Урок 8: «Что делает праздник настоящим: костюмы, традиции или люди рядом?»
20 мая 2026 г., 13:31
9 октября 2014 года, четверг.
Утром я проснулась с тем же чувством, с каким засыпала — со смесью облегчения и тревоги. Вчера я не порезалась. Вчера я рассказала родителям всё. Вчера мама сказала: «Я пойду в школу завтра». И вот — завтра наступило. Мы вышли из дома вместе — мама, Стивен и я. Обычно мама уходила на работу раньше, а я ехала на школьном автобусе. Но сегодня всё было иначе. Стивен подвёз нас на машине и высадил у ворот школы. — Удачи, — сказал он, глядя на маму с лëгкой усмешкой, — И не вздумай кричать на директора. — Я не собираюсь кричать, — спокойно ответила мама. — Я собираюсь говорить. Это разные вещи. Она поправила сумку на плече и посмотрела на меня. — Ты иди на уроки. Я сама поговорю с мистером Боланом. А потом зайду к тебе — скажу, чем всё закончилось. — Хорошо, — кивнула я. — Спасибо. Мама коротко обняла меня и направилась к административному входу. Я смотрела ей вслед — прямая спина, уверенная походка, — и думала о том, как сильно она изменилась за последние недели. Или, может быть, не изменилась, а просто наконец показала ту сторону себя, которую я всегда знала, но редко видела.***
В коридоре меня уже ждали Кэт и Кристина. Они вернулись с олимпиады — уставшие, но довольные: кажется, заняли какое-то призовое место. Увидев меня, Кэт бросилась обниматься, а Кристина, как всегда, ограничилась сдержанной улыбкой и кивком. — Мы всё знаем, — выпалила Кэт, отстраняясь. — Шерри рассказала. И Мэган. И Тина. И Эмили. И вообще полшколы. Трис, это просто... — Ужасно? — подсказала я. — Я хотела сказать «дикость», — Кэт нахмурилась. — Как она вообще посмела? — Она думала, что унизит меня, — сказала я. — Но у неё не получилось. Ну, то есть... почти не получилось. Кристина внимательно посмотрела на меня. — Ты в порядке? — В порядке, — ответила я. — Правда. Вчера было тяжело, но сегодня... сегодня всё иначе. Мама пошла к Болану. Кэт присвистнула. — Твоя мама? К Болану? Ого. Это будет разговор. — Я знаю, — улыбнулась я. — Поэтому я спокойна.***
Мы пошли на первый урок. Я сидела за партой и пыталась сосредоточиться на том, что говорил учитель, но мысли то и дело возвращались к маме. Что она говорит Болану? Что он отвечает? Какие меры будут приняты? Ответы я получила на большой перемене. Мама ждала меня в коридоре у столовой. По её лицу было трудно что-то прочитать — она выглядела одновременно уставшей и удовлетворённой. Как человек, который только что закончил трудный, но важный разговор. — Ну что? — спросила я, подходя. — Пойдём, — она взяла меня под локоть и отвела в сторону, подальше от чужих ушей. — Я поговорила с мистером Боланом. Он хороший человек. Слушает, не перебивает. Я рассказала ему всё — и про вчерашнее, и про то, что было раньше. — И что он? — Он сказал, что вы с Брайсом вчера обращались к нему, и он уже начал расследование. Вчера, сразу после твоего ухода. Он опросил свидетелей — Шерри, Мэган, ещё кого-то. Сегодня он вызовет Хлою и её родителей. — Мама сделала паузу. — Он сказал, что это серьёзное нарушение. Физическое воздействие, публичное унижение, травля на почве психического здоровья. Он сказал, что меры будут приняты. — Какие? — Пока не знаю. Он сказал, что решение объявит сегодня после уроков. На общем собрании, — мама чуть заметно улыбнулась. — А ещё он сказал, что очень ценит твою смелость. И что ты не первая, кто приходит к нему с жалобой на Хлою Райс. Просто до тебя никто не решался довести дело до конца. Я выдохнула. Значит, Болан знал. Знал, что Хлоя травит людей, но без официальных жалоб не мог ничего сделать. А теперь — теперь у него были все основания. — Спасибо, мам, — сказала я. — Не за что, — она обняла меня. — Это моя работа. Защищать тебя. Жаль, что я не всегда это помнила. Я прижалась к ней, чувствуя, как тепло её рук прогоняет остатки вчерашнего страха.***
После уроков Болан собрал всю школу в актовом зале. Моё сердце колотилось где-то в горле, а руки и колени дрожали. Я сидела между Кэт и Кристиной, а где-то в другом ряду рядом со своими лучшими подружками сидела Хлоя — я не видела её, но знала, что она там. Интересно, что она чувствовала? Страх? Злость? Или всё ещё верила, что ей сойдёт это с рук? Болан вышел на сцену. Без микрофона — в актовом зале и так было слышно каждое слово. — Добрый день, ученики старшей школы «Либерти», — начал он. Его голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Я собрал вас всех, потому что вчера в этой школе произошло событие, которое я не могу и не хочу оставлять без внимания. Он обвёл зал взглядом. — Вчера одна ученица напала на другую. Схватила её за руку против воли, задрала рукав и выставила напоказ её личные проблемы со здоровьем. На глазах у десятков свидетелей. Она назвала её «психопаткой» и «опасной». Это не просто травля. Это физическое насилие и публичное унижение. По залу прокатился шёпот. Кто-то обернулся в сторону Хлои, кто-то — в мою. — Я провёл расследование, — продолжил Болан. — Я опросил свидетелей. Их показания однозначны. Виновная установлена. И сегодня я объявляю о мерах. В зале стало тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание. — Хлоя Райс отстраняется от занятий на две недели. Её родители вызваны в школу для серьёзного разговора. Кроме того, она временно отстранена от должности капитана команды чирлидерш до конца семестра. Если подобное повторится — последует исключение. Шёпот в зале перерос в гул. Две недели. Отстранение от чирлидинга. Это было серьёзно. — И ещё одно, — Болан поднял руку, призывая к тишине. — В этом месяце должно было состояться традиционное празднование Хеллоуина в спортзале. Многие из вас его ждут. Но после вчерашнего инцидента я всерьёз задумался: заслуживает ли эта школа праздника? Заслуживаете ли вы этой вечеринки? По залу прокатился возмущённый ропот. Кто-то выкрикнул: «Это нечестно!» Кто-то застонал. Кэт рядом со мной пробормотала: «Только не это». — Пока что я не принял окончательного решения, — продолжил Болан. — Празднование Хеллоуина под вопросом. Его проведение будет зависеть от вашего поведения в ближайшие две недели. От того, как вы отнесётесь друг к другу. От того, сможете ли вы доказать, что достойны этой вечеринки. Он обвёл зал долгим взглядом. — Праздник — это привилегия. Не право. И я хочу, чтобы вы это запомнили. На этом всё. Можете идти. Зал загудел. Ученики поднимались со своих мест, обсуждая услышанное. Я сидела, не в силах пошевелиться. Две недели отстранения для Хлои. И Хеллоуин под вопросом. Это было... неожиданно. — Ничего себе, — выдохнула Кэт. — Болан реально крут. — Две недели, — задумчиво произнесла Кристина. — И отстранение от чирлидинга. Это сильно ударит по Хлое. Я молча кивнула. Я не чувствовала торжества. Только странную, пустую усталость и облегчение. Всё закончилось. Ну, или почти всё. Когда мы выходили из зала, я заметила Хлою. Она стояла у стены, и её лицо было бледным, а глаза — красными. Кажется, она плакала. Наши взгляды встретились на долю секунды. Я ожидала ненависти. Но в её глазах было что-то другое. Страх? Растерянность? Не знаю. Она отвернулась первой. Я уже собиралась пойти дальше, но тут заметила, как к Хлое подошла женщина — невысокая, в строгом пальто, с нервно поджатыми губами. Она что-то быстро зашептала Хлое, взяла её за локоть, и они вместе направились в сторону административного крыла. Хлоя шла, низко опустив голову, и выглядела не как человек, который только что потерял всё. Она выглядела как человек, который боится потерять ещё больше. — Это кто? — спросила я, провожая их взглядом. — Какая-то