13 уроков Трис Арчер | Сезон 1: десятый класс

      30 сентября 2014 года, вторник       Я почти не спала этой ночью. Ворочалась с боку на бок, прокручивая в голове вчерашний разговор с девочками. «Ты ему нравишься. Серьёзно нравишься». «Просто подойди и поговори с ним». «Ты весь день сворачиваешь в другие коридоры, как только его видишь». Они были правы. Я избегала Брайса, потому что мне было стыдно за дурацкое свидание с Клэем. Стыдно за то, что Брайсу пришлось вмешиваться. Стыдно за то, что он видел меня в такой унизительной ситуации. И ещё более стыдно за то, что я заметила ревность в его голосе — и ничего не ответила, просто сбежала. Сегодня я должна была всё исправить.       Я пришла в школу раньше обычного. Коридоры были ещё полупустыми, только редкие ученики сновали туда-сюда, торопясь на нулевой урок или в библиотеку. Я подошла к своему шкафчику, набрала код и сделала вид, что копаюсь в учебниках. На самом деле я просто ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели, и я то и дело вытирала их о джинсы. Что я ему скажу? «Привет, извини, что вела себя как идиотка?» «Спасибо, что спас меня от Клэя, и прости, что потом весь день бегала от тебя?» «Мне было стыдно, потому что я... потому что ты...» — Привет, — уверенно сказал знакомый голос где-то над левым ухом.       Я вздрогнула и резко обернулась. Брайс стоял в двух шагах от меня, засунув руки в карманы толстовки. Он выглядел... обычно. Не злым, не раздражённым. Просто уставшим — под глазами залегли тени, будто он тоже не спал эту ночь. — Привет, — выдохнула я и тут же поняла, что не знаю, куда деть руки. Я сцепила их в замок перед собой, потом опустила, потом снова сцепила. Брайс заметил это и чуть заметно усмехнулся. — Ты хотела поговорить, — сказал он. Не спросил, а констатировал. — Да. — Я сглотнула. — Слушай, я... хотела извиниться.       Он приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто ждал. — За вчера, — продолжила я, чувствуя, как слова путаются в какой-то невнятный ком. — За то, что избегала тебя весь день — это было глупо. Мне было стыдно за воскресенье, за тот поход в кино с Клэем. За то, что ты видел меня в такой... дурацкой ситуации. Я просто не знала, как посмотреть тебе в глаза после всего этого.       Я замолчала, переводя дыхание. Брайс слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось что-то тёплое. — Трис, — сказал он наконец. — Тебе не за что извиняться. — Но я... — Ты попала в странную ситуацию с парнем, от которого никто не ожидал нормального поведения, — перебил он мягко, но уверенно. — Он повёл себя как придурок. Ты испугалась. Это нормально. И то, что я оказался рядом, — это случайность. Ты не обязана передо мной оправдываться.       Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно отпускает. Этот тугой узел, который я затягивала весь вчерашний день, начинал ослабевать. — Я не хотела, чтобы ты думал, что я... — я запнулась, не зная, как закончить фразу. — Что ты что?       «Что ты мне небезразличен. Что твоё мнение важно для меня. Что я боюсь тебя потерять», — крутилось у меня в голове, но я не решалась в этом признаться прямо, и поэтому сказала нечто противоположное. — Что я не ценю то, что ты для меня сделал, — озвучила я вслух. — Ты снова заступился за меня. Как и в столовой, когда я упала. Как в суде. Как всегда. А я вместо благодарности бегала от тебя весь день. Это было нечестно.       Брайс сделал шаг ко мне. Не близко — ровно настолько, чтобы я чувствовала его присутствие, но не вторжение. — Трис, — сказал он, и его голос стал чуть тише. — Ты мой друг. Я всегда буду рядом, когда тебе понадоблюсь. И я не жду благодарности. Просто... в следующий раз, когда захочешь удовлетворить своё любопытство, предупреди меня, ладно? Чтобы я знал, куда бежать.       Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри. Я попыталась улыбнуться в ответ. — Договорились. — Вот и отлично.       Брайс помолчал секунду, глядя на меня, будто хотел сказать что-то ещё. Но вместо этого просто кивнул. — Увидимся на большой перемене? — Да. Увидимся.       Он развернулся и пошёл по коридору. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, а дыхание выравнивается. Первый шаг был сделан. Я перестала бегать.

«Ты мой друг. Я всегда буду рядом».

      Друг. Это слово снова кольнуло меня где-то под рёбрами. Но теперь я не была уверена, что меня это расстраивает. Может быть, «друг» — это не предел. Может быть, «друг» — это начало. Может быть, «друг» — это тот, кто сначала ловит тебя, когда ты падаешь, а потом...       Я одёрнула себя. Хватит. Я пришла сюда, чтобы извиниться и перестать избегать его. Я это сделала. Остальное — потом. Когда-нибудь.       Я захлопнула шкафчик и уже собиралась идти на первый урок, когда вспомнила слова Болана, сказанные почти две недели назад: «Если вам нужна помощь — не только с травлей, но и с чем-то ещё, — вы можете обратиться к школьному психологу, мистеру Портеру». И своё собственное обещание, данное вчера вечером: «Я схожу к нему. Я попробую».       Брайс сказал: «Ты мой друг. Я всегда буду рядом». Это было... хорошо. Правильно. Но я знала, что друзья не могут заменить специалиста. Они не могут понять, почему я делаю то, что делаю. Почему, когда мне плохо, моя рука сама тянется к ножницам. Я поправила лямку рюкзака и направилась прямо по коридору в кабинет истории. Я решила, что пойду к Портеру на большой перемене, а пока меня ждут мировая история, литература, и естествознание.

***

      Разговор с Брайсом оставил после себя странное послевкусие. С одной стороны, я чувствовала облегчение — мы больше не избегали друг друга, я извинилась, он не злился. С другой — его слова «Ты мой друг. Я всегда буду рядом» продолжали звенеть у меня в голове, и я всё ещё не знала, радоваться им или огорчаться. Но сейчас я думала не об этом.       Когда прозвенел звонок с третьего урока и коридоры наполнились гулом голосов, я не пошла в столовую. Вместо этого я свернула в административное крыло и остановилась перед дверью с табличкой: «Kevin Porter, School Counselor».              Школьный психолог. Тот самый, которого Болан упомянул ещё в ту самую пятницу, когда я приходила к нему жаловаться на травлю. Тогда я просто кивнула и пообещала подумать. И вот — думала. Двенадцать дней, почти две недели. Хватит, пора действовать.       Я подняла руку, чтобы постучать, и замерла. А что я ему скажу? «Здравствуйте, мистер Портер, я режу себя ножницами, когда мне плохо»? «У меня на левой руке семь шрамов, и я не знаю, как остановиться»? «Моя мама кричит на меня по-польски и хлещет полотенцем, а потом обнимает и просит прощения, и я не знаю, какая из этих двух мам настоящая»? Это звучало как бред. Как жалоба. Как слабость.       Но я вспомнила вчерашний вечер. Свой собственный голос в голове: «Я схожу к нему. Я попробую». И постучала. — Войдите, — голос был спокойным, нейтральным. Я повернула ручку и вошла.       Кабинет Портера оказался меньше, чем я ожидала. Никакого массивного стола, как у Болана, и никаких флагов на стенах. Вместо этого — два мягких кресла, небольшой диван у окна, книжный шкаф и пара растений в горшках. На стене висела картина — что-то абстрактное, в спокойных сине-зелёных тонах. Пахло чаем и чем-то ещё — может, лавандой.       Сам Портер сидел в одном из кресел, а не за столом. Это сразу бросалось в глаза: он не прятался за баррикадой из бумаг и статуса. Он был... доступен. Портер был примерно таким, каким я его запомнила по школьным собраниям. Лет тридцать пять — сорок, афроамериканец, с коротко стриженными тёмными волосами и аккуратной бородкой. Одет не в строгий костюм, как Болан, а в рубашку с закатанными рукавами и обычные брюки. У него было спокойное, располагающее лицо и внимательные тёмные глаза, которые смотрели на меня без осуждения — только с профессиональным интересом и чем-то ещё, похожим на искреннее участие. — Мисс Арчер, — сказал он, и в его голосе не было ни удивления, ни настороженности. Только спокойное приветствие. — Проходите, садитесь.       Я села во второе кресло — мягкое, глубокое, и почувствовала, как проваливаюсь в него. Это было неудобно и одновременно странно комфортно. Будто кресло говорило: «Расслабься, здесь можно». — Чем я могу помочь? — спросил он.       Я открыла рот и поняла, что не знаю, с чего начать. Все те слова, которые я репетировала в голове, идя по коридору, вдруг исчезли. Осталась только тишина и ощущение, что я пришла сюда зря. Портер ждал. Он не торопил, не заполнял паузу дежурными фразами. Просто сидел и смотрел на меня — не сверлящим взглядом, а спокойным, внимательным. Таким, который говорит: «Я здесь. У тебя есть время». — Я не знаю, с чего начать, — призналась я наконец. Мой голос прозвучал тихо и как-то... сдавленно. — Это нормально, — кивнул он. — Многие не знают. Начните с чего угодно. С того, что привело вас сюда сегодня.       Я сглотнула. С того, что привело меня сюда сегодня. Хорошо. — Мистер Болан, — сказала я. — В пятницу девятнадцатого сентября, когда я приходила к нему из-за травли, он сказал, что если мне нужна помощь — не только с травлей, но и... с чем-то ещё, — я могу обратиться к вам. И я... я подумала, что, наверное, мне это нужно.       Портер кивнул, не перебивая. — С чем-то ещё, — повторил он мягко. — Вы можете рассказать, о чём идёт речь? Или, если вам трудно говорить об этом прямо сейчас, мы можем начать с чего-то другого. — Нет, — я покачала головой. — Я... я хочу рассказать. Просто не знаю как. — Тогда, может быть, вы покажете?       Я замерла. Он что, знает? Или догадывается? Или это просто стандартный вопрос, который он задаёт всем? — Что показать? — спросила я, хотя уже понимала ответ.       Портер посмотрел на меня всё тем же спокойным взглядом. — Трис, — сказал он, и то, что он назвал меня по имени, почему-то подействовало сильнее любых слов, — я работаю в этой школе много лет. Я видел десятки подростков, которые приходили ко мне с разными проблемами. И я знаю, что иногда словами сказать труднее, чем показать. Если на вашем теле есть что-то, о чём вы хотите рассказать, — вы можете показать мне. Здесь безопасно. Вас никто не осудит.       В горле встал ком. Я почувствовала, как защипало в глазах, и быстро заморгала, чтобы не дать слезам пролиться. Медленно, очень медленно, я закатала левый рукав толстовки. Семь линий. Все семь уже зажили — ни крови, ни корочек, только тонкие розовые полоски, которые со временем должны были побелеть и стать почти незаметными. Но пока они были видны. Очень видны. Три из них — с восемнадцатого сентября — были чуть ярче остальных, но и они уже не выглядели свежими. Просто... более поздними. Я смотрела на них, и мне казалось, что они горят. Что они кричат. Что они выдают меня с головой.       Портер опустил взгляд на моё предплечье. Его лицо не изменилось. Ни ужаса, ни отвращения, ни жалости. Только внимание. Профессиональное, спокойное внимание. — Когда это началось? — спросил он. — Четвёртого сентября, — ответила я.       Голос дрожал, но я заставила себя продолжать. — После того, как я услышала кое-что... страшное. Я не знала, что с этим делать. И я... я просто взяла ножницы. И провела линию. И мне стало легче. На какое-то время.       Он кивнул. — И с тех пор вы делали это ещё несколько раз? — Да. — Я перечислила: — Пятого сентября. Девятого. Пятнадцатого. И... и восемнадцатого. Три последних — в один день. Мне было очень плохо в тот день. — Восемнадцатое сентября, — повторил он. — Это был день, когда вы упали в столовой?       Я вздрогнула. Он знал. Конечно, он знал — вся школа обсуждала ту историю с подножкой. Но то, что он связал это с моими порезами, означало, что он действительно слушает. Действительно понимает. — Да, — прошептала я. — В тот день.       Портер откинулся на спинку кресла, но его взгляд оставался на мне. — Трис, — сказал он. — То, что вы делаете, называется селфхарм — намеренное причинение себе вреда. Это не редкость среди подростков, и это не делает вас «плохой» или «сломанной». Это способ справиться с болью, когда другие способы недоступны или не работают. Вы пришли сюда, и это уже огромный шаг. Вы понимаете это?       Я кивнула, хотя внутри всё дрожало. Никто никогда не говорил мне об этом так. Мама — она просто испугалась и расплакалась. Стивен — он молчал, потому что не знал, что сказать. А Портер говорил об этом как о факте. Как о проблеме, которую можно решить. Не как о приговоре. — Я хочу, чтобы вы знали, — продолжил он, — что школьный психолог может помочь с разговорной терапией, с поддержкой, с планом действий в кризисные моменты. Но в вашем случае, учитывая, что эпизоды повторяются на протяжении нескольких недель, я рекомендую вам обратиться к более узкому специалисту. К психиатру или психотерапевту, который работает с подростками и имеет опыт в лечении селфхарма.       Психиатр. Это слово прозвучало как приговор. Как клеймо. «Трис Арчер — психованная». — Но я не... — начала я и запнулась. — Вы не «сумасшедшая», — закончил за меня Портер. — Я знаю. Психиатр — это не обязательно врач для сумасшедших. Это врач, который помогает людям с депрессией, тревожностью, паническими атаками, посттравматическим стрессовым расстройством, селфхармом. Это такой же специалист, как кардиолог или окулист, только он лечит не сердце и не глаза, а эмоции и мысли. И обращение к нему — это не слабость. Это ответственность.       Я молчала, переваривая его слова. Ответственность. То самое слово, которое я уже слышала от себя самой — в суде, когда давала показания. Тогда я выбрала ответственность вместо страха. Может быть, сейчас тоже нужно выбрать её? — Я дам вам контакты нескольких специалистов, — сказал Портер. — Вы можете обсудить это с родителями и решить, к кому обратиться. Но я настоятельно рекомендую сделать это как можно скорее. То, что вы делаете с собой, — это нездоровая стратегия, и она не станет лучше сама по себе. Ей нужна помощь.       Он достал из ящика стола визитницу и вытащил несколько карточек. Протянул мне. Я взяла их — бумага была плотной, прохладной на ощупь. — Доктор Эллис, — прочитала я вслух. — Психотерапевт. Подростки и взрослые. — Да, — кивнул Портер. — Она принимает недалеко от школы. У неё хороший опыт работы с подростками. И она умеет слушать.       Я спрятала визитки в карман толстовки — туда же, где лежали записки от девочек и от Брайса. — Спасибо, — сказала я. — Я... я поговорю с родителями. — Это правильно, — Портер мягко улыбнулся. — И ещё кое-что, Трис. Если вам когда-нибудь станет очень плохо — настолько, что вы почувствуете желание навредить себе, — вы можете прийти ко мне в любое время. Даже если у меня занято. Даже если вы не записаны. Просто постучите. Договорились? Я кивнула. — Договорились.       Я встала с кресла и направилась к двери. На пороге обернулась. — Мистер Портер? — Да? — Вы... вы не расскажете никому? О том, что я показала?       Он посмотрел на меня серьёзно. — Всё, о чём мы говорим в этом кабинете, остаётся между нами. Есть только одно исключение: если я буду считать, что вашей жизни угрожает опасность — тогда я обязан сообщить родителям или соответствующим службам. Но я всегда предупрежу вас об этом заранее. Это честно? — Честно, — сказала я. И вышла в коридор. В кармане лежали визитки. На левом предплечье, под рукавом толстовки, всё ещё горели семь линий. Но теперь они не казались мне приговором. Они казались мне... проблемой, у которой есть решение. Как уравнение по математике. Сложное, запутанное, но решаемое. Я пошла в столовую, где меня ждали Кэт и Кристина.

