извинись, что избегала. Он поймёт. — Ты правда так думаешь? — Уверена, — кивнула Кэт. — Брайс — не дурак. И он не злится на тебя. Просто... дай ему понять, что ты в порядке. И что ты ценишь то, что он для тебя сделал.       Я кивнула, всё ещё чувствуя тяжесть в груди, но уже не такую давящую. — Ладно. Я поговорю с ним завтра. — Вот и умница, — Кэт хлопнула меня по плечу. — А теперь пошли на урок, а то опоздаем.       Мы двинулись по коридору, и я впервые за день не сворачивала в другие проходы. Я просто шла, глядя прямо перед собой, и думала о том, что скажу Брайсу завтра.

***

      Дома было тихо. Мама и Стивен смотрели телевизор в гостиной, а я сидела в своей комнате, скрестив ноги на кровати, и смотрела на телефон. Брайс не писал мне сегодня. Наверное, заметил, что я его избегаю, и решил не навязываться. Или, может, сам обиделся. Я не знала. Но экран телефона оставался тёмным, и от этого внутри было пусто и холодно. Я думала о сегодняшнем разговоре с девочками. О том, что Кэт сказала: «Перестань бегать. Поговори с ним». О том, что Кристина сказала: «Он был там, когда тебе это было нужно. Это дорогого стоит». О том, как я сама чувствовала этот странный ком в груди каждый раз, когда он смотрел на меня. Каждый раз, когда он вставал на мою защиту. Каждый раз, когда он говорил «мы вместе».       Я думала о том, с чего всё началось. О вечеринке у Зака, где я впервые увидела его — самоуверенного, громкого, окружённого друзьями. О том, как я отчитала его и Монти за жестокие шутки. О том, как он потом признался, что это было неправильно. О суде, где мы стояли в коридоре, и он сказал: «Мы вместе». О том, как он пришёл ко мне домой, когда его выпустили. О том, как он отдал мне свою толстовку в столовой, когда я упала. О том, как он рвал список, а я аплодировала. О вчерашнем дне — его руки на лацканах куртки Клэя, его голос, полный ярости и страха за меня, его взгляд, когда он спросил: «Зачем ты с ним пошла?» Друг. Он назвал меня другом. И, может быть, это было правдой. Может быть, ничего большего там и не было. Но то, что я видела в его глазах, когда он спрашивал, зачем я пошла с Клэем... это не было похоже на простую дружескую заботу. Или мне просто хотелось так думать? Я не знала. Но я знала одно: прятаться — не выход. Стыд — это тоже молчание. А молчание разрушает всё, что только начинает строиться. Я взяла телефон. Открыла чат с Брайсом. Последнее сообщение было ещё с пятницы — он спрашивал, как прошёл урок равных коммуникаций, и я ответила что-то короткое. С тех пор — тишина.       Пальцы зависли над клавиатурой. Что написать? «Привет, извини, что избегала тебя»? «Спасибо за вчера»? Я набрала и стёрла несколько фраз. В конце концов, оставила самое простое: «Нам нужно поговорить завтра в школе. Ты не против?». И нажала «отправить».       Секунды тянулись, как минуты. Я смотрела на экран, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Прошло тридцать секунд. Минута. Две. Потом телефон завибрировал. «Да. Встретимся у шкафчиков перед первым уроком».       Я выдохнула. Ответила короткое «Ок» и отложила телефон. Внутри всё ещё дрожало, но теперь к дрожи примешивалось что-то ещё. Облегчение. И надежда. Я легла на кровать и уставилась в потолок. В голове крутились мысли — обрывки фраз, лица, события последних недель. Суд. Травля. Извинение. Команда. Список. Кинотеатр. Брайс.       Шесть уроков. Четыре недели в новой школе. А кажется — целая жизнь. Я думала о том, чему научилась за это время. О первом уроке — о том, что моё умение оказываться не в том месте и не в то время — это и суперсила, и проклятие. О втором — о том, почему важно уметь хранить тайны. О третьем — о том, что сильнее: страх или ответственность. О четвёртом — о том, можно ли победить, если проиграл самому себе. О пятом — о том, как одно неосторожное слово может расколоть общество. И о шестом. О том, что я поняла сегодня.       Любопытство. Проклятое, неистребимое любопытство. Оно заставило меня пойти с Клэем. Оно заставило меня хотеть понять, что с ним не так. Оно привело меня в кинотеатр, где всё пошло не так. Оно заставило меня краснеть, бежать, прятаться от Брайса. Но оно же заставило меня искать правду. О Монти, о Ханне, о Хлое, о себе. Оно заставляло меня задавать вопросы, когда другие молчали. Оно привело меня к Брайсу — через все эти испытания, через страх и стыд. Можно ли идти на поводу у своего любопытства, если оно ведёт к катастрофе? Я не знала ответа. Но, наверное, в том-то и дело. Иногда катастрофа — это не конец. Иногда это просто поворот. Не туда, куда ты планировала, но туда, куда нужно. Завтра я поговорю с Брайсом. И, возможно, это будет ещё один поворот.       А ещё... Я вспомнила слова Болана. «Если вам нужна помощь — не только с травлей, но и с чем-то ещё, — вы можете обратиться к школьному психологу, мистеру Портеру». Может быть, он прав. Может быть, мне действительно стоит с кем-то поговорить. Не с мамой — она воспринимает все слишком близко к сердцу и слишком эмоционально. Не с девочками — они мои подруги, но они не специалисты. С кем-то, кто умеет слушать и не осуждать. С Портером.       Я закрыла глаза. За окном шумел ветер, и где-то вдалеке слышался смех соседских детей. Обычный сентябрьский вечер. Обычная девочка в обычной комнате, которая только что решила сделать ещё один шаг навстречу тому, чего боялась больше всего. Себе самой.