женщина, — пожала плечами Кэт. — Может, мать? Хотя я слышала, что на родительские собрания к Хлое всегда ходит её тётя. Вроде бы родители вечно заняты, а эта тётя — единственная, кто за неё отвечает. — Или притворяется мамой, — тихо добавила Кристина. — Чтобы никто не задавал лишних вопросов. Я задумчиво смотрела вслед уходящей Хлое. Значит, у неё тоже были тайны, которые она прятала. Как я прятала свои шрамы. Как Клэй прячет свою другую личность. Может быть, мы все в этой школе что-то скрываем. Просто у кого-то получается лучше, чем у других. — Интересно, что сейчас будет в кабинете Болана, — пробормотала я. — Не знаю, — отозвалась Кэт. — Но, судя по выражению лица этой тёти, ничего хорошего. Я выдохнула и направилась к своему шкафчику. Завтра будет новый день. Но сегодня — сегодня я чувствовала, что справедливость существует. И ещё — сегодня я впервые за несколько недель надела футболку с коротким рукавом. Никто не пялился на мои руки. Ну, почти никто. Пара человек бросили взгляд на мои зажившие шрамы, но тут же отвели глаза. А кто-то — кажется, Шерри — просто улыбнулась мне и кивнула. Я шла по коридору, чувствуя, как воздух касается моих предплечий. Впервые за долгое время я не пряталась. И это было приятно. 10–23 октября 2014 года. Следующие две недели школа жила в «подвешенном» состоянии. Все знали, что Хлоя Райс отстранена, а вечеринка в честь Хеллоуина оказалась под вопросом, и это создавало странную, напряжённую атмосферу. С одной стороны, без «королевы чирлидерш» в коридорах стало заметно тише — никто не шикал мне вслед, никто не клеил стикеры на шкафчик, никто не пытался задрать рукав. С другой — над всеми нависла угроза отмены Хэллоуина, и это заставляло даже самых отпетых хулиганов вести себя прилично. По крайней мере, на людях. Болан не шутил. За эти две недели он лично появлялся в коридорах на переменах — просто стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал. Ничего не говорил. Никого не одёргивал. Просто смотрел. И этого взгляда хватало, чтобы даже Люк и Маркус понижали голос и обходили меня стороной. — Он как статуя, — шепнула мне Кэт на третий день. — Жуткая, седая, справедливая статуя. — По-моему, это гениально, — отозвалась Кристина. — Никаких угроз, никаких наказаний. Просто молчаливое напоминание, что за вами следят. Я кивала, но про себя думала, что Болан, возможно, единственный взрослый в этой школе, кто действительно знает, как нужно воздействовать на подростков. Не криком, не запретами, а вот этим — спокойным, неумолимым присутствием. Все, включая меня и моих друзей, отчаянно пытались заслужить Хеллоуин обратно. Кто-то из бейсболистов организовал сбор мусора на школьном дворе — «чтобы Болан увидел, какие мы ответственные». Кто-то из чирлидерш вызвался помогать с украшением коридоров к осеннему фестивалю. Даже Алекс Стенделл, известный шутник, на две недели завязал со своими дурацкими списками и колкостями — видимо, перспектива стать изгоем из-за сорванной вечеринки пугала его сильнее, чем гнев Болана. А ещё были записки. В эти две недели мой мешочек на уроке равных коммуникаций пополнялся с пугающей регулярностью. Я уже привыкла к ритуалу: каждую пятницу я подходила к стене, запускала руку внутрь и вытаскивала целую стопку сложенных бумажек. Словно кто-то поставил себе цель не дать мне забыть, что я теперь — объект всеобщего внимания. Тайлер продолжал писать мне платонические признания, полные неловкой, трогательной искренности.«Ты как солнечный свет, Трис. Даже когда пасмурно, ты светишь».
Это было мило, хотя я не совсем понимала, как на такое отвечать. Я ограничивалась короткими благодарностями в общем духе — «Спасибо, мне очень приятно». Алекс, судя по всему, воспринял моё молчание как приглашение к действию. Его новые записки были уже не просто приглашениями на свидание — в них появился мягкий, но заметный сексуальный подтекст.«Ты самая горячая девушка в этой школе. И я не только про лицо. Может, перестанешь играть в недотрогу?»
Я рвала их, не дочитывая. После того самого списка, где он написал «страхолюдина» про Сару, у него не было ни единого шанса. От Люка и Маркуса тоже приходили записки — неприличные, грязные, с рисунками и предложениями, от которых меня тошнило. Я не рассказывала о них ни Кэт, ни Кристине, ни тем более Брайсу. Если бы он узнал — скандала было бы не избежать. А скандал — это нарушение порядка. Нарушение порядка — лишение последнего шанса на Хеллоуин. Я сжимала зубы, рвала эти бумажки в клочья и выбрасывала в урну. Иногда мне казалось, что я делаю это слишком часто. Но были и другие записки. Клэй написал всего один раз. Это было десятого октября, на следующий день после того самого дисциплинарного собрания из-за поступка Хлои. Текст записки гласил:«Трис, прости меня за то, что случилось. Я не хотел. Точнее, это был не я. Но я понимаю, если ты меня ненавидишь. Просто знай, что я сожалею».
Я прочитала это дважды, прежде чем убрать записку в рюкзак. Я не знала, что ему ответить. Я не ненавидела его — нет. Но я больше не могла смотреть на него, как раньше. Слишком много всего случилось. Может, когда-нибудь позже, я смогу забыть о его поступках. А ещё были они. Двое. Брайс и Зак. Их записки приходили каждую неделю, и с каждой неделей становились всё более личными. Никаких имён, никаких инициалов — просто слова. Но я знала, кто их пишет. Первую записку от Брайса я обнаружила в тот же день, что и записку от Клэя, десятого октября. Короткая, как и всё, что он делал.«Ты снишься мне. Не знаю, зачем я это пишу. Наверное, чтобы ты знала».
Я перечитывала её, наверное, раз двадцать. Брайс Уокер, который никогда не отличался красноречием, признался мне, что я ему снюсь. Это было... невероятно. Вторая пришла семнадцатого октября. Она была длиннее, смелее, и от неё у меня перехватило дыхание.«Я не умею говорить о чувствах. Ты, наверное, уже заметила. Но я могу написать. Ты изменила мою жизнь, Трис. До тебя всё было просто — школа, бейсбол, друзья. А теперь... теперь всё сложнее. И лучше. Ты делаешь меня лучше».
Я читала и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Он писал мне анонимно, думая, что я не знаю автора. Но я знала. Я узнавала его по тому, как он строил фразы — коротко, без лишних слов, но каждое слово было на вес золота. Зак писал иначе. Его записки были длиннее, теплее, более... открытые. И одна из них была признанием в симпатии.«Трис, я не знаю, как сказать это иначе, поэтому скажу прямо: ты мне нравишься. Очень. Ты умная, смешная, красивая, и ты не боишься быть собой. Я знаю, что у тебя сейчас непростое время, и я не хочу давить. Просто... если захочешь поговорить — я рядом. Или сходить куда-нибудь. Или просто помолчать вместе. Как хочешь».
Это было приятно. Правда. Зак был хорошим парнем — добрым, весёлым, надёжным. И я честно пыталась отвечать ему. Написала пару вежливых записок — «Спасибо, я это очень ценю», и «Ты замечательный человек, и я рада, что мы знакомы». Но каждый раз, когда я садилась писать ему ответ, мои мысли возвращались к Брайсу. К его коротким фразам. К его словам о том, что я делаю его лучше.***
К середине октября я перестала притворяться перед самой собой. Я сохла по Брайсу Уокеру. Сохла, как девчонка из типичного ромкома. Сохла так, что начинала улыбаться, просто увидев его в коридоре. Сохла так, что перечитывала его записки перед сном, хотя знала их наизусть. И в воскресенье вечером, девятнадцатого октября, сидя в своей комнате, я написала ему анонимное признание. Без лишних слов, без попыток объяснить или оправдаться. Просто три слова, которые я так долго боялась сказать даже самой себе.«I love you».