      1–2 октября 2014 года, среда и четверг       Два дня после разговора с Портером прошли в каком-то странном, затихшем режиме. Я всё ещё прокручивала в голове его слова — «психиатр», «психотерапевт», «это не слабость, это ответственность» — но никак не могла заставить себя достать визитки из кармана и показать их родителям. Они лежали там же, где и записки от девочек и Брайса, и с каждым днём, кажется, становились тяжелее.       В среду за ужином мама спросила, всё ли у меня в порядке. Я сказала «да» и быстро перевела разговор на что-то другое — кажется, на школьный проект по истории. Стивен, как всегда, молчал, но я заметила, как он посмотрел на меня — внимательно, чуть дольше обычного. Будто ждал, что я скажу что-то ещё, но я не сказала. В школе ничего особенного в этот день не случилось. Хлоя мелькнула в коридоре после второго урока — она шла со своей свитой, и, когда наши взгляды встретились, её лицо окаменело. Она ничего не сказала, просто прошла мимо, но я кожей почувствовала этот ледяной холод. Война не закончилась. Она просто взяла паузу.

***

      В четверг на большой перемене я сидела с Кэт и Кристиной за нашим обычным столиком. Кэт выглядела необычно взволнованной — она то и дело поглядывала на часы и что-то прикидывала в уме. — Ты чего? — спросила я, хотя догадывалась. — Да всё думаю про нашу тренировку сегодня, — сказала она. — И про олимпиаду в понедельник. Областной тур — это тебе не школьный. Надо быть в форме. — Успеешь и потренироваться, и подготовиться, — заметила Кристина. — Мы же с тобой всё уже прорешали. — Всё не всё, а повторить не помешает, — Кэт вздохнула и повернулась ко мне: — Трис, ты же присмотришь за командой в понедельник? Мы вернёмся во вторник, но одну тренировку пропустим. — Конечно, — кивнула я. — Луиза поможет, если что. И Шерри. — Вот и отлично, — Кэт улыбнулась. — А то я уже чувствую себя предателем — бросаю команду ради каких-то уравнений. — Уравнения — это важно, — сказала Кристина. — И бейсбол тоже. Всему своё время.       Я слушала их и чувствовала лёгкий укол... чего? Восхищения, наверное. Они успевали всё — и бейсбол, и математику, и дружбу. А я едва справлялась с тем, чтобы не навредить себе.       Через пару минут к нашему столику подошёл Брайс — с подносом в одной руке и какой-то бумажкой в другой. — Привет, девчонки. — Он кивнул Кэт и Кристине и без лишних церемоний сел рядом со мной. — Трис, я узнал у нашего тренера — у него в подсобке завалялись старые биты и мячи. Не новые, конечно, но на первое время сгодятся. Могу сегодня принести на тренировку. — Правда? — я оживилась. — Это было бы здорово. А то мы пока только с тем, что у Луизы и Шерри. — Как вообще тренировки идут? — спросил он. — Я хотел заглянуть на прошлой неделе, но у нас своя была. — Нормально, — я пожала плечами, но внутри разлилось тепло от того, что он спрашивает. — Первая была так себе, если честно. Девчонки только знакомились, осваивались. А вот вторая уже лучше — во вторник Луиза показала пару упражнений для подачи. Она всё-таки играла в Огайо, знает, что делать. — Луиза — это та молчаливая? — уточнил он. — Ага. Которая всегда с Дженни ходит. Она на самом деле очень крутая, когда до бейсбола доходит. Просто не любит болтать.       Брайс усмехнулся. — Ну, у вас в команде есть кому болтать. Кэт за всех отдувается. — Эй! — Кэт шутливо стукнула его по плечу. — Я не болтаю, я делюсь информацией! — Конечно, — он подмигнул ей и снова повернулся ко мне. — В общем, если нужна помощь с тренировками — я могу иногда заглядывать. Чисто как консультант. Ну, или как груша для битья. — Я подумаю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Но внутри что-то трепетало. Он хочет помогать. Он хочет быть рядом. — Кстати, — Кэт вдруг оживилась, — завтра же урок равных коммуникаций! Интересно, что на этот раз будет. На прошлом-то мы мало что успели — помнишь, Трис, ты вся в своих мыслях витала, а потом оказалось, что у тебя там целая драма с Клэем назревала, а мы и не знали.       Я кивнула, чувствуя лёгкий укол стыда. Да, на прошлом уроке я была сама не своя. Все мысли были заняты предстоящим воскресеньем и тем, что Клэй сказал мне в библиотеке. А девочкам я тогда ещё не рассказала — боялась, что они будут меня отговаривать. И, как оказалось, зря боялась. Они бы отговорили — и были бы правы. — Теперь-то я знаю, что от вас ничего нельзя скрывать, — усмехнулась я. — Всё равно узнаете. — Вот именно, — Кэт назидательно подняла палец. — Так что завтра никаких секретов. Проверим мешочки — и сразу докладываешь нам, что там. — Договорились, — кивнула я.       Брайс допил свою колу и поднялся. — Ладно, мне пора на литературу. Трис, увидимся завтра. — Увидимся.       Он ушёл, а я смотрела ему вслед, чувствуя, как Кэт и Кристина сверлят меня взглядами. — «Я подумаю», — передразнила Кэт. — Трис, он же сам напросился помогать! Это же... — Это просто помощь с тренировками, — перебила я. — Ага, конечно, — Кристина закатила глаза. — Парень, который на год старше, капитан бейсбольной команды, приходит помогать женской команде просто так. Из чистого альтруизма. — У вас просто грязные мысли, — буркнула я, но щёки предательски покраснели. Девочки рассмеялись, и я не выдержала — улыбнулась тоже. Но внутри меня что-то дрожало. Завтра. Завтра я снова загляну в свой мешочек.              3 октября 2014 года, пятница              Сегодняшней темой урока «Равных коммуникаций» была эмпатия. Когда мы с Кэт и Кристиной вошли в класс, миссис Брэдли уже как всегда подготовилась. На маркерной доске крупными буквами было написано: «Эмпатия: как научиться слушать и слышать друг друга?»              Тема была... своевременной. После всего, что случилось за последние недели — после моей дурацкой фразы про «украшение», после войны с чирлидершами, после разговора с мамой и Стивеном, — я только начинала понимать, как много зависит от того, слышишь ли ты другого человека. И как легко всё разрушить, когда не слышишь. — Сегодня мы поговорим об эмпатии, — начала миссис Брэдли, когда все расселись. — О том, что это не просто «умение пожалеть». Это способность поставить себя на место другого, даже если он тебе неприятен. Даже если ты с ним не согласен. Даже если он сделал тебе больно.       Она обвела класс взглядом, и он на секунду задержался на мне. После всей этой истории с буллингом, после моего публичного извинения, миссис Брэдли смотрела на меня иначе — не с жалостью, а с каким-то спокойным уважением. — Как научиться эмпатии? — она повернулась к доске и написала: «Слушать. Смотреть. Молчать». — Звучит нелогично, правда? — прокомментировала миссис Бредли. —Чтобы проявить эмпатию, нужно сначала научиться молчать. Потому что, когда вы молчите, у вас появляется возможность услышать другого.       Я вспомнила Стивена — как он сидел рядом со мной в тот вечер и молчал. И это молчание помогло мне больше любых слов. — А теперь, — миссис Брэдли взяла стопку карточек, — разобьёмся на пары. Каждой паре я раздам описание ситуации. Один из вас будет рассказывать, что он чувствует на месте этого человека, а второй — слушать. Просто слушать. Не перебивать, не советовать, не оценивать. Только слушать и пытаться понять.       Я вытащила карточку. «Твоя подруга перестала с тобой разговаривать, и ты не знаешь почему. Что ты чувствуешь?» Шерри, которая оказалась со мной в паре, прочитала мою карточку и негромко сказала: — Я тебя понимаю. Меня Хлоя теперь тоже игнорирует. Полностью.       Я посмотрела на неё. После той сцены в столовой Шерри перестала быть чирлидершей и присоединилась к нам. Хлоя объявила её предательницей и вычеркнула из своей жизни. Полностью. Даже не смотрела в её сторону. — И что ты чувствуешь? — спросила я. — Пустоту, — Шерри пожала плечами. — Мы дружили с начальной школы, она называла меня лучшей подругой. И вот — ничего. Как будто меня нет.       Я кивнула. Я знала это чувство. Когда мама кричала на меня, когда Стивен ещё не знал о порезах, когда я сидела одна в своей комнате и смотрела на семь тонких линий — я чувствовала то же самое. — Но знаешь, — Шерри подняла на меня глаза, — пустота — это не навсегда. Иногда на месте старого вырастает что-то новое.       Я улыбнулась. Шерри оказалась мудрее, чем я думала.       Мы ещё немного поговорили, а потом миссис Брэдли попросила несколько пар поделиться своими выводами. Зак, который работал с Кортни, неожиданно сказал: — Я понял, что слушать — это тяжело. Потому что хочется сразу что-то сказать, помочь, решить проблему. Но иногда человеку нужно просто, чтобы его выслушали.       Миссис Брэдли кивнула, и её лицо осветилось той самой мягкой улыбкой, за которую её любили. — Именно так, Зак. Эмпатия — это не решение чужих проблем. Это готовность побыть рядом. Я записала это в тетрадь. «Готовность побыть рядом». Как Стивен. Как Кэт и Кристина. Как Брайс. — А теперь, — объявила миссис Брэдли, когда обсуждение закончилось, — давайте проверим наши мешочки. Вы знаете правила.       Ну вот. Момент, которого я ждала. Я подошла к стене, где висели мешочки, и потянулась к своему. Он заметно оттопыривался — стопка сложенных бумажек внутри была куда толще, чем в прошлый раз. Штук десять, не меньше.       Я вернулась за парту и начала разбирать. Первая записка — от Кэт. Её круглый, жизнерадостный почерк я узнала сразу:

«Всё будет хорошо. Мы рядом. P.S. Ты круто отбиваешь! Как прошла тренировка во вторник?»

Я улыбнулась и сунула записку в передний карман рюкзака.       Вторая — от Кристины, аккуратные, ровные буквы:

«Ты отлично держишься. Помни, что мы с тобой».

Тоже в передний карман.       Третья была от Шерри, я узнала её по завитушкам на буквах:

«Трис, спасибо, что взяла меня в команду. Тренировка во вторник была супер. Я так рада, что мы играем вместе!!!»

      Четвёртая — от Мэган, короткая:

«Ты классный капитан. Ждём следующей тренировки!»

      И пятая, от Эмили, с неизменной энергией:

«Трис, ты лучшая! Когда следующая игра? Я готова бегать быстрее ветра!!!»

      Я улыбалась, перебирая их. Команда. Моя команда. Они писали мне не из вежливости — они правда были рады. От этого внутри разливалось тепло.       Шестая записка остановила мою улыбку. Почерк Хлои — аккуратные, округлые буквы, слегка наклонённые вправо. Я узнала его сразу.

«Ты думаешь, что победила? Думаешь, всё закончилось? Это только начало. Ты ещё пожалеешь, что связалась со мной, сучка».

      Я сглотнула и быстро сложила записку. Не рвать, не выбрасывать. Сохранить. Как доказательство.       Седьмая записка была написана печатными буквами — коряво, явно изменённым почерком, с нарисованным внизу членом и подписью: «Соси писю и причмокивай». Я почувствовала, как к лицу приливает кровь — не от стыда, а от отвращения. Люк и Маркус. Больше некому. Я скомкала бумажку в кулаке и с силой разорвала пополам, потом ещё раз, пока она не превратилась в груду мелких обрывков. Выбросила в урну под партой. Даже хранить такое не хотелось. Осталось ещё четыре.       Восьмая записка — незнакомый, слегка неровный почерк.

«Трис, ты самая красивая девушка в школе. Я давно хотел тебе это сказать. Просто знай».

      Подписи не было, но я заметила в углу маленькую букву «Т». Тайлер Даун. Я вспомнила, как он иногда смотрел на меня в коридоре — быстро, украдкой, сразу отводя взгляд. Это было... неожиданно и немного трогательно. Я аккуратно сложила записку и убрала в передний карман рюкзака — не выбрасывать же.       Девятая — уверенный, размашистый почерк.

«Ты крутая. И очень красивая. Может, сходим куда-нибудь? Не в кино, а куда-то, где нет придурков. Я знаю одно место».

Внизу стояла буква «А». Алекс. Алекс Стенделл, который всего неделю назад составлял тот дурацкий список. Тот самый, кто написал про меня «лучшие сиськи», а про Сару — «страхолюдина». Я смотрела на его записку и чувствовала, как внутри поднимается волна брезгливости. Серьёзно? После всего? Он думает, что может вот так просто позвать меня на свидание? Я разорвала записку пополам и выбросила. Осталось две.       Десятая. Почерк, который я уже начала узнавать. Чуть неровный, с сильным нажимом, без завитушек и украшений:

«Трис, я не мастер писать записки. Но я хочу, чтобы ты знала: ты делаешь этот мир лучше. И я рад, что ты появилась в моей жизни. Может, когда-нибудь я скажу тебе это лично. Б».

      Брайс. Он написал это. Брайс Уокер, который никогда не отличался красноречием, написал мне такое. «Ты делаешь этот мир лучше». «Я рад, что ты появилась в моей жизни». «Может, когда-нибудь я скажу тебе это лично». Это не было мотивационной запиской. Это было... признание. Завуалированное, осторожное, написанное человеком, который явно не привык выражать свои чувства. Но от этого ещё более искреннее. Я перечитала записку трижды, прежде чем аккуратно сложить её и убрать во внутренний, самый надёжный кармашек рюкзака — туда, где уже лежали визитки от Портера и где теперь будет храниться самое ценное.       Я снова заглянула в мешочек, чтобы проверить, не затерялось ли там ещë какое-нибудь послание. И верно — на дне мешочка одиноко лежала последняя записка, одиннадцатая, которую я не заметила сразу. Почерк был незнакомым, но красивым — ровные, чёткие буквы, написанные явно старательно:

«Трис, ты удивительная. Я знаю, что у тебя сейчас непростое время, и я восхищаюсь тем, как ты держишься. Если захочешь отвлечься, я всегда свободен для разговора. Или для прогулки. Или для чего угодно. Ты заслуживаешь, чтобы рядом был кто-то, кто ценит тебя по-настоящему».

Внизу — размашистая буква «З». Зак Демпси.       Я перечитала записку дважды. Зак. Тот самый Зак, на чью вечеринку я пришла в свой первый день. Тот самый Зак, который всегда был где-то рядом, но никогда не привлекал к себе внимания так, как Брайс. «Ты заслуживаешь, чтобы рядом был кто-то, кто ценит тебя по-настоящему». Это звучало почти как... намёк. Как признание. Как приглашение. Я сложила записку Зака и аккуратно убрала еë в передний карман рюкзака — ко всем остальным, за исключением тех, что выбросила, и записки от Брайса, что лежала рядом с самым ценным.       Кэт, сидевшая через ряд, поймала мой взгляд и подняла бровь: «Ну что там?» Я показала ей два пальца — мол, потом расскажу, — и она понимающе кивнула.       Но внутри меня всё гудело. Одиннадцать записок. Три из них — от парней, которые явно видели во мне не просто подругу. Одна — от врага, которая обещала мне новые неприятности. Одна — мерзкая, которую я даже не хотела вспоминать. И одна — от Брайса. «Ты делаешь этот мир лучше. Я рад, что ты появилась в моей жизни». Я не знала, что делать со всем этим. Но одно я знала точно: сегодня вечером я напишу ему ответ.

***

             Вечером, сидя за столом в своей комнате, я достала чистый листок бумаги и ручку. Записка от Брайса лежала передо мной, и я в десятый раз перечитала эти три строчки. «Ты делаешь этот мир лучше. Я рад, что ты появилась в моей жизни. Может, когда-нибудь я скажу тебе это лично». Я должна была ответить. Не могла не ответить. Но что написать? «Я тоже рада, что ты появился в моей жизни» — звучало как-то... пресно. «Ты мне нравишься» — слишком прямо, слишком страшно. «Спасибо за всё, что ты для меня сделал» — это уже было, я говорила ему это во вторник утром.       Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Перед глазами встали картинки из последних недель. Брайс, который отдал мне свою толстовку в столовой, когда я упала. Брайс, который стоял рядом в коридоре суда и говорил: «Мы вместе». Брайс, который рвал список в столовой, а я аплодировала ему первой. Брайс, который выхватил Клэя из-за меня в кинотеатре. Брайс, который во вторник утром сказал: «Ты мой друг. Я всегда буду рядом». Друг. Он называл меня другом. Но его записка... она была больше, чем дружеская. Она была тёплой. Личной. Такой, какую не пишут просто друзьям. Я открыла глаза и взяла ручку.