Без подписи. Без инициалов. Просто слова — те самые, которые я не решалась произнести вслух. Я опустила записку в его мешочек в понедельник утром и весь день ходила с таким чувством, будто у меня внутри что-то дрожит. Текущую неделю я проживала, словно на иголках. Двойное ожидание — ответа от Брайса и решения Болана по Хеллоуину — сводило меня с ума. Я знала, что Брайс проверяет свой мешочек по вторникам — у одиннадцатого класса урок равных коммуникаций был раньше нашего. Значит, уже во вторник он прочитал моё признание. Знал ли он, что это я? Догадался ли? И если да — что он теперь думает? Что чувствует? Почему не подошёл ко мне в коридоре, не сказал ни слова? Я ловила его взгляд на переменах, но он вёл себя как обычно — кивал, улыбался, спрашивал, как дела. Ни намёка на то, что между нами что-то изменилось. И это сводило меня с ума ещё сильнее. В среду вечером мы сидели в «Моне» — Кэт, Кристина и я. Я рассказала им всё — и про своё признание, и про мучительное ожидание. — Трис, ты с ума сошла, — выдохнула Кэт, когда я закончила. — Написала ему «Я тебя люблю»? Просто взяла и написала? — Ну да, — я сжалась в комок на стуле. — А что, не надо было? — Надо, — неожиданно сказала Кристина. — Давно надо было. Сколько можно было ходить вокруг да около? Ты его любишь, он тебя любит — это же очевидно всем, кроме вас двоих. — Мы не знаем, любит ли он меня, — возразила я, но мой голос прозвучал неубедительно. — Знаем, — отрезала Кэт. — Просто он, в отличие от тебя, ещё не написал эти три слова. Но его записки... «Ты снишься мне», «Ты делаешь меня лучше» — это же признания, просто другими словами. Я молчала, глядя в свою чашку с остывшим какао. Может быть, они были правы. Может быть, Брайс действительно чувствовал то же, что и я. Может быть, вся эта история с записками была нужна только для того, чтобы мы оба наконец перестали притворяться. Но пока ответа не было. Я могла только ждать пятницы — своего дня проверки мешочка. И Хеллоуин всё ещё был под вопросом. Я ждала пятницы как самого важного дня в своей жизни — дня, который должен был расставить все точки над «i». Дня, когда решится всё: будет ли праздник и ответил ли он взаимностью на моё признание. 24 октября 2014 года Пятница началась с того, что я чуть не проспала. Всю ночь я ворочалась, прокручивая в голове одно и то же: сегодня. Сегодня я узнаю. Сегодня Болан выйдет на сцену и скажет, будет ли Хеллоуин. Сегодня я открою свой мешочек и увижу — пустой он или там лежит ответ. Сегодня всё решится. Я пришла в школу за пятнадцать минут до звонка. В коридорах уже было шумно — все обсуждали одно и то же. — Говорят, Болан объявит на большой перемене! — Нет, после уроков, как в прошлый раз! — Если он отменит Хеллоуин, я никогда ему этого не прощу! Я шла сквозь этот гул, чувствуя, как воздух вокруг сгущается, становится плотным и вязким — будто сам день держал меня в кулаке и не собирался разжимать пальцы. Каждый шаг отдавался в висках глухим пульсом, словно внутри тикал невидимый таймер, отсчитывающий часы до развязки. А потом я увидела Хлою. Она стояла у своего шкафчика — впервые за две недели. Выглядела она... иначе. Бледнее, чем обычно. Под глазами залегли тени, а идеальная укладка сменилась небрежным хвостом. Она не смотрела по сторонам, не задирала подбородок, не улыбалась своей фирменной ледяной улыбкой. Просто стояла и перебирала учебники, будто ничего не произошло. Наши взгляды встретились. Всего на секунду. Я ожидала ненависти, злости, презрения — чего угодно, но только не этого. В её глазах была пустота. И усталость. Она отвела взгляд первой и, захлопнув шкафчик, пошла по коридору, не оглядываясь. — Ничего себе, — пробормотала подошедшая Кэт. — Она вернулась. — Две недели прошли, — напомнила Кристина. — Теперь посмотрим, что будет дальше. Я молча кивнула. Возвращение Хлои добавляло ещё один слой напряжения к этому и без того наэлектризованному дню. Но сейчас я не могла думать о ней. Сейчас меня ждал этот бесконечный учебный день.***
На большой перемене Болан не вышел. Не было ни собрания, ни объявления. Школа гудела в напряжённом ожидании, и к середине дня я уже была готова лезть на стену. А потом наступил шестой урок.***
Урок равных коммуникаций тянулся бесконечно. Миссис Брэдли говорила что-то о взаимопомощи и поддержке, но я почти не слушала. Мои глаза то и дело возвращались к стене с мешочками. К моему мешочку. Когда миссис Брэдли наконец разрешила нам проверить записки, я сорвалась с места. Кэт что-то крикнула мне вслед, но я не разобрала слов. Я добежала до стены и запустила руку в свой мешочек. Там было три записки. Я быстро перебрала их. Первая — от Кэт. «Держись, подруга. Мы с тобой. И пусть всё получится!» Я улыбнулась, но отложила в сторону. Вторая — что-то от Тайлера, очередное трогательное признание. Я пробежала его глазами и отложила. И третья. Сложенный пополам листок. Без подписи, без инициалов. Я развернула его дрожащими пальцами.«I love you too».
Четыре слова. Четыре слова, написанные тем самым почерком — чуть неровным, с сильным нажимом, без завитушек. Я стояла, глядя на эти слова, и всё вокруг перестало существовать. Исчез класс. Исчезла миссис Брэдли. Исчезли ученики, которые галдели вокруг. Остались только эти четыре слова на белой бумаге. Он ответил. Брайс Уокер ответил на моё признание. «I love you too». Я прижала записку к груди и закрыла глаза. Внутри что-то пело. Что-то огромное, светлое, невыносимо прекрасное. — Трис! Я открыла глаза. Кэт и Кристина стояли рядом, и по их лицам было видно: они всё поняли без слов. — Он ответил? — шёпотом спросила Кэт. Я молча кивнула и протянула ей записку. Кэт прочитала и завизжала. — Я же говорила! — она схватила меня в охапку и закружила. — Я же говорила, что он тебя любит! «Я тебя тоже»! Это же... это же... — Взаимное признание, — подсказала Кристина, и в её голосе слышалась улыбка. — Поздравляю, теперь вы парочка, — шепнула мне на ухо она. Я смущëнно хихикнула, и, приставив указательный палец к губам, прошептала в ответ короткое «тсс...». Кэт наконец отпустила меня, и я прислонилась к стене, чувствуя, как голова идёт кругом. От радости. От облегчения. От всего сразу. Но день ещё не закончился. Впереди было собрание. Впереди был Болан. Впереди был вердикт, которого ждала вся школа.***
И вот, наконец, после уроков, нас снова собрали в актовом зале. Я сидела между Кэт и Кристиной, но теперь моё сердцебиение отдавалось в висках совсем по другой причине. Записка Брайса лежала в кармане толстовки, и я чувствовала её тепло сквозь ткань. Болан вышел на сцену. Без микрофона, как и в прошлый раз. — Добрый день, ученики старшей школы «Либерти», — начал он. Его голос был ровным, но сегодня в нём не было той стали, что звучала две недели назад. Сегодня он звучал почти... торжественно. — Две недели назад я сказал вам, что празднование Хеллоуина под вопросом. Что его проведение будет зависеть от вашего поведения. От того, как вы отнесётесь друг к другу. От того, сможете ли вы доказать, что достойны этой вечеринки. Он обвёл зал взглядом. Тишина стояла такая, что я слышала, как дышит Кэт рядом со мной. — Я наблюдал за вами, — продолжил Болан. — Я видел, как вы собирали мусор на школьном дворе. Как вы помогали друг другу с украшениями. Как вы сдерживали себя — даже те, кому это даётся труднее всего. И я принял решение. В зале повисла пауза — длинная, мучительная. — Хеллоуинская вечеринка состоится. Зал взорвался. Крики, аплодисменты, кто-то свистел, кто-то обнимался, Кэт вцепилась в мою руку и завизжала мне прямо в ухо. Я смеялась, чувствуя, как напряжение последних двух недель наконец отпускает. Праздник будет. Хеллоуин будет. — Тихо! — Болан поднял руку, и шум постепенно стих. — Но есть одно условие. Вы должны помнить, что праздник — это привилегия. И чтобы сохранить эту привилегию в будущем, вы должны вести себя достойно не только до вечеринки, но и во время неё, и после. Никаких инцидентов. Никаких унижений. Никакой травли. Праздник — для всех. И я надеюсь, вы оправдаете моё доверие. Он кивнул и сошёл со сцены. Зал снова загудел — на этот раз радостно и возбуждённо. Я сидела, всё ещё прижимая руку к карману с запиской, и улыбалась. Пятница расставила все точки над «i». Будет и праздник. И любовь. Всё будет. 25–30 октября 2014 года. Подготовка к Хэллоуину Следующие пять дней школа напоминала растревоженный муравейник. После того как Болан официально объявил, что Хэллоуин состоится, все бросились готовиться с таким энтузиазмом, будто от этого зависела их жизнь. Коридоры заполнились оранжевыми и чёрными гирляндами, на окнах появились вырезанные из бумаги летучие мыши, а в столовой поставили огромную тыкву с прорезями для глаз и рта — её, как сказал президент школы Джефф Аткинс, собирались торжественно зажечь в день вечеринки. Я тоже готовилась. И речь шла не только об украшениях. Костюм Харли Квинн был моей давней мечтой — дерзкий, яркий, немного безумный. Но собрать его оказалось целым квестом. В субботу и воскресенье мы с Кэт и Кристиной объездили три секонд-хенда и один магазин карнавальных товаров, прежде чем я нашла то, что нужно: красно-синие шорты, олимпийку в тон, высокие носки в сетку и белую футболку, которую мы потом сами раскрасили в нужные цвета. Олимпийка — свободная, с контрастными рукавами — висела на вешалке в углу карнавального магазина и выглядела так, будто её только что сняли с самой Харли. Я поняла, что это судьба, ещё до того, как взглянула на ценник. Бейсбольную биту мне одолжила Шерри — сказала, что для образа Харли это must-have, а то, что я капитан бейсбольной команды, добавляет аутентичности. Настоящий парик — с розовыми и синими кончиками — мама заказала через интернет. Он пришёл во вторник, и я, не удержавшись, тут же надела его и долго смотрела на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрела не Трис Арчер — новенькая, которая всего боялась, — а кто-то другой. Кто-то дерзкий. Кто-то, кто не прячется.***
Двадцать девятого октября, в среду, мы с девчонками из команды собрались у меня дома, чтобы доделать костюмы. Шерри принесла блёстки, Эмили — целый набор аквагрима, Мэган — какие-то невероятные накладные ресницы, которые Тина тут же отказалась надевать, заявив, что это «слишком даже для Хэллоуина». Мы сидели на полу в моей комнате, разбрасывая повсюду блёстки и примеряя детали, и болтали обо всём на свете. Кортни молча раскладывала баночки с краской для лица по цветам — явно у неё был свой порядок. Сара сидела рядом с Эвой и пыталась приклеить накладные ресницы, которые отвергла Тина, но получалось криво, и обе хихикали. Дженни и Луиза устроились в углу с ноутбуком, подбирая музыку для нашего выступления на Хэллоуине. — А Брайс кем будет? — спросила вдруг Эмили, поправляя свою футболку. — Дракулой, — ответила я, стараясь говорить небрежно. — Он говорил. — О, Дракула и Харли Квинн, — протянула Шерри, и её глаза хитро блеснули. — Интересное сочетание. — Никакого сочетания, — буркнула я. — Мы просто друзья. — Ага, конечно, — фыркнула Тина. — Друзья, которые признаются друг другу в любви через записки. Я швырнула в неё подушкой. Она увернулась и расхохоталась. — Откуда ты вообще знаешь про записки?! — Трис, — Мэган посмотрела на меня с жалостью, — Кэт рассказала. Она думала, мы уже в курсе. — Кэт! — я повернулась к подруге, которая сидела в углу и старательно делала вид, что изучает потолок. — Ты! — Ну прости! — Кэт вскинула руки. — Это было слишком романтично, чтобы держать в секрете! Я застонала и закрыла лицо руками, но сквозь пальцы всё равно видела улыбающиеся лица девчонок. Они не осуждали. Они радовались за меня. И от этого было тепло. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянула мама. — Ого, — сказала она, окидывая взглядом разбросанные по полу блёстки, аквагрим и накладные ресницы. Потом посмотрела на меня — в парике, с битой в руке, в красно-синих шортах и олимпийке. — Вот это я понимаю — настоящий хэллоуинский костюм. Не то что эти... феи, принцессы и прочие розовые облака. — Спасибо, мам, — улыбнулась я. — Я серьёзно, — она прислонилась к дверному косяку. — Хэллоуин для того и придуман, чтобы наряжаться во что-то страшное или хотя бы дерзкое. А эти, кто приходит в костюмах положительных героев... — она пренебрежительно махнула рукой. — По-моему, они просто не понимают сути праздника. — Ну, Хлоя Райс, например, будет феей Глиндой, — заметила Кэт. — Нежно-розовое платье, корона, волшебная палочка. — Вот видишь, — мама кивнула в мою сторону, будто это окончательно подтверждало её теорию. — А ты у меня молодец. Харли Квинн — это правильный выбор. Она подмигнула мне и вышла, закрыв за собой дверь. Девчонки переглянулись и расхохотались. — Твоя мама — огонь, — выдохнула Тина. — «Розовые облака». Я запомню это выражение. — И не только ты, — ухмыльнулась Кортни, отрываясь от своих баночек. — Теперь буду всем говорить, что Хлоя Райс — ходячее розовое облако. Сара прыснула со смеху, чуть не выронив накладную ресницу. — Представляешь её лицо, если до неё дойдёт? — А главное, — подхватила Эва, подмигивая, — это же чистая правда. Фея Глинда в розовом — что может быть более «розовым облаком»? Дженни и Луиза заулыбались в своём углу. — Ладно, девочки, не будем злорадствовать, — иронично добавила я, чувствуя, как улыбка сама расползается по лицу. — Мама просто пошутила. — А мы нет, — хором ответили Кортни и Сара, и все снова рассмеялись. — Она у меня вообще-то не всегда такая, — ответила я, и внутри было тепло от того, что девчонки поддержали её слова. — Но сегодня она права.***
Тридцатого октября, в четверг после уроков, спортзал был открыт для украшения. Болан лично выдал ключи и попросил «не разнести школу», что, учитывая энтузиазм собравшихся, было не лишним. Добровольцев украсить зал к празднику набралось более, чем достаточно. Мужскую половину составляли: Брайс, Джастин, Зак, Джефф, Диего, Скотт, Чарли, Алекс и Тайлер. Только Тайлер пришёл не украшать, а фотографировать процесс для школьной газеты. А Алекс развешивал гирлянды с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его репутация. Женскую половину составили: я, Кэт, Кристина, Шерри, Мэган, Тина, Эмили, Луиза, Дженни, Джессика с остальными чирлидершами, и, конечно, Хлоя. Я заметила её не сразу. Она стояла у дальней стены, рядом с коробкой бумажных летучих мышей, и методично развешивала их на окнах. Выглядела она не так, как обычно, — не было в ней той холодной надменности, с которой она ходила по коридорам. Вместо этого — странная, почти неестественная сосредоточенность. Она старалась. Правда старалась. — Она что, реально помогает? — шепнула Кэт, проследив за моим взглядом. — Похоже на то. Может, хочет закрыть свои косяки перед Боланом, — предположила я. — Может, — согласилась Кристина. В этот момент Хлоя обернулась, и наши взгляды встретились. В её глазах всё ещё была та пустота, которую я заметила в день её возвращения. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Упрямство. Или, может быть, отчаяние. Она отвернулась первой, как и в прошлый раз, и продолжила развешивать мышей. Атмосфера в спортзале была сдержанно-напряжённой. Слишком много невысказанного висело в воздухе между всеми этими людьми. Слишком много старых обид. Но Болан где-то за кулисами следил за порядком, и никто не решался нарушить хрупкое перемирие.***