«Брайс. Я не мастер отвечать на такие записки. Но я хочу, чтобы ты знал: ты тоже делаешь этот мир лучше. Спасибо, что ты рядом — в самые трудные моменты, когда я падаю, когда мне страшно, когда я не знаю, что делать. Без тебя я бы не справилась.

Ты говоришь, что я смелая. Но знаешь, кто на самом деле смелый? Тот, кто не боится быть рядом с тем, у кого всё сложно. Тот, кто не отворачивается. Тот, кто молча сидит рядом, когда слова не нужны.

Спасибо тебе за это.

И да — может, когда-нибудь ты скажешь мне это лично. А пока я скажу тебе так: ты важен для меня. Очень.

Трис.

P.S. Я рада, что мы друзья. Правда. Но иногда мне кажется, что это слово не совсем точное. Не знаю. Просто... подумай об этом».

      Я перечитала написанное и замерла на последнем абзаце. «Не совсем точное». «Подумай об этом». Слишком прямо. Слишком рискованно. Если он не чувствует того же, что и я, эти слова могут всё испортить. Разрушить то, что мы строили с того самого дня в коридоре суда. Нет. Рано. Ещё рано.       Я вычеркнула последние три строчки — жирно, до дыр в бумаге, — и переписала записку заново. Теперь она заканчивалась так:

«Спасибо тебе за это.

И да — может, когда-нибудь ты скажешь мне это лично. А пока я скажу тебе так: ты важен для меня. Очень.

Трис».

Никаких намёков. Никаких рисков. Просто правда — та, которую я могла себе позволить. Та, которая не разрушит нашу дружбу, но, может быть, сделает её немного глубже.       Я сложила записку, запечатала её в конвертик и убрала в рюкзак. В понедельник я опущу её в мешочек Брайса. И будь что будет. Готово.

      4 октября 2014 года, суббота       Я откладывала этот разговор несколько дней. Визитки от Портера лежали в кармашке рюкзака, и каждый раз, когда я залезала туда за учебником, натыкалась на них пальцами. Плотная бумага. Холодная на ощупь. Напоминание.       В субботу утром я проснулась раньше обычного. Солнце только начинало пробиваться сквозь занавески, а в доме было тихо — только с кухни доносился запах кофе. Мама и Стивен уже встали. Я полежала ещё минут пять, собираясь с духом. Потом надела толстовку — ту самую, с длинными рукавами, — и спустилась вниз.       Мама стояла у плиты и переворачивала блинчики. Стивен сидел за столом с чашкой кофе и читал что-то в телефоне. Обычное субботнее утро. Обычная семья. И я сейчас всё испорчу. — Доброе утро, — сказала мама, не оборачиваясь. — Садись, блинчики почти готовы. Я села за стол. Стивен поднял глаза и, кажется, что-то заметил в моём лице. — Трис? — он отложил телефон. — Всё в порядке? Я сглотнула. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Мама повернулась от плиты. Блинчик в её руке замер на полпути к тарелке. Она посмотрела на меня — и я видела, как её лицо меняется. Тревога. Ожидание. Страх. Она всегда боялась таких разговоров. Всегда думала, что случилось что-то плохое. — Что случилось? — спросила она, и голос прозвучал резче, чем обычно. — Ничего страшного, — быстро сказала я. — Правда. Просто... я ходила к школьному психологу.       Пауза. Мама медленно положила блинчик на тарелку и выключила плиту. Стивен смотрел на меня внимательно, не перебивая. — К мистеру Портеру? — уточнила мама. Её голос стал осторожным. — Зачем?       Я достала из кармана толстовки визитки и положила на стол. — Он сказал, что мне нужна помощь. Не просто разговоры с ним. Более серьёзная.       Мама взяла одну из визиток и прочитала вслух: — «Доктор Эллис. Психотерапевт. Подростки и взрослые». — Она подняла глаза на меня. — Трис, что происходит?       Я глубоко вздохнула. Вот он. Момент, которого я боялась. — То, что я делаю с собой, — сказала я, и голос дрогнул, — это называется селфхарм. Так сказал мистер Портер. Он сказал, что это не редкость, что это лечится, но... мне нужен специалист. Психотерапевт или психиатр.       Мама опустилась на стул. Её лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Я видела, как она борется с собой — хочет закричать, как в тот вечер, но сдерживается. Впервые сдерживается. — Я не хотела вас пугать, — продолжила я, глядя то на неё, то на Стивена. — Но мистер Портер сказал, что если я не обращусь за помощью сейчас, будет хуже. И я... я ему верю.       Стивен взял вторую визитку и внимательно посмотрел на неё. — Доктор Эллис, — прочитал он. — Адрес недалеко от школы. — Он поднял глаза на меня. — Ты уже решила, что хочешь к ней? — Портер рекомендовал, — кивнула я. — Сказал, что у неё хороший опыт работы с подростками.       Мама молчала. Она смотрела на визитку в своей руке так, будто та могла укусить. Я понимала, что она чувствует. Ей было страшно. Страшно признать, что её дочери нужен психиатр. Страшно, что она не заметила этого сама. Страшно, что её привычный мир, в котором «всё нормально», рушится. — Я позвоню ей, — сказала она наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — В понедельник. Договорюсь о приёме.       Я выдохнула. Я даже не заметила, что всё это время не дышала. — Спасибо, — прошептала я.              Мама поднялась со стула и подошла ко мне. Она не стала кричать. Не стала обвинять. Просто обняла меня — крепко, почти до боли, — и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Я не хочу, чтобы ты страдала, — прошептала она мне в волосы. — Пожалуйста, дай нам помочь тебе. Я обняла её в ответ. — Я дам, — сказала я. — Обещаю.       Стивен подошёл и положил руку мне на плечо. Он ничего не сказал — но этого и не требовалось. Мы стояли втроём на кухне, и впервые за долгое время это молчание не было тяжёлым. Оно было... поддерживающим. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, поможет ли доктор Эллис. Но я знала одно: я больше не справляюсь в одиночку. И, кажется, это нормально.