Ближе к вечеру я вышла на улицу — подышать. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжевый и фиолетовый — идеальные хэллоуинские цвета. Я прислонилась к стене здания школы и закрыла глаза, вдыхая прохладный октябрьский воздух. — Устала? Я открыла глаза. Брайс стоял рядом, держа в руках моток оранжевой гирлянды. — Немного, — призналась я. — Но это приятная усталость. Он кивнул и встал рядом, прислонившись к стене. Мы молчали, глядя на закат. Где-то вдалеке слышался смех ребят, которые всё ещё возились с украшениями, но здесь, на улице, было тихо и спокойно. — Я получил твою записку, — сказал он вдруг. Я замерла. Сердце пропустило удар. — Я знаю, что ты получил, — ответила я, не глядя на него. — Ты ответил. — Да. — Он помолчал. — Я рад, что ты её написала. Я повернулась к нему. Он смотрел на закат, но его губы чуть улыбались. — Я тоже рада, — сказала я. — Что написала. И что ты ответил. Он повернулся ко мне. Закатное солнце окрашивало его лицо в тёплые тона, и в этом свете он выглядел иначе — мягче, что ли. Более настоящим. — Трис, — сказал он тихо. — Я хочу тебя кое о чём спросить. Я затаила дыхание. — Ты хочешь быть моей девушкой? Мир замер. Звуки стройки за углом стихли, ветер перестал шуметь в кронах деревьев, даже солнце, кажется, застыло на полпути к горизонту. Остались только мы вдвоём — я и Брайс, — и этот вопрос, повисший в воздухе между нами. — Да, — выдохнула я. — Да, хочу. Он улыбнулся. И в этот момент что-то произошло — будто невидимая нить натянулась между нами и потянула нас друг к другу. Медленно, не сводя глаз, мы подались вперёд, и его лоб коснулся моего, и наши губы встретились где-то на полпути. Это был нежный, почти невесомый поцелуй. Не страстный, не требовательный — просто тёплый. Как обещание. Как продолжение тех четырёх слов, которые он написал мне в записке. Когда мы отстранились друг от друга, я открыла глаза. Брайс смотрел на меня и улыбался — той самой улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри. — Я давно хотел это сделать, — признался он. — Я тоже, — прошептала я. Мы ещё немного постояли молча, глядя друг на друга. А потом он взял меня за руку — просто взял и сжал в своей ладони, — и мы пошли обратно в спортзал. Завтра будет Хэллоуин. А сегодня — сегодня у меня было кое-что поважнее. Сегодня он стал моим парнем. А я стала его девушкой. 31 октября 2014 года, пятница. Хэллоуинская вечеринка Когда началась вечеринка, спортзал было не узнать. Бумажные летучие мыши, которых мы развешивали вчера, теперь парили под потолком, подсвеченные оранжевыми и фиолетовыми лампами. Гирлянды в виде тыкв обвивали колонны. У входа стояла та самая огромная тыква с прорезанными глазами и ртом — теперь внутри неё горела свеча, и на пол падала причудливая тень. Воздух пах попкорном, яблочным пуншем и чем-то сладким — кажется, корицей. Я вошла в зал и на мгновение замерла на пороге. Впервые за долгое время я чувствовала себя… не просто частью толпы. Я чувствовала себя той, кого ждали. Костюм Харли Квинн сидел идеально. Красно-синие шорты, олимпийка, белая футболка с раскрашенными вручную узорами, высокие носки в сетку и, конечно, бита через плечо. Парик с розовыми и синими кончиками обрамлял лицо, а макияж — дымчатые тени, ярко-красная помада и маленькое чёрное сердечко, которое Шерри вывела у меня на скуле жидкой подводкой, — делал меня неузнаваемой. Рядом со мной шли Кэт в облегающем чёрном костюме Женщины-кошки и Кристина в золотой тиаре и с лассо Чудо-женщины. Мы втроём вошли в зал, и на нас тут же обернулись. — Ого, Арчер! — крикнул кто-то. — Да ты прям Харли! — С битой! Круто! — Лучшие сиськи и лучший костюм! — выкрикнул Алекс из толпы. Брайс, стоявший неподалёку, резко повернулся. Его лицо, и без того бледное из-за вампирского грима, стало жёстким. Он поднял сжатый кулак и показал Алексу — без слов, одним движением. Алекс, поняв намёк, поднял руки в примирительном жесте и поспешно скрылся в толпе. Я усмехнулась и подошла к Брайсу. Он стоял у стены рядом со столом с закусками, в своём костюме Дракулы — чёрный плащ, белая рубашка, бледное лицо и капля искусственной крови у губ. Выглядел он… впечатляюще. И когда он увидел меня, его глаза загорелись. — Ничего себе, — сказал он, подходя. — Ты… ты потрясающе выглядишь. — Спасибо. — Я поправила биту на плече. — Ты тоже ничего. Кровь настоящая? — Клюквенный сироп, — усмехнулся он. — Джессика принесла. Сказала, что вампиры должны быть аутентичными. — Джессика? — я оглянулась. Джессика в костюме Гермионы — мантия, галстук Гриффиндора, волшебная палочка — стояла неподалёку с Джастином, который нарядился Гарри Поттером: очки, шрам-молния на лбу, мантия. Они о чём-то болтали, и Джессика смеялась. Я обвела взглядом зал и заметила Ханну. Она стояла у окна, чуть в стороне от основной толпы, в костюме Белоснежки — сине-жёлтое платье, красный бант в волосах, аккуратные туфельки. Выглядела она красиво, но как-то… потерянно. Будто не до конца верила, что имеет право быть здесь и веселиться, как все. Я поймала её взгляд и помахала рукой. Ханна ответила робкой улыбкой — той самой, которую я уже видела в день её возвращения. Осторожной. Благодарной. — Привет, Ханна, — сказала я, подходя ближе. — Отличный костюм. Белоснежка тебе идёт. — Спасибо, Трис, — она чуть покраснела. — Ты тоже… Харли Квинн — это гениально. — Спасибо, — я улыбнулась. — Как ты? — Нормально, — она пожала плечами. — Стараюсь привыкать. Сегодня вот решила прийти. Не знаю, может, зря. — Не зря, — твёрдо сказала я. — Ты имеешь такое же право быть здесь, как и все остальные. Даже больше. Ханна посмотрела на меня, и в её глазах на мгновение блеснули слёзы. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. Я кивнула и сжала её руку. Мы не были подругами, но между нами было что-то, что не требовало слов. Отойдя от Ханны, я снова обвела взглядом зал. Хлоя стояла в середине, окружённая чирлидершами — Эмбер, Кейли и ещё несколькими девушками. Её нежно-розовое платье феи Глинды выделялось в толпе — пышная юбка, корона, волшебная палочка. Она не смотрела в мою сторону, не задирала никого, просто болтала со своими подругами, будто ничего не произошло за последние недели. Будто она и не была отстранена на две недели, не пыталась меня унизить, и не ушла с позором в тот самый день, когда ей назначили столь суровое для её самооценки наказание, девятого октября. Обычная Хлоя. Королева своей маленькой армии. В этот момент с другого конца зала раздался громкий смех. Я обернулась. Люк и Маркус стояли неподалёку от Хлои и её свиты и громко обсуждали её наряд. — Эй, Райс, — крикнул Люк, — а где твои крылья? Феи же летают! Или ты у нас бескрылая? — И палочка твоя что-то не работает! — подхватил Маркус. — Может, ты не Глинда, а злая ведьма? Которая притворяется доброй? Хлоя сжала палочку в руке. Её лицо напряглось, но она ничего не ответила. Зато ответила Эмбер. — Да, хватит уже, — бросила она, делая шаг вперёд. — Что вы к ней прицепились? У нас праздник вообще-то. Кейли молча встала рядом, скрестив руки на груди. — Да мы шутим. Просто дружеский подкол, — попытался оправдаться Люк, но под взглядом обеих чирлидерш осёкся. Маркус, фыркнув, что-то буркнул себе под нос, но тоже отступил. На время. Рядом со мной Кэт присвистнула. — Ничего себе. Люк и Маркус решили, что можно кого-то травить, и выбрали Хлою. Кто бы мог подумать. — Они с ума сошли? — пробормотала Кристина. — Болан же говорил — никаких инцидентов. — Формально они не нарушают, — заметил Брайс. — Никаких оскорблений, никакого физического воздействия. Просто «шутки». А за шутки Болан не наказывает. — Пока не наказывает, — поправила Кристина. Я кивнула, но думала о другом. Сегодня днём, после уроков, я нашла в своём мешочке очередную записку от Люка и Маркуса — с нарисованным членом и омерзительной подписью. А теперь они стояли здесь и прикидывались безобидными. Что-то здесь было не так. Но сегодня был не тот вечер, чтобы разбираться. Сегодня был праздник.***
Вечеринка набирала обороты. Конкурс костюмов проводили на импровизированной красной дорожке — длинном ярко-алом ковре, который расстелили через весь зал. Участники выходили по одному, демонстрируя свои наряды. Кэт прошлась, как настоящая Женщина-кошка — плавной, хищной походкой, и сорвала бурю аплодисментов. Кристина — величественная, как и подобает Чудо-женщине. Джессика и Джастин вышли почти одновременно — Гермиона и Гарри Поттер, — и зал зааплодировал ещё громче. Алекс в костюме зомби вызвал смех и крики «Страхолюдина!» — кто-то явно припомнил ему его собственный список. А потом на дорожку вышла Ханна. Она появилась неуверенно, чуть замешкавшись на краю алого ковра, будто не решаясь сделать первый шаг. Дело было не в костюме — он сидел на ней идеально. Дело было в ней самой — в том, как она шла: осторожно, словно боясь, что её осудят, освистят, прогонят. В зале повисла тишина. Не враждебная — скорее, неуверенная. Никто не знал, как реагировать. Ханна Бейкер — та самая, что в прошлом году натворила немало глупостей. Та самая, что обидела многих, включая Джессику. Та самая, что потом сама стала жертвой. А теперь она стояла здесь, в костюме Белоснежки, и ждала. Я начала хлопать первой. Не из жалости. Из уважения. Потому что я знала, каково это — выйти перед всеми и бояться, что тебя осудят. К моим аплодисментам присоединился Брайс. Потом Кэт и Кристина. А потом и остальные — зал постепенно наполнился тёплыми, поддерживающими хлопками. Это были не те аплодисменты, что достались Кэт, или Кристине, или Джессике с Джастином. Не восторженные, не оглушительные. Другие, тёплые. Будто весь зал говорил: «Мы помним, что было. Но ты здесь. И этого достаточно». Ханна прошла по дорожке, чуть порозовев от смущения, и когда она дошла до конца, я увидела, как она выдохнула. С облегчением. Как человек, который ждал удара, а получил прощение. Аплодисменты всё не стихали. Я обернулась и увидела Клэя Дженсена — в полном костюме Бэтмена, с плащом и маской на лбу. Он хлопал громче всех, не стесняясь, и его лицо было серьёзным, почти торжественным. Бэтмен аплодирует Белоснежке. В этом было что-то нелепое и одновременно трогательное. Когда на дорожку вышла Хлоя в своём нежно-розовом платье Глинды, аплодисменты были жидкими. Не враждебными — просто… вежливыми. Особенно заметно это было после того, как тепло встретили Ханну. Хлоя прошла, высоко подняв голову, но я видела, как дрожали её пальцы, сжимавшие волшебную палочку. А потом настала моя очередь. Я вышла на дорожку, сжимая биту в руке, и зал взорвался. Крики, свист, аплодисменты — всё смешалось в один оглушительный гул. Я прошлась, стараясь подражать походке Харли — дерзкой, пружинистой, с вызовом, — и чувствовала, как энергия зала подпитывает меня. Где-то в толпе я увидела Брайса — он хлопал громче всех, и его лицо светилось гордостью. Кэт и Кристина свистели и махали мне. Шерри, Мэган, Тина, Эмили, Луиза, Дженни, Кортни, Сара, Эва — вся моя команда — кричали что-то одобрительное. Когда ведущий — кажется, это был Скотт Рид из одиннадцатого класса — объявил, что я выиграла в конкурсе костюмов, я не сразу поверила. Кэт завизжала и бросилась меня обнимать. — Ты сделала это! — кричала она мне в ухо. — Ты выиграла! Я смеялась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было не просто первое место. Это был момент, когда я поняла: что-то изменилось.***
Мы разошлись от красной дорожки, и я заметила, как Кортни Кримсен подошла к Эве. Они стояли у стены, и Кортни что-то говорила — негромко, но я разобрала несколько слов, когда проходила мимо. — …без поддержки твоего отца этой вечеринки вообще бы не было, — сказала Кортни. — Он реально рискнул, когда разрешил её провести. И мы все это ценим. Эва улыбнулась — немного смущённо, но искренне. — Спасибо, — ответила она. — Я ему передам. Кортни кивнула и отошла, а Эва осталась стоять, поправляя свои розовые уши Розовой Пантеры. Я поймала её взгляд и улыбнулась. Она улыбнулась в ответ.***
Через пять минут после конкурса костюмов по плану начинались коллективные выступления творческих и спортивеых объединений. Первыми вышли хористы. Они исполнили две песни — что-то из мюзикла «Призрак Оперы» (я чуть не засмеялась, вспомнив своё выступление на первой вечеринке) и попурри из хэллоуинских мелодий. Зал подпевал, кто-то даже включил фонарики на телефонах. Было красиво и немножко театрально — как и положено в такой вечер. Потом настала очередь драмкружка. Я отдала биту Кэт, сняла парик и олимпийку, накинула поверх футболки и шорт чёрное мешковатое ведьмино платье — мы договорились с ребятами, что для сценки я переоденусь, это всего на несколько минут. На голову нахлобучила другой, рыжий, парик и остроконечную шляпу, которую мне одолжила Эмили. В зеркале за кулисами я увидела странное зрелище — Харли Квинн, превратившаяся в ведьму. Ничего, для Хэллоуина в самый раз. Мы поставили короткую сценку — не страшную, скорее смешную: про ведьму, которая потеряла свою метлу и никак не могла улететь на шабаш. Я играла вторую ведьму — её подругу. Перед финалом, когда главная ведьма уже отчаялась, я вышла вперёд и протянула ей свою метлу со словами «Держи, тебе нужнее». Реплика у меня была только одна, а остальное — жесты и ужимки, но это было весело. А в конце я столкнулась с зомби, который был парнем главной ведьмы, и оказалось, что это он взял её метлу, чтобы слетать в магазин за конфетами. Так моя метла снова вернулась ко мне, а на шабаш мы всё равно опоздали, так что решили просто втроём объедаться конфетами. Зал взорвался хохотом — нужного эффекта***
И вот наступил момент, которого все ждали. Скотт Рид вышел в центр с микрофоном и под барабанную дробь, которую изображал Диего, колотя ложкой по пустому ведру из-под попкорна, провозгласил: — А теперь — то, чего все ждали! Король и королева нашего Хэллоуинского бала! Барабанная дробь… Королева — Трис Арчер! Король — Зак Демпси! Зал взорвался аплодисментами, а я… я растерялась. Зак? Почему Зак? Я машинально посмотрела на Брайса. Он выглядел удивлённым, но быстро взял себя в руки — его лицо стало непроницаемым, а уголки губ чуть дёрнулись вниз. Он не злился, я видела. Но ему было... неприятно? Зак подошёл ко мне — в своём костюме Джокера: фиолетовый костюм, зелёные волосы, белое лицо с нарисованной улыбкой до ушей. Выглядел он эффектно. И, видимо, судьи решили, что Харли Квинн и Джокер — идеальная костюмная пара. — Ну что, Королева? — он протянул мне руку с шутливым поклоном. — Танцуем? Я бросила ещё один быстрый взгляд на Брайса. Он кивнул — едва заметно, но я поняла: «Иди. Всё нормально». Я вложила свою ладонь в руку Зака. Мы вышли в центр зала. Заиграла медленная мелодия — не слишком романтичная, скорее торжественная. Зак вёл уверенно, но без намёка на что-то большее. Мы кружились, и я чувствовала на себе взгляды всего зала. — Зак, — сказала я тихо, чтобы никто не услышал. — Прости. Это традиция, выбирают лучшие костюмы. Но я… я уже встречаюсь с Брайсом. Он не сбился с шага. Даже улыбнулся — своей обычной, тёплой улыбкой, хотя в глазах мелькнула грусть. — Догадывался, — сказал он негромко. — Он везучий. — Зак… — Всё нормально, Трис. — Он чуть сжал мою руку. — Ладно, танец за мной — остальные танцы пусть будут твоими. Он отпустил меня, когда музыка стихла, и галантно поцеловал мою руку — театрально, как настоящий джентльмен. Зал снова зааплодировал. Я отошла к Брайсу. Он смотрел на меня — внимательно, выжидающе. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — я выдохнула. — Я объяснила Заку. Он всё понял. Брайс кивнул, и напряжение в его плечах чуть спало. — Тогда можно тебя пригласить? — он протянул руку. — Не как король бала. Просто как парень. Я улыбнулась и вложила свою ладонь в его. — Можно. Мы вышли в центр зала, и заиграла новая мелодия. Брайс обнял меня за талию, и мы закружились в медленном танце. Не как король и королева — как Брайс и Трис. Пара. Настоящая. — Я люблю тебя, — прошептал он мне на ухо. — И я тебя, — ответила я.***
Когда музыка стихла и мы вышли из центра зала, я почувствовала, что хочу пить. — Я сейчас, — сказала я Брайсу. — Возьму пунш. Я направилась к столу с напитками. И тут, откуда ни возьмись, передо мной выросли Люк и Маркус. — Арчер, — Люк улыбнулся — той самой мерзкой, заискивающей улыбкой, от которой у меня всегда холодело внутри. — Классный костюм. Реально крутой. Поздравляем с победой. — Ага, — подхватил Маркус. — Ты сегодня просто огонь. Никто не сравнится. Я смотрела на них и не верила своим ушам. Эти двое — те самые, что полчаса назад задирали Хлою. Те самые, что неделями писали мне грязные записки, включая сегодняшний день. А теперь они стояли передо мной и рассыпались в комплиментах. — Чего вам надо? — спросила я, не скрывая подозрительности. — Ничего, — Люк развёл руками. — Просто хотели поздравить. Без обид, Арчер. Мы же не звери. — Ага, — повторила я его же слово. — Конечно. Я взяла стакан с пуншем и, не оборачиваясь, пошла обратно к Брайсу. В спину мне донеслось приглушённое хихиканье. — Сволочи, — прошептала я. Брайс сжал мою руку, но ничего не сказал. Он всё понял без слов.***