      7 октября 2014 года, вторник. Кабинет доктора Эллис       Мама договорилась о приёме на вторник, после уроков. Она хотела пойти со мной, но я сказала, что справлюсь сама. Мне нужно было пройти через это одной. Не потому, что я не доверяла маме, а потому, что это был мой шаг. Мой выбор. Моя ответственность.       Кабинет доктора Эллис находился в небольшом медицинском центре в десяти минутах ходьбы от школы — недалеко, но достаточно, чтобы чувствовать себя в другом мире. Никаких школьных коридоров, никаких любопытных взглядов. Обычная дверь с табличкой «Emily Ellis, MD. Psychotherapy. Adolescents & Adults».       Я нажала на кнопку звонка и вошла.       Внутри было тихо и светло. Небольшая приёмная с мягким диваном, журнальный столик с парой журналов, аквариум с рыбками в углу. Никакого запаха больницы — только лёгкий аромат чего-то цветочного, может, лаванды. Я села на диван и приготовилась ждать, но дверь кабинета открылась почти сразу. — Трис?       Доктор Эллис оказалась не такой, как я представляла. Я ожидала увидеть строгую женщину в белом халате с холодным взглядом. Вместо этого передо мной стояла невысокая женщина лет сорока пяти, с короткими рыжеватыми волосами, в свободном голубом кардигане и без всякого халата. У неё были тёплые карие глаза и улыбка, которая не казалась дежурной. — Проходи, — она придержала дверь. — Чай? Вода? — Вода, если можно, — сказала я, проходя внутрь.       Кабинет был небольшим, но уютным. Письменный стол у окна, два мягких кресла друг напротив друга, книжный шкаф и пара растений. Никакой кушетки, как в фильмах про психоаналитиков, — только кресла, в которых можно было сидеть, поджав ноги, если захочется. На стене висела картина с изображением моря — спокойного, синего, с белыми барашками волн.       Я села в одно из кресел. Доктор Эллис налила мне стакан воды из кулера, протянула и села напротив. — Итак, — сказала она, открывая блокнот, но не начиная сразу писать. — Твоя мама рассказала мне совсем немного по телефону. Только то, что ты была у школьного психолога и он рекомендовал тебе обратиться ко мне. Остальное я хотела бы услышать от тебя. Если ты готова.       Я смотрела на стакан в своих руках. Вода была прохладной, и стакан чуть запотел. Я сделала глоток. — Я не знаю, с чего начать, — призналась я. — Это нормально, — кивнула она. — Можешь начать с того, что привело тебя к мистеру Портеру.       Я начала с того самого дня — восемнадцатого сентября, когда мама кричала на меня, а я потом сидела в своей комнате и смотрела на семь линий. Рассказала про первый раз, четвёртого сентября, когда я подслушала разговор Монти и не знала, что делать с этой информацией. Про суд. Про травлю. Про то, как упала в столовой. Про маму. И чем дальше я рассказывала, тем больше понимала: это началось не в сентябре. Это началось гораздо раньше. — Мама... — я запнулась, подбирая слова. — Она не всегда была такой. Нет, она всегда была... громкой. Эмоциональной. Но когда я была маленькой, это было иначе. А потом что-то изменилось. Может, после моего перехода из начальной в среднюю школу. Может, когда она вышла замуж за Стивена. Не знаю. — Что ты имеешь в виду под «громкой»? — мягко спросила доктор Эллис.       Я сглотнула. — Она кричит. Иногда — по пустякам. Иногда — по делу. Но это всегда происходит как взрыв, неожиданно. Я никогда не знаю, что именно вызовет его. Грязная посуда. Невыученный урок. Случайно брошенное слово. И когда она начинает, остановить её уже невозможно.       Я замолчала. В горле стоял ком. — Ты боишься её? — спросила доктор Эллис.       Я задумалась. Боюсь? Это было не совсем точное слово. — Я не боюсь, что она меня ударит, — медленно проговорила я. — Ну, то есть... она может хлестнуть полотенцем, но это не больно. Скорее обидно. Я боюсь другого. Её голоса. Её слов. Того, как она смотрит на меня, когда злится, — будто я чужой человек. Будто я её разочаровала. Будто я недостаточно хороша.       Доктор Эллис кивнула, не перебивая. — И это началось не в сентябре? — Нет. — Я покачала головой. — В Бруклине было то же самое. Может, даже хуже. У нас были соседи, которые жаловались на шум. А ещё... ещё в Бруклине меня тоже травили, и гораздо жëстче, чем здесь. И у меня практически не было поддержки, а заступалась за меня только одна восьмиклассница, которая была капитаншей в нашей бейсбольной команде, да и то пока не перешла в старшую школу. Правда, когда я перешла в девятый, мы снова встретились. И она снова была капитаншей, — я устало выдохнула, и замолчала, уставив взгляд в пол. — Можешь рассказать об этом по подробнее?       Я глубоко вздохнула. — В моей старой школе, в бейсбольной команде, была одна вредная девочка. Её зовут Ариана. Она вечно меня задирала. Говорила, что я слабачка, что я позорю команду, что меня нужно исключить. Это длилось на протяжении всей средней школы, и потом ещë в девятом классе. Мама, когда узнала, сказала, что я сама виновата. Что я «вечно влипаю». Что надо было «не высовываться» и «вообще зачем мне этот бейсбол». — «Не высовываться», — повторила доктор Эллис. — Это то, что она говорит тебе часто? — Постоянно. — Я горько усмехнулась. — Это её любимая фраза. «Не высовывайся». «Будь скромнее». «Не лезь». Она всегда боится, что я сделаю что-то не то, привлеку внимание, опозорю семью. И когда я действительно делаю что-то не то — даже случайно, — это подтверждает её страхи. И она взрывается.       Доктор Эллис чуть наклонила голову. — Трис, а откуда, как тебе кажется, у твоей мамы этот страх? Почему она так боится, что ты «опозоришь семью»?       Я задумалась. Почему? Я никогда не спрашивала. Просто принимала как данность: мама такая, и всё. Но сейчас, когда доктор Эллис задала этот вопрос, в голове начали складываться кусочки пазла. — Когда я училась в шестом классе, — медленно начала я, — у нас в школе был популярный мальчик, Брайан. Мы с ним были вроде как пара, встречались. Ну, в том смысле, в каком встречаются в шестом классе: сидели вместе в столовой, переписывались, танцевали на школьных вечеринках. Он был на год старше, учился в седьмом. На зимнем балу мы поцеловались. Это был мой первый поцелуй.       Я замолчала. Воспоминание всё ещё жгло где-то внутри — даже спустя четыре года. — А потом? — мягко спросила доктор Эллис. — А потом он распустил слухи. Что я «легкодоступная». Что я сама полезла к нему целоваться, а он якобы не был к этому готов. Что я якобы хотела... большего. — Я сглотнула ком в горле. — Полшколы называло меня «польской шлюхой». Мне было двенадцать. Я даже не понимала до конца, что это значит.       Доктор Эллис молчала, давая мне время. — На том балу я накрасилась, — продолжила я. — Мама никогда не разрешала мне краситься, говорила, что я ещё маленькая. Но я стащила её красную помаду и накрасила губы в школьном туалете перед танцами. Мне казалось, что это сделает меня красивой. Что я буду выглядеть, как взрослая. Я хотела ещë больше понравиться Брайану, поразить его. Но за поцелуем нас застукала уборщица. И был такой скандал! А потом, после каникул, меня вызвали к директору вместе с мамой. Там, в своëм кабинете, директор Прайор прочитал целую лекцию о «недопустимом для шестиклассницы поведении», «неподобающем внешнем виде» и «нарушении школьного устава». И мама... она была в ярости. Не на Брайана. На меня. Она кричала, что я «опозорила семью», что я «веду себя как дешёвка», «накрасилась, как путана», что «поляков и так здесь не любят, а ты даёшь им повод». А с Брайаном... с ним она ничего не сделала. Ни слова. Ни жалобы в школу. Ничего. Я перевела дыхание. — Мне кажется, — сказала я тихо, — она боялась. Боялась, что если она начнёт раздувать эту историю, станет только хуже. Что все узнают, и тогда наша маленькая семья — семья иммигрантов, поляков, — станет ещё более чужой в этом районе. И она решила, что проще наказать меня. Потому что я своя. Я под контролем. А он — нет. — И с тех пор, — подхватила доктор Эллис, — ты живёшь с ощущением, что любая твоя ошибка, любой твой шаг может привести к катастрофе. К тому, что тебя будут обзывать нехорошими словами. К тому, что мама будет кричать. К тому, что ты снова окажешься изгоем.       Я кивнула. В горле стоял ком, но слёз уже не было. Было только странное облегчение — будто я наконец назвала то, что висело надо мной годами. — А что было потом? — поинтересовалась доктор Эллис. — А потом появился Стивен, — ответила я. — Мы с мамой сменили фамилию, скандал постепенно стал забываться. Но только в среде взрослых, но не в среде учеников. — А этот опыт как то повлиял на то, что с тобой происходит сейчас в новой школе? На отношения в коллективе? — неожиданно спросила психотерапевт. — Ну, когда я впервые увидела Брайса Уокера, — неуверенно ответила я. — Он мне сразу не понравился. Я вообще ему не доверяла. Он на год старше, капитан бейсбольной команды, самоуверенный, громкий. Всё как у Брайана. И имя почти такое же. Я думала: ещё один такой же. Ещё один Дон Жуан, который сначала меня соблазнит, а потом поиграет со мной, и выбросит. А потом будет смеяться за моей спиной. — Я слышала, что вы вместе выступали в суде. Что-то изменилось после этого? — спросила доктор Эллис. — Да, всë изменилось. Мы теперь друзья, — я чуть заметно улыбнулась. — Он доказал, что он не такой, как Брайан, что он другой и ему можно доверять. Не словами — поступками. Когда пошёл против Монти. Когда пришёл ко мне домой. Когда встал на мою защиту. Когда порвал тот дурацкий список в столовой. Он... он оказался совсем другим человеком, непохожим на того, кем кажется на первый взгляд. Но понадобилось много времени, чтобы я в это поверила.       Доктор Эллис кивнула и что-то записала в блокнот. — Это называется гипербдительность, — сказала она. — Один из симптомов кПТСР. Ты всегда начеку, всегда ждёшь, что случится что-то плохое. Что кто-то осудит тебя, высмеет, накричит. Что человек, похожий на твоего обидчика, окажется таким же. Это истощает. И когда ты больше не можешь выдерживать это напряжение, ты прибегаешь к селфхарму, чтобы сбросить его. Она сделала паузу. — Трис, — продолжила она, и её голос стал серьёзнее, — ты описала то, что называется кПТСР — комплексное посттравматическое стрессовое расстройство. Это немного отличается от обычного ПТСР, которое возникает после одного травматического события. кПТСР развивается, когда человек долгое время находится в ситуации, которую не может контролировать: постоянная критика значимого взрослого, эмоциональные взрывы, которые невозможно предсказать, буллинг в школе, предательство тех, кому ты доверяла, чувство, что ты всегда должна быть начеку, потому что в любой момент может «прилететь». Я слушала, затаив дыхание. — Твоя реакция на стресс — селфхарм — это не слабость и не сумасшествие. Это способ, который твоя психика нашла, чтобы справляться с перегрузкой. Но этот способ опасен, и мы будем искать другие. — Это... лечится? — спросила я, и голос дрогнул. — Да, — твёрдо сказала она. — Это лечится. Но это требует времени и работы. Мы будем встречаться раз в неделю. Я научу тебя отслеживать триггеры — ситуации или мысли, которые запускают желание навредить себе. Мы будем работать над тем, чтобы голос твоей мамы в твоей голове постепенно становился тише, а твой собственный голос — громче. И мы будем искать здоровые способы справляться с болью. Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Вы не будете рассказывать маме? — спросила я. — О том, что я здесь говорю? — Нет, — покачала головой она. — Всё, о чём мы говорим, остаётся между нами. Есть только одно исключение: если я буду считать, что твоей жизни угрожает опасность. Тогда я обязана сообщить родителям. Но я всегда скажу тебе об этом заранее. Договорились? — Договорились, — выдохнула я.       Мы договорились встречаться раз в неделю. Доктор Эллис дала мне небольшую карточку с номерами телефонов — её личный и кризисной линии для подростков. — Если тебе станет очень плохо, — сказала она, — ты можешь позвонить в любое время. Не жди следующего вторника. Договорились? — Договорились.       Я вышла из кабинета, сжимая в руке карточку. На душе было странно — не легко, но... спокойнее. Будто я наконец перестала тащить огромный груз в одиночку. Будто кто-то взрослый и понимающий сказал: «Я помогу. Ты не одна».

***

      В приёмной я остановилась, чтобы убрать карточку в рюкзак. И в этот момент дверь кабинета напротив открылась, и оттуда вышел Клэй. Он замер на пороге, увидев меня. Я замерла тоже. Мы смотрели друг на друга, и в воздухе повисло всё — недосказанное, неловкое, болезненное. Свидание в кинотеатре. Его чужая личность. Моё бегство. Брайс, который впечатал его в стену. И вот мы снова встретились. В кабинете психотерапевта. — Трис? — его голос прозвучал неуверенно, почти шёпотом. — Привет, Клэй, — сказала я. И ни один из нас не знал, что сказать дальше.       Мы стояли друг напротив друга в тихой приёмной, и я не знала, что сказать. Клэй выглядел... растерянным. Нет, не так — он выглядел так, будто его застукали за чем-то постыдным. Хотя мы оба были здесь по одной и той же причине. — Я... — начал он и запнулся. — Я не знал, что ты тоже сюда ходишь. — Я только начала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Сегодня первый раз.       Повисла неловкая пауза. Я вспомнила тот вечер в кинотеатре: его руку на моём колене, его чужой голос, его попытки поцеловать меня, а потом — Брайса, который впечатал его в стену. И его извинения. Искренние, сбивчивые, полные ужаса от того, что он натворил. — Слушай, — сказал он наконец, поднимая на меня глаза. — Я так и не извинился нормально. За тот вечер. За всё. Я знаю, что ты, наверное, не хочешь со мной разговаривать после того, что случилось, но... мне правда жаль. Я не контролировал это. Я вообще ничего не помнил, пока Брайс меня не встряхнул. — Я знаю, — сказала я. — Ты уже извинялся. Я приняла твои извинения. — Да, но... — он осёкся и провёл рукой по волосам, убирая их со лба. — Мне всё равно стыдно. Каждый раз, когда я тебя вижу, мне хочется провалиться сквозь землю. — Мне тоже, — призналась я, и он удивлённо поднял брови. — Не из-за тебя. Из-за всей этой ситуации. Я чувствовала себя такой дурой. Сначала согласилась на свидание с парнем, о котором меня предупреждали. Потом испугалась и сбежала. Потом Брайс...       Я замолчала. Клэй кивнул, будто понимая. — Брайс — хороший парень, — сказал он неожиданно. — Он за тебя горой. Я это ещё в кинотеатре понял. И... я рад, что у тебя есть такой друг. Друг. Опять это слово. — Спасибо, — сказала я. — А ты... ты давно сюда ходишь?       Клэй чуть заметно поморщился, но ответил: — Пару месяцев. С тех пор как понял, что со мной что-то не так. Ну, точнее, не я понял — родители заметили. Я... теряю время. Иногда просыпаюсь утром и не помню, что было вчера. Или помню, но как будто это был не я. А потом оказалось, что это и правда был не я. Ну, в каком-то смысле.       Он говорил отрывисто, будто выдавливая из себя каждое слово, но в его голосе не было жалости к себе. Просто констатация факта. — Диссоциативное расстройство, — тихо сказала я. — Ты говорил тогда, в кинотеатре. — Да. — Он кивнул. — У меня есть... другая личность. Или несколько. Врачи пока не до конца разобрались. Иногда они берут верх. Как в тот вечер. И я ничего не могу с этим сделать. Просто... просыпаюсь и узнаю, что натворил.       Я смотрела на него и впервые за всё время нашего знакомства не чувствовала ни страха, ни неловкости. Только странное, неожиданное понимание. Он тоже был сломан. Как и я. Просто по-другому. — Это не твоя вина, — сказала я. — То, что с тобой происходит. Ты не выбирал это.       Клэй поднял на меня глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на благодарность. — Ты... ты правда так думаешь? — Правда. — Я слабо улыбнулась. — Я знаю, каково это — когда твой мозг делает то, что ты не можешь контролировать. Ну, у меня по-другому, но... я понимаю.       Он кивнул и вдруг улыбнулся в ответ — робко, неуверенно, но искренне. И в этот момент он был похож не на того странного парня, от которого все шарахаются, а на обычного подростка, которому просто нужна помощь. — Спасибо, Трис, — сказал он. — За это. И за то, что не убежала сейчас. — Я уже набегалась, — усмехнулась я. — Хватит.       Клэй кивнул и, помявшись ещё пару секунд, направился к выходу. — Увидимся в школе? — спросил он на прощание. — Увидимся, — ответила я.       Он ушёл. Я осталась в приёмной одна, глядя на дверь, за которой он скрылся. Мы оба были здесь по одной причине. Мы оба пытались починить то, что было сломано. И, может быть, нам обоим станет легче, если мы не будем делать это в одиночку.

      8 октября 2014 года, среда.       На следующий день я, как обычно, пришла в школу,хотя внутри всё ещё звенело после вчерашнего визита к доктору Эллис. Диагноз «кПТСР» всё ещё крутился в голове, и я пыталась привыкнуть к этому слову. Не «сумасшедшая». Не «психованная». Просто... травмированная. Так сказала доктор Эллис. И это звучало почти обнадёживающе — будто у моей проблемы есть имя, а значит, и решение.       Кэт и Кристина сегодня уехали на олимпиаду. Ненадолго — всего на день, завтра уже вернутся. Я не переживала: Луиза обещала помочь с тренировкой, Шерри всегда была рядом, да и остальные девчонки из команды уже стали почти семьёй. А ещё был Брайс. Он всегда был где-то неподалёку.       Я подошла к своему шкафчику, набрала код и уже собиралась достать учебники, когда заметила странное оживление у окна в конце коридора.       Клэй. Он стоял, прислонившись к подоконнику, и что-то говорил двум чирлидершам — Эмбер и Кейли, подругам Хлои. Я не слышала слов, но видела, как они переглянулись, как Эмбер прикрыла рот ладонью, а Кейли вытаращила глаза. Клэй говорил быстро, возбуждённо — не так, как обычно. Его жесты были резкими, дёргаными, а взгляд — отсутствующим, будто он смотрел сквозь собеседниц, а не на них. Я слишком хорошо помнила эту манеру. Это был не совсем он. Та, другая личность, снова взяла верх. — Серьёзно? — донеслось до меня. Кейли подалась вперёд, её голос был полон жадного любопытства. — Она правда того? У психиатра? — Я сам видел, — голос Клэя звучал громче, чем нужно, почти хвастливо, совсем не похоже на его обычный тихий тон. — Мы с ней в одной клинике. Она выходила из кабинета. Представляете? Трис Арчер, которая строит из себя героиню, ходит к мозгоправу.       Я застыла. Внутри всё оборвалось. Он говорил обо мне. Клэй — тот самый Клэй, которому я вчера сказала: «Это не твоя вина. Ты не выбирал это». Он обещал, что никому не расскажет. Нет, не обещал — я не просила его молчать. Но я думала... я надеялась, что после нашего разговора в клинике, после того, как я не осудила его, он хотя бы просто промолчит. Но это был не совсем он. Я понимала это. Понимала, что другая личность не обязана хранить чужие секреты. Понимала, что Клэй, настоящий Клэй, ужаснулся бы, узнав, что он натворил. Но от этого понимания легче не становилось.       Я не могла больше стоять и слушать. Я захлопнула шкафчик и хотела уйти, пока меня не заметили, но не успела. Хлоя, которая стояла чуть поодаль и слушала разговор с непроницаемым лицом, вдруг отделилась от группы и пошла прямо ко мне. Её глаза горели — тем самым знакомым огнём, который я уже научилась распознавать. Огонь охотника, почуявшего добычу. — Арчер, — сказала она громко, так, чтобы слышали все вокруг. — Говорят, ты к психиатру ходишь? Это правда?       В коридоре стало тихо. Слишком тихо. Я чувствовала, как десятки глаз устремляются на меня — кто с любопытством, кто с жалостью, кто с плохо скрываемым злорадством. Кто-то остановился на полпути к классу, кто-то высунулся из дверей, кто-то просто замер у шкафчиков, прислушиваясь. — Это не твоё дело, Райс, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О, это моё дело, — она шагнула ближе. Я заметила, как за её спиной переглядываются Эмбер и Кейли. Клэй всё ещё стоял у окна, но его улыбка погасла — будто он начал осознавать, что происходит. — Потому что ты ходишь по этой школе и строишь из себя крутую. Собрала бейсбольную команду, переманила моих чирлидерш, изображаешь из себя героиню. А на самом деле ты просто психичка. — Я не... — Да ладно, не притворяйся, — перебила она, и её голос стал громче. — Все уже знают. И, кстати, я тут ещё кое-что заметила. — Она сделала паузу, обводя взглядом толпу, наслаждаясь вниманием. — Ты всегда носишь кофты с длинными рукавами. Даже когда жарко. Даже в спортзале. Ты прячешь руки, Арчер. Что ты там скрываешь?       Внутри всё оборвалось. Кровь отхлынула от лица. Она догадалась. Не услышала, не подслушала — просто заметила. За несколько недель наблюдений. И теперь она решила устроить публичную проверку. — Ничего я не скрываю, — сказала я, но голос прозвучал слабо. — Да? — Хлоя улыбнулась — той самой ледяной улыбкой, от которой у меня всегда холодело внутри. — Тогда ты не будешь против, если мы это проверим?       Она схватила меня за левую руку. — Не трогай меня! — я попыталась вырваться, но Хлоя держала крепко. Её ногти впились в мою кожу сквозь ткань рукава. Она была сильнее, чем выглядела, и явно не собиралась отпускать. — Да ладно тебе, Арчер, не стесняйся, — прошипела она, и её пальцы вцепились в мой рукав. — Если там ничего нет, ты просто посмеёшься над нами и пойдёшь дальше. А если есть... ну, тогда всем будет интересно посмотреть. — Отпусти её! — голос Шерри прозвучал где-то справа, но Хлоя даже не обернулась.       Я дёрнулась изо всех сил, попыталась оттолкнуть её свободной рукой, но Хлоя уже ухватилась за край моего рукава. Ткань натянулась, затрещала — и с резким звуком поехала вверх, до самого локтя. В коридоре повисла мёртвая тишина.       Семь линий. Четыре старых, почти белых, уже почти слившихся с кожей. Три — чуть розовее, посвежее, с того самого четверга, когда мама кричала на меня, а потом извинялась. Они были похожи на лестницу. На шкалу боли, которую я сама себе отмеряла. Я стояла, не в силах пошевелиться. Моя рука — моя самая страшная тайна — была выставлена напоказ, как экспонат в музее. Как вещественное доказательство. Как улика.       В толпе кто-то ахнул. Кажется, Эмили. Кто-то пробормотал: «Господи». Кто-то просто молча пялился, не в силах отвести взгляд. А я стояла и чувствовала, как горят щёки, как колотится сердце, как слёзы — горячие, унизительные — наворачиваются на глаза. — Ну вот, — торжествующе произнесла Хлоя, всё ещё держа меня за запястье. Её голос звенел от радости. — Смотрите все! Вот она, ваша героиня! Вот кто собирает бейсбольную команду и выступает на собраниях! Психическая, которая режет себя! Может, она и нас всех порежет, если ей что-то не понравится? — Отпусти. — Мой голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Отпусти меня, Хлоя. Сейчас же.       Она посмотрела на меня с лёгким удивлением — будто не ожидала, что я вообще смогу говорить. Её хватка чуть ослабла, и я вырвала руку. Рывком одёрнула рукав обратно, спрятала предплечье, прижала его к груди, будто защищая. — Ты не имеешь права, — сказала я, и мой голос дрожал, но не срывался. — Ты не имеешь права трогать меня и показывать всем то, что я скрываю. Это моё тело. Моя боль. И ты сейчас не разоблачила меня, Хлоя. Ты просто показала всем, кто ты на самом деле.       Хлоя моргнула. Её торжествующая улыбка чуть дрогнула. — Нет, я имею право. Я показала всем, кто ты, чтобы обезопасить других, — поправила она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Нет, — я покачала головой. — Ты показала, что готова унижать человека за то, что ему плохо. Ты показала, что для тебя чужая боль — это оружие. И ты показала, что тебе плевать на всех, кроме себя.       В коридоре было тихо. Очень тихо. Я видела, как Эмбер и Кейли переглянулись. Видела, как Клэй медленно отступает к окну, и его лицо становится белым — будто настоящий Клэй наконец проснулся и осознал, что натворила его другая личность. Видела, как Шерри шагнула вперёд и встала рядом со мной. — Трис права, — сказала она. Её голос звучал твёрдо, хотя я видела, что ей страшно. — То, что ты сделала, Хлоя, — это низко. Очень низко. — Поддерживаю, — раздался голос Мэган. Она вышла из толпы и встала по другую сторону от меня. — Травля за психическое здоровье — это вообще дно. — И я, — Эмили шагнула вперёд, её веснушчатое лицо пылало от гнева. — Трис — наш капитан. И мы её в обиду не дадим. — И я, — Тина пожала плечами, но встала рядом. — Волосы у меня нормальные, а Трис — нормальный человек. Даже если ходит к врачу. Все ходят к врачам, когда болеют.       Хлоя смотрела на них с растущим недоумением. Её армия — Эмбер и Кейли — мялась у неё за спиной, явно не желая вмешиваться. Остальные зеваки потихоньку рассасывались, делая вид, что ничего не видели. Только самые любопытные остались, но и они уже не улыбались.       Я развернулась и пошла прочь. Толпа расступалась передо мной — не как перед прокажённой, а как перед человеком, которому только что сделали больно, но который отказался сломаться. — Давай, беги! — крикнула Хлоя мне в спину. Её голос звенел от торжества. — Беги к Болану, жалуйся! Ты же это умеешь лучше всех, правда, Арчер? Опять расплачешься, опять будешь строить из себя жертву? Давай, вперёд! Посмотрим, что он сделает на этот раз — может, мне ещё одну неделю отстранения даст? Ой, как страшно!       Я не обернулась. Просто продолжала идти, чувствуя, как каждое её слово впивается в спину, как иголка. Но в этот раз — в этот раз я не плакала. Шерри, Мэган, Тина и Эмили шли за мной. Они ничего не говорили, но их присутствие было громче любых слов.       Я почти дошла до конца коридора, когда увидела Брайса. Он стоял у лестницы. Судя по тому, как он смотрел на Хлою — с холодной, почти ледяной яростью, — он всё слышал. Его челюсть была сжата, а руки скрещены на груди, будто он физически удерживал себя от чего-то, о чём потом пожалел бы. Рядом с Брайсом стояли Джастин и Зак. Они тоже слышали. Джастин выглядел растерянным — кажется, он впервые увидел Хлою в таком амплуа и не знал, как реагировать. Зак хмурился, переводя взгляд с меня на Хлою и обратно. — Трис, — Брайс шагнул ко мне. Его голос был тихим, но напряжённым. — Она это сделала? Задрала рукав? — Да, — сказала я. — Но я в порядке. — Ты не в порядке, — возразил он. — Я буду в порядке, — поправила я, усмехнувшись. — Когда схожу к Болану.       Он посмотрел на меня долгим взглядом — тем самым, которым он смотрел на меня в коридоре суда, когда говорил «мы вместе». Потом кивнул. — Я с тобой.       Я хотела возразить — сказать, что справлюсь сама, что не нуждаюсь в спасателях. Но потом вспомнила: в прошлый раз, когда я шла к Болану, я была одна. И это было страшно. А в этот раз... В этот раз всё было иначе. — Хорошо, — сказала я. — Пойдём.       Мы двинулись по коридору. Брайс шёл рядом со мной, чуть позади — не заслоняя, но и не отставая. За ним — Шерри, Мэган, Тина и Эмили. Где-то позади осталась Хлоя, которая ещё не знала, что сегодня она проиграла. Не потому, что я была сильнее. А потому, что я больше не была одна.