А потом случилось то, чего я боялась. Скотт Рид объявил последний танец, и заиграла новая мелодия. Я уже собиралась снова танцевать с Брайсом, когда со стороны стены раздался голос Хлои — резкий, злой, перекрывающий музыку: — Это нечестно! Зал затих. Все обернулись. Хлоя стояла, сжимая свою волшебную палочку так, будто хотела сломать её пополам. Её лицо пылало. — Эти бейсболистки, они даже не команда! — крикнула она, указывая на моих девчонок, которые всё ещё стояли у сцены. — Они официально никто! Они только появились! А им аплодируют больше, чем нам! Мы годами работали! Мы… — Хлоя, заткнись, — бросил кто-то из зала. — Серьёзно, Райс, угомонись, — поддержал другой голос. — Да она просто завидует! — выкрикнула Кэт. — Её саму не выбрали королевой, вот она и бесится! По залу прокатился смех, и Хлоя покраснела ещё больше. — Вы все ничего не понимаете! — крикнула она. — Вы все… Но её перебили. Кто-то начал свистеть. Свист подхватили ещё несколько человек. Освистывание нарастало, и Хлоя, оглядевшись по сторонам, вдруг осознала, что её никто не поддерживает в открытую. Даже чирлидерши — Джессика, Эмбер, Кейли — стояли молча, опустив глаза. Они не присоединились к освистыванию, но и не вступились. Видимо, они были умнее её, ну, по крайней мере, сдержаннее так точно. Она развернулась и, не говоря больше ни слова, бросилась к выходу. Её нежно-розовое платье мелькнуло в дверях и исчезло в темноте коридора. Эмбер и Кейли переглянулись. Не сговариваясь, они молча взяли свои сумки и направились к выходу. За ними потянулись ещё две чирлидерши — я не запомнила их имён. Никто не кричал, не хлопал дверьми. Просто уходили. Одна за другой. Джессика осталась на месте. Я видела, как она мечется взглядом — то на Джастина, то на выход, то на меня. Её пальцы сжимали волшебную палочку Гермионы так, что костяшки побелели. Она была новым временным капитаном чирлидерш после отстранения Хлои. Часть её, наверное, хотела уйти вместе с ними — из солидарности или чтобы не выглядеть предательницей. Но Джастин стоял рядом и смотрел на неё — спокойно, выжидающе. И она не двинулась с места. Я вспомнила ту записку — «Стукачка», — которую она бросила в меня после того, как извинилась. Она так и не решила, на чьей она стороне. Может, она и сама этого не знала. В зале повисла тишина. Неловкая, напряжённая. Но через секунду кто-то включил музыку погромче, и вечеринка продолжилась, будто ничего не было. Брайс обнял меня за плечи и притянул к себе. — Ты как? — спросил он тихо. — Нормально, — ответила я, уткнувшись носом в его плащ. — Даже… странно хорошо. — Это потому что ты победила, — сказал он. — Во всём. Я подняла голову и посмотрела на него. На его бледное лицо Дракулы, на каплю клюквенного сиропа у губ, на тёплые глаза, которые смотрели на меня так, будто я и правда была королевой. — Мы победили, — поправила я. — Вместе. Он улыбнулся и, наклонившись, легко поцеловал меня в лоб. — Вместе, — повторил он. И мы продолжили танцевать. Последний танец. Король и королева Хэллоуина — пусть и не официальные. Джокер и Харли Квинн. Дракула и Харли Квинн? Неважно. Главное — Брайс и Трис. И это был лучший вечер в моей жизни. 1 — 2 ноября 2014 года, выходные. Dzień wszystkich świętych. Zaduszki. В субботу утром Хэллоуин выветрился из города, будто его и не было. В доме Арчеров пахло не тыквенным пирогом, а хризантемами. Мама достала белую блузку, тёмную юбку и платок, который обычно лежал в шкафу нетронутым. Я надела скромную серую блузку и чёрную юбку до колена — ничего броского, ничего привлекающего внимание. В костёле было тихо и полупусто. Мы поставили свечи — за дедушку Стивена, за бабушку и дедушку мамы, за всех, чьи имена я знала только по рассказам. Мама молилась на польском — здесь, в Карлайле, она делала это почти беззвучно, одними губами. В Нью-Йорке на Wszystkich Świętych она стояла среди десятков таких же женщин в платках, и их шёпот сливался в единый хор. Здесь мы были единственными польками во всём городе, и наш шёпот звучал как тайна, которую не афишируют, но и не предают. Вечером мы сели в машину и поехали в Филадельфию — столицу штата, где было польское мемориальное кладбище и действующая диаспора. На Zaduszki мама везла лампадки и белые хризантемы. Среди тёмных надгробий с фамилиями, оканчивающимися на «-ski» и «-cka», горели сотни огней. Здесь не лежали наши родственники — только известные поляки, чьи имена я смутно помнила из рассказов мамы. Но в том-то и был смысл: когда не можешь прийти на могилу своих, приходишь на могилы тех, кто разделяет твою кровь и историю. Мы зажгли лампадку и постояли молча. Потом мама отвела меня в польский культурный центр при церкви — там пахло маком и кофе, и говорили по-польски. Мама оживилась, заговорила громче, чем я слышала за последние месяцы, и я вдруг поняла: здесь, среди чужих, но «своих», она наконец-то не пряталась. А я смотрела на неё и думала о том, как странно устроена жизнь: в Карлайле мы скрывали свои корни, а в Филадельфии — на несколько часов — переставали быть невидимками. Обратно мы ехали в темноте, и я уснула, едва машина выехала на шоссе. Два с половиной часа от Филадельфии до Карлайла — я продремала их, прижавшись щекой к холодному стеклу, и проснулась только когда мама потрясла меня за плечо: «Вставай, córeczko, мы дома». Часы показывали начало двенадцатого. Стивен, который весь день терпеливо сопровождал нас в этих чуждых ему когда-то польских ритуалах, помог нам выбраться из машины, и я, едва добравшись до кровати, рухнула в сон. Завтра понедельник, завтра мне снова в школу, поэтому я так дорожила каждой минутой сна. 3 ноября 2014 года, понедельник. Утро понедельника было самым обычным. Либерти Хай встретила меня своим привычным гулом. Никто не обсуждал Хлою. Никто не вспоминал, как она ушла с вечеринки под свист. Я ждала, что в коридорах будут перешёптываться, тыкать пальцами, но ничего не произошло. И тут я заметила странность. Люк и Маркус — те самые, что на Хэллоуине высмеивали наряд Хлои и кричали ей про «бескрылую фею», — теперь стояли с ней у шкафчиков и непринуждённо болтали. Люк дал ей пятюню. Маркус хохотнул над какой-то её фразой и хлопнул по плечу. Будто ничего не было. Будто они не пытались унизить её три дня назад. Хлоя улыбалась — сдержанно, но без тени обиды. Я прошла мимо, стараясь не пялиться, но внутри что-то царапнуло: как у них это получается? Как можно так легко переключаться? На большой перемене в столовой, когда я проходила мимо стола чирлидерш, случайно услышала, как Джессика сказала Эмбер: «Хлою Болан вызвал к себе». Я не стала прислушиваться и прошла к своему столику. А после обеда, направляясь в кабинет истории, я мельком увидела, как Болан и Хлоя вдвоём заходят к Портеру — директор придержал дверь, пропуская её вперёд, и вошёл следом. Через пару минут он вышел один, оставив Хлою внутри. О чём они говорили — сначала у Болана, потом у психолога, — я не знала, и знать не могла. Может, она пообещала, что такое не повторится? Может, директор решил не наказывать её строже? А может, она просто расплакалась перед ним — не потому, что раскаивалась, а потому что это был единственный способ смягчить последствия? Я не знала её настолько, чтобы судить, но сама мысль показалась мне неприятно знакомой. Как бы то ни было, в тот день Хлоя вышла из кабинета Портера с сухими глазами и вернулась на уроки. Я несла в себе эхо прошедших выходных — и Zaduszki, и Dzień Wszystkich świętych, и Хэллоуин, и голос Брайса, сказавший «Я тоже тебя люблю». Это было моё, спрятанное под кофтой, и школа шла своим чередом, и всё было как надо. Как ни в чём не бывало. 11 ноября 2014 года, вторник. Dzień Niepodległości. Одиннадцатого ноября в школе был выходной — День ветеранов, флаги на главной улице, торжественные речи по телевизору. Но у нас дома отмечали другой праздник. День независимости Польши — Narodowe Święto Niepodległości — в честь освобождения страны от иностранного господства в 1918 году. Для мамы это был не просто день в календаре, а главный патриотический праздник года. Мама с самого утра хлопотала на кухне. На плите варился бигос — густой, тёмный, с черносливом и копчёностями, его запах пропитал весь дом ещё до полудня. Рядом остывали pierogi z kapustą i grzybami, и мама то и дело отгоняла меня от противня: «Подожди, ещё не готово!» Ближе к вечеру мы нарядились. Мама достала из шкафа свой краковский корсаж — бархатный, расшитый бусинами, с белой блузкой и юбкой в цветочек. Мне она повязала на голову красную ленту и дала примерить свой старый жилетик с вышивкой. Мы выглядели так, будто сейчас выйдем на сцену в польском культурном центре Филадельфии, а не останемся на кухне в Карлайле. Но в этом и был смысл: сегодня мы праздновали для себя. Мама затянула «Mazurek Dąbrowskiego» — гимн, который мы всегда пели первым, — а потом «Rotę». Я подхватила с первых же слов: «Nie rzucim ziemi, skąd nasz ród...» Эту песню я знала наизусть и любила больше всех. Два года назад, ещё в Нью-Йорке, я выступала с ней на встрече польского сообщества — стояла на сцене в таком же жилетике, с красной лентой в волосах, и пела перед полным залом. Тогда я чувствовала себя частью чего-то большого. Сегодня зал был пуст, если не считать мамы и Стивена, но чувство было тем же. Стивен сидел в гостиной с книгой, но не читал — слушал. Он не знал польских песен, но давно привык, что в такие дни его дом превращается в маленький островок другой страны. Когда мы допели, он поаплодировал — коротко, по-домашнему. Вечером мы сели за стол втроём. Бигос, пироги, травяной чай. Никаких гостей, никаких речей для публики. Только мы. Только наша маленькая, скрытая от чужих глаз Польша, которая жила под крышей дома Арчеров и не собиралась исчезать. 