***

      Мы дошли до административного крыла. Шерри, Мэган, Тина и Эмили остановились у поворота. — Мы подождём здесь, — сказала Шерри. — Если что — мы рядом. Я кивнула. Брайс остановился, но я покачала головой. — Ты со мной, — сказала я. — Ты обещал. Он чуть заметно усмехнулся. — Ладно. Идём. Я постучала. Знакомый голос из-за двери произнёс: «Войдите».       Гэри Болан сидел за своим массивным столом и, как всегда, что-то писал в ежедневнике. Когда мы с Брайсом вошли, он поднял голову, и его серые глаза внимательно посмотрели сначала на меня, потом на Брайса, потом снова на меня. Короткие седые волосы, лёгкая щетина на подбородке, высокий лоб с залысинами — он выглядел как человек, который привык решать проблемы, даже когда их количество превышает количество часов в сутках. — Мисс Арчер, — сказал он, откладывая ручку. — Мистер Уокер. Проходите, садитесь.       Мы сели на те самые жёсткие стулья напротив него — я чуть ближе, Брайс чуть позади, будто давая мне пространство, но оставаясь рядом. В прошлый раз, когда я здесь сидела, я была одна и рассказывала о травле. Тогда я чувствовала страх. Сейчас — только холодную, спокойную решимость. И поддержку человека, который сидел справа от меня. — Что случилось на этот раз? — спросил Болан.       Он не выглядел раздражённым или уставшим. Скорее... готовым слушать. — Сегодня в коридоре Хлоя Райс напала на меня, — сказала я ровным голосом. — В присутствии множества свидетелей. Она схватила меня за руку, несмотря на мои протесты, задрала рукав моей толстовки и выставила напоказ мои... мои шрамы. Она назвала меня психопаткой и сказала, что я опасна для окружающих.       Болан слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали ручку. — Это правда? — спросил он. — То, что она показала?       Я сглотнула. В прошлый раз, когда он спросил про порезы, я ушла от ответа. Но сейчас — сейчас я больше не могла прятаться. — Да, — сказала я. — Это правда. У меня... были эпизоды селфхарма. Последний раз — восемнадцатого сентября. С тех пор я не делала этого. Я была у школьного психолога, мистера Портера, и он направил меня к психотерапевту. Я прохожу лечение. Я работаю над этим.       Болан молчал несколько секунд. Потом кивнул — медленно, но без осуждения. — Я знаю, — сказал он.       Я моргнула. — Знаете? — Мистер Портер не рассказывал мне деталей — это конфиденциально, — пояснил Болан. — Но он сообщил, что вы обратились за помощью и что вы работаете со специалистом. Я рад это слышать. Это ответственный шаг, мисс Арчер.              Я выдохнула. Я даже не заметила, что всё это время не дышала. — Но это не то, зачем я пришла, — продолжила я. — Я пришла из-за Хлои. То, что она сделала сегодня — это не просто оскорбление. Это физическое воздействие. Она схватила меня без моего согласия, она причинила мне боль, она выставила на всеобщее обозрение то, что я имею право скрывать. Это... это как если бы она сорвала с кого-то одежду. Это унижение. И за несколько дней до этого она мне угрожала через анонимные записки, которые мы читаем после урока «равных коммуникаций».       Я достала из кармана сложенный листок и положила на стол перед Боланом. — Вот. Это было третьего октября, за пять дней до того, что случилось сегодня.       Болан развернул записку. Я видела, как его глаза пробежали по строчкам. — Вы узнаёте почерк? — спросила я. — Да, — ответил он после паузы. — Я знаю почерк мисс Райс. — Он отложил записку в сторону и посмотрел на меня. — Почему вы не показали это мне раньше? — Потому что думала, что это просто слова, — призналась я. — Она уже была до этого отстранена, и мне казалось, что она просто злится. Выплёскивает эмоции на бумагу. Я не хотела выглядеть... ну, вы понимаете. — Ябедой? — подсказал Болан. — Стукачкой?       Я кивнула, чувствуя, как краснеют щёки. — Мисс Арчер, — сказал Болан, и его голос прозвучал серьёзно, но без осуждения, — сохранять доказательства угроз — это не ябедничество. Это предусмотрительность. И я рад, что вы это сделали. Эта записка будет приобщена к делу.       Он аккуратно положил её поверх других бумаг на своём столе. — Теперь, — продолжил он, — вернёмся к сегодняшнему инциденту.       Болан откинулся на спинку кресла. Его лицо было серьёзным. — Вы понимаете, что это серьёзное обвинение? — спросил он. — Понимаю, — кивнула я. — И я готова его повторить при свидетелях. Шерри Холланд, Мэган Хейз, Тина Стоун, Эмили Вудс — все они видели. И не только они. Там была половина коридора. Если вы захотите провести расследование, свидетелей хватит. — Я тоже это видел, — спокойно добавил Брайс. — Я стоял у лестницы. Я всё слышал.       Болан перевёл взгляд на него. — Мистер Уокер, вы подтверждаете слова мисс Арчер? — Полностью, — сказал Брайс. — Хлоя Райс публично унизила Трис, схватила её против воли и выставила напоказ её личные проблемы со здоровьем. Это было мерзко. И это было при свидетелях.              Болан что-то записал в ежедневнике. — Мисс Арчер, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, — то, что вы описываете, подпадает под определение буллинга с элементами физического насилия. Это серьёзное нарушение. Я вызову мисс Райс к себе, а также опрошу свидетелей. Но я хочу спросить вас прямо: чего вы хотите? Наказания для Хлои? Или чего-то ещё?       Я задумалась. Чего я хочу? Чтобы она исчезла? Чтобы её выгнали из школы? Чтобы она почувствовала то же, что чувствовала я, когда стояла посреди коридора с задранным рукавом и семью шрамами на всеобщем обозрении? — Я хочу, чтобы это прекратилось, — сказала я наконец. — Не только для меня. Для всех. Ханна Бейкер рассказывала мне, через что ей пришлось пройти в прошлом году, и часть этого была связана с Хлоей. Я знаю, что Хлою саму травили раньше, и мне жаль, что с ней это случилось. Но это не даёт ей права делать то же самое с другими. Я хочу, чтобы школа защитила тех, кто не может защитить себя. И я хочу, чтобы Хлоя поняла, что её действия имеют последствия. Болан долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я вас услышал. Я проведу расследование, и меры будут приняты. Вы можете идти.       Я встала. Брайс поднялся следом. Мы уже направились к двери, когда на пороге я остановилась и обернулась. — Мистер Болан? — Да? — Спасибо. За то, что выслушали.       Он чуть заметно улыбнулся — впервые за весь разговор. — Это моя работа, мисс Арчер. Но я ценю ваши слова.       Мы вышли в коридор. Брайс закрыл за нами дверь и повернулся ко мне. — Ты молодец, — сказал он просто. Я слабо улыбнулась. — Спасибо. За то, что пошёл со мной. — Ты же сама сказала: «Ты обещал». — Он пожал плечами. — Я всегда держу слово.       У поворота нас всё ещё ждали Шерри, Мэган, Тина и Эмили. Шерри первая заметила выражение моего лица и улыбнулась. — Ну что? — Он выслушал, — сказала я. — Обещал разобраться.       Девчонки переглянулись. Мэган хлопнула меня по плечу, Тина одобрительно кивнула, а Эмили, не сдержавшись, обняла меня. — Ты молодец, Трис, — сказала она. — Серьёзно. Не каждый бы решился.       Я вспомнила слова Брайса из его записки. «То, что ты сделала, — это круто. Не каждый бы решился. Горжусь тобой». Тогда он написал это про моё публичное извинение. А теперь это говорили обо мне другие люди. Может быть, я и правда была смелой. Просто не замечала этого.       Мы пошли в столовую. Завтра вернутся Кэт и Кристина. Послезавтра будет новый день. А сегодня я сделала ещё один шаг. И я была не одна.

***

      Дом встретил меня тишиной. Мама и Стивен ещё не вернулись с работы, и я была одна в пустой квартире. Обычно меня это угнетало — тишина давила, наполняла голову мыслями, от которых хотелось сбежать. Но сегодня всё было иначе.       Я прошла в свою комнату, бросила рюкзак на пол и села на кровать. За окном темнело — октябрьские сумерки наступали рано, и комната погружалась в мягкий, серый полумрак. Я закатала левый рукав.       Семь линий. Теперь о них знали все. Хлоя позаботилась об этом. Завтра, когда я приду в школу, на меня будут смотреть иначе. Кто-то — с жалостью. Кто-то — с презрением. Кто-то — с любопытством, от которого тошнит. А кто-то — с пониманием. Таких, наверное, будет немного, но они будут.       Я провела пальцами по старым шрамам. Четыре линии — почти белые, гладкие на ощупь. Три — чуть розовее, с того самого четверга, когда мама кричала на меня, а потом, впервые в жизни, попросила прощения. Сколько прошло с тех пор? Двадцать дней. Почти три недели. Я не резала себя с восемнадцатого сентября. Это был самый долгий перерыв с того самого первого раза, четвёртого сентября.       И сейчас, сидя в пустой квартире, я чувствовала, как оно возвращается. Это знакомое, липкое, невыносимое желание. Желание взять ножницы и провести ещё одну линию. Восьмую. Потому что сегодня было слишком много всего. Потому что Хлоя смотрела на меня с таким торжеством. Потому что Клэй предал меня — пусть и не по своей воле, но предал. Потому что десятки глаз пялились на мои шрамы, как на музейный экспонат. Потому что это невыносимо — быть выставленной напоказ, когда ты всю жизнь пряталась.       Я встала с кровати и подошла к полке, где лежала металлическая коробка с маникюрными ножницами. Моя рука сама потянулась к ней. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Я открыла коробку.       Ножницы лежали на том же месте, что и всегда. Маленькие, с острыми кончиками, слегка потёртые от частого использования. Я взяла их в правую руку. Левая уже была закатана до локтя, и семь линий смотрели на меня, как семь обвинений. Или семь напоминаний.       Я приставила остриё к коже. Туда, где заканчивалась последняя, третья линия — чуть ниже, на нетронутом участке. Металл был холодным. Рука не дрожала. Я сделала глубокий вдох и уже собиралась надавить, когда в голове прозвучал внутренний голос. «Трис, ты не одна».       Он принадлежал не маме. И не Стивену. И даже не Брайсу. Это был мой собственный внутренний голос — тот, который я никогда раньше не слышала. Тот, который доктор Эллис обещала сделать громче. Я замерла.       Перед глазами встали картинки сегодняшнего дня. Шерри, которая первой шагнула вперёд и сказала: «То, что ты сделала, Хлоя, — это низко». Мэган: «Травля за психическое здоровье — это вообще дно». Эмили с её пылающими щеками: «Трис — наш капитан. И мы её в обиду не дадим». Тина, которая пожала плечами и сказала: «Все ходят к врачам, когда болеют». Брайс, который стоял у лестницы и смотрел на Хлою с ледяной яростью. Брайс, который сказал: «Я с тобой». Брайс, который сидел рядом в кабинете Болана и спокойно подтвердил каждое моё слово. Доктор Эллис, которая сказала: «То, что ты делаешь, требует огромной смелости». Мама, которая впервые в жизни попросила у меня прощения и сказала: «Я больше не буду кричать». Стивен, который сидел рядом и молчал, и это молчание помогло мне больше любых слов. Кэт и Кристина, которые завтра вернутся с олимпиады и, узнав обо всём, наверняка устроят Хлое такой разнос, что та пожалеет о каждом своём слове.       Я смотрела на ножницы в своей руке. На белую полоску нетронутой кожи. На семь линий, которые уже были там. И медленно, очень медленно, убрала ножницы обратно в коробку. Закрыла крышку. Поставила коробку на полку. Отошла на шаг. На два. На три. Пока не упёрлась спиной в противоположную стену.       Меня трясло. Крупной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. По щекам текли слёзы — горячие, беззвучные, совсем не похожие на те, что душили меня в коридоре. Я сползла по стене на пол, обхватила колени руками и просто сидела так, раскачиваясь из стороны в сторону. Я не сделала этого.       Впервые за всё время — когда мне было настолько плохо, когда боль внутри стала невыносимой, когда весь мир, кажется, ополчился против меня, — я не сделала этого. Я не порезала себя.       Я всё ещё сидела на полу, прижимая колени к груди, и смотрела на металлическую коробку на полке. Закрытую. Я закрыла её. Сама.       И тут до меня дошло. Седьмой урок. Тот самый, который начался сегодня утром с криков Хлои и закончился сейчас, в тишине моей комнаты.       Я всегда думала, что мои порезы — это моё личное дело. Мой секрет. Мой способ справляться, который никто не видит и никто не может использовать против меня. Я прятала их под длинными рукавами и думала, что контролирую ситуацию. Но сегодня Хлоя доказала мне обратное. Тайное всегда становится явным. И даже не потому, что кто-то проболтался или подслушал. А просто потому, что то, что ты делаешь с собой втайне, оставляет следы. На коже. В глазах. В том, как ты отдёргиваешь руку, когда кто-то пытается к тебе прикоснуться. В том, как ты избегаешь коротких рукавов даже в самую жаркую погоду. Рано или поздно кто-то заметит. Рано или поздно кто-то задерёт рукав — в прямом или переносном смысле. И то, что ты считала своим личным делом, станет оружием в чужих руках.       Хлоя использовала мои шрамы, чтобы унизить меня. Она думала, что это её победа. Но она ошибалась. Потому что сегодня я впервые не дала своему секрету стать сильнее меня. Я не порезала себя — хотя хотелось до дрожи, до ломоты в пальцах, до темноты перед глазами. Я остановилась. Я выбрала другое. В этом и был седьмой урок. Не в том, что тайное становится явным, — это было очевидно с самого начала. А в том, что, когда оно становится явным, у тебя есть выбор. Ты можешь дать своему стыду разрушить тебя. Можешь снова схватиться за ножницы. Можешь поверить тем, кто называет тебя психопаткой. А можешь — посмотреть на свои шрамы и сказать: «Это часть меня. Но это больше не контролирует меня».       «Как тайное становится явным и превращается в оружие против тебя?» Очень просто. Когда ты прячешь его так долго, что забываешь: оно всё ещё существует. Оно всегда готово всплыть наружу. Но если ты перестанешь его прятать — если покажешь его сам, на своих условиях, — оно перестанет быть оружием. Оно станет просто частью твоей истории. Частью, которую ты больше не стыдишься.       Я посмотрела на свои семь линий. Они никуда не делись. Они всё ещё были там — на моей коже, на моей памяти, на моей жизни. Но теперь они не были тайной. И от этого — странное дело — мне стало легче.

***

      Я просидела на полу, наверное, минут двадцать. А потом встала, умылась холодной водой, заварила себе чай и села делать домашку по истории. Как обычный человек. Как человек, который справляется.       Когда мама и Стивен вернулись с работы, я уже сидела на кухне с учебником. Мама посмотрела на меня внимательно — тем самым взглядом, которым она всегда сканировала моё лицо на предмет неприятностей, — и, кажется, что-то заметила. — Трис? — она поставила сумку на стол. — Что-то случилось? Я закрыла учебник. Вздохнула. — Да, — сказала я. — Случилось. Но я расскажу чуть позже, когда мы все сядем за стол. Это долгий разговор.       Мама и Стивен переглянулись. Мама открыла было рот, но Стивен мягко коснулся её локтя. — Мы никуда не торопимся, — сказал он. — Давай поужинаем, и ты всё расскажешь.       Мы сели ужинать. Мама бросала на меня тревожные взгляды, но молчала. Стивен, как всегда, был спокоен — его присутствие действовало на меня, как якорь.       Когда тарелки опустели, я отодвинула свою и начала говорить. — Сегодня в школе Хлоя Райс напала на меня.       Мама дёрнулась, как от удара. — Что значит «напала»? — её голос стал резким, но она сдержалась. — Она тебя ударила? — Нет. — Я покачала головой. — Она схватила меня за руку, задрала рукав и показала всем мои... мои порезы. На глазах у половины школы. Она назвала меня психопаткой и сказала, что я опасна для окружающих.       В кухне повисла тишина. Мама смотрела на меня, и её лицо менялось — от шока к ужасу, от ужаса к ярости. — Она... — мамин голос сорвался. — Она посмела... — Да, — сказала я. — Она посмела. Но это ещё не всё.       Я рассказала им про Клэя — про то, как он проболтался чирлидершам про психиатра, будучи в состоянии другой личности. Про то, как Хлоя использовала это, чтобы устроить публичное унижение. Про то, как Шерри, Мэган, Тина и Эмили встали на мою защиту. Про Брайса, который пошёл со мной к Болану. Про Болана, который обещал провести расследование.       Когда я закончила, мама молчала. Она сидела, сжав руки в кулаки, и её лицо было бледным. Но она не кричала. Не обвиняла меня. Не говорила «ты сама виновата» или «не высовывайся». — Я пойду в школу завтра, — сказала она наконец, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я поговорю с Боланом. Я хочу знать, какие меры он принял и когда эта девочка понесёт наказание. Это не просто травля. Это насилие. И я не собираюсь спускать это на тормозах.       Я посмотрела на неё и вдруг поняла: она изменилась. Та мама, которая ещё три недели назад кричала на меня по-польски и хлестала полотенцем, сейчас сидела передо мной и говорила то, что я так давно хотела услышать. Она была на моей стороне. — Спасибо, — прошептала я.       Мама встала, обошла стол и обняла меня. Крепко. Так, что я почувствовала, как бьётся её сердце. — Ты моя дочь, — сказала она. — И я тебя никому не отдам. Ни Хлое, ни кому-то ещё. Ты слышишь меня? — Слышу, — сказала я.       Стивен подошёл и положил руку мне на плечо. Он ничего не сказал, но его молчание было громче любых слов. — Ты молодец, что пошла к Болану, — сказал он наконец. — И молодец, что рассказала нам. Мы с тобой. Что бы ни случилось.       Я кивнула, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. Но это были не те слёзы — злые, отчаянные, одинокие. Это были слёзы облегчения.       Поздно вечером, уже лёжа в кровати, я снова закатала рукав и посмотрела на свои семь линий. Они выглядели иначе. Не как улики. Не как обвинения. А как карта. Карта местности, по которой я прошла — от первого сентября до сегодняшнего дня. От новенькой, которая всего боялась, до человека, который смог сказать «нет» самой себе.       Я не знала, что будет завтра. Не знала, как отреагирует школа, что скажут Кэт и Кристина, когда вернутся, и какие меры примет Болан. Я не знала, что будет с Хлоей, с Клэем, с Брайсом. Я вообще ничего не знала о завтрашнем дне. Но сегодня — сегодня я победила.       Я опустила рукав обратно, выключила лампу и закрыла глаза. За окном шумел ветер, и где-то вдалеке слышался шум проезжающих машин. Обычный октябрьский вечер. Обычная девочка в обычной комнате. Которая только что сделала ещё один шаг навстречу себе.