17 ноября 2014 года, понедельник. День рождения Брайса. В понедельник утром шкафчик Брайса было видно издалека. Кто-то обклеил его оранжевыми стикерами с надписью «Happy Birthday, Bryce Walker!», а на ручке болтался воздушный шарик в виде бейсбольного мяча. Сам Брайс стоял рядом, принимая поздравления с той спокойной, чуть смущённой улыбкой, которую я уже научилась распознавать — он не любил быть в центре внимания просто так, но день рождения обязывал. Джастин хлопнул его по плечу и вручил какой-то свёрток. Зак пожал руку. Диего и Скотт что-то громко обсуждали, явно договариваясь о вечеринке. Даже Хлоя подошла — коротко, без объятий, но с вежливой улыбкой, сказала пару слов и отошла. Я дождалась, пока толпа рассосётся, и подошла сама. В руках у меня был небольшой свёрток — новый бейсбольный мяч, не для игры, а для полки: с гравировкой «B.W. — 17.11.14». Я знала, что он коллекционирует памятные мячи с важных матчей, и пусть этот не был с игры, он был с датой, которая делала его особенным. — С днём рождения, — сказала я, протягивая свёрток. Он развернул бумагу и, увидев гравировку, улыбнулся — не той смущённой улыбкой для толпы, а настоящей. — Серьёзно? Ты помнила про коллекцию? — Конечно, помнила. Я всё про тебя помню. Он хотел что-то сказать, но в этот момент Джастин снова хлопнул его по плечу, и момент растворился в общем шуме. Но мяч Брайс убрал во внутренний карман толстовки, а не в рюкзак. И это было важнее любых слов. Ближе к большой перемене он раздавал приглашения — небольшие карточки с датой: суббота, 22 ноября, и адресом. Когда Брайс подошёл к нашему столику, Кэт первой выхватила приглашение и заявила, что мы все обязательно будем. Мне он тоже протянул карточку — без лишних вопросов, просто встретился глазами и чуть улыбнулся. Вопросов и правда не требовалось. Конечно, я приду. 22 ноября 2014 года, суббота. Вечеринка в честь дня рождения Брайса. Всю неделю перед вечеринкой я ломала голову над нарядом. Хотелось выглядеть особенно — не так, как на Хэллоуине, где всё решал костюм, и не так, как на первой вечеринке у Зака, где я надела то самое чёрное платье, которое казалось мне самым взрослым и сексуальным. Теперь я была девушкой Брайса, и это меняло всё. Я снова перерыла шкаф и в итоге остановилась на том, от чего отказалась ещё в сентябре: кислотно-жёлтая майка со смайликом и рваные джинсы с декоративными камушками. Тогда, перед вечеринкой Зака, я решила, что это «слишком повседневно». А теперь подумала: Брайс видел меня в вечернем платье, в костюме Харли Квинн, в ведьминском балахоне на сценке драмкружка. Пусть увидит и такой — настоящей, без пафоса, в том, в чём мне самой удобно. Дом Уокеров встретил меня тёплым светом окон, но сама вечеринка проходила не в главном здании, а в гостевом домике Брайса — отдельной постройке позади основного дома, которую он давно обустроил под свои нужды. Здесь был диван, телевизор с приставкой, барная стойка с напитками и закусками — идеальное место для того, чтобы собрать друзей и не мешать родителям. Брайс открыл дверь сам — в простой серой футболке и джинсах, с улыбкой, которая стала мне такой родной за последние недели. Он сразу притянул меня к себе, коротко поцеловал и прошептал: «Рад, что ты здесь». От него пахло чем-то свежим — кажется, новым одеколоном, подаренным кем-то из родни. — У меня для тебя кое-что есть, — сказала я, протягивая свёрток. Он развернул бумагу и присвистнул. Это были хорошие бейсбольные перчатки — качественная кожа, усиленная строчка. — Трис, это... — он повертел их в руках. — Офигенные. У меня таких ещё не было. — Ты капитан, — я пожала плечами, стараясь скрыть, как сильно я ждала его реакции. — Тебе нужны лучшие. Он надел одну на руку, сжал кулак, проверяя посадку, и улыбнулся — широко, почти по-мальчишески. — Пойдём, — сказал он, беря меня за руку. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.***
В гостевом домике уже было полно народу — в основном школьная компания: Джастин, Джессика, Зак, Джефф, Диего, Скотт, а из наших девчонок — Кэт, Кристина, Кортни, Эмили, Мэган и Тина. Брайс провёл меня через всю комнату к дивану, где сидела высокая светловолосая девочка с цепким, внимательным взглядом. На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать, но для своего возраста она была заметно рослой. Рядом с ней стоял стакан с чем-то безалкогольным — явно лимонад. — Это Глория, моя кузина, — сказал Брайс. — Глория, это Трис. Я открыла рот, чтобы поздороваться, — и замерла. С ней что-то было не так. Вернее, всё было так — светлые волосы, острый подбородок, прищур, — но это «так» вдруг ударило меня, как разряд тока. Я уже видела это лицо. Не в школе, не в Карлайле. Раньше. Я видела её раньше, и Брайса вместе с ней, и ещё одного человека, которого невозможно забыть. Высокий мужчина в тёмно-синем костюме с алым галстуком. Они шли втроём сквозь толпу, а я стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд. Лето. Жара. Мама тянет меня за руку. — Я тебя видела! — выпалила я, даже не успев поздороваться. — Тебя, и Брайса, и вашего дедушку! В Нью-Йорке! Три года назад, летом. Я видела вас втроём! Глория подняла бровь — точь-в-точь как Брайс, когда его что-то удивляло. Брайс замер с перчаткой в руке. — Где именно? — спросил он. — На Бродвее. После мюзикла. Мы с мамой вышли из театра, и в толпе я увидела мистера Гампа — он был в тёмно-синем костюме с алым галстуком, я его сразу узнала с экрана телевизора. А с ним шли вы, и ты, Глория, держала его за руку. Мне тогда даже захотелось подбежать, но мама сказала: «Если бы каждый так подбегал, им бы шагу не давали ступить». И я просто стояла и смотрела, пока вы не скрылись за углом. Повисла пауза. Глория и Брайс переглянулись. — Так это была ты? — медленно произнёс Брайс, и его лицо осветилось каким-то новым, ещё не знакомым мне выражением. — Та девчонка, что стояла у фонаря и смотрела на нас? — Я не... — начала я и осеклась. — Ну да. Это была я. Глория расхохоталась — звонко, запрокинув голову. — Ничего себе, — сказала она, отсмеявшись. — Вот это совпадение. Выходит, мы с тобой уже встречались. Она поднялась с дивана и, к моему удивлению, коротко, по-взрослому пожала мне руку. — Очень приятно познакомиться. Снова. Мы разговорились. Глория оказалась не по годам острой на язык — чувствовалась та же семейная черта, что и у Брайса: прямолинейность, которая граничит с грубоватостью, но никогда не переходит в жестокость. Она расспрашивала меня о школе, о команде, о Хэллоуине — и слушала так внимательно, что я невольно рассказала больше, чем планировала. В какой-то момент я упомянула Хлою — её выходку на вечеринке, освистывание, красные глаза в кабинете Болана. — Подожди, — перебила Глория. — Ты сейчас будто мою Диану описываешь. — Диану? — Диана Паркер, моя бывшая подруга. Вернее, она считала себя моей подругой. А на деле... — Глория поморщилась. — Тоже истерики, тоже попытки всех контролировать, тоже ненависть к тем, кто не вписывается в её картину мира. Она даже травила свою бывшую лучшую подругу в пятом классе. Я слушала и невольно находила параллели. Глория рассказала, что Диана из неблагополучной семьи — мать наркоманка и алкоголичка, отец ушёл к другой и бросил дочь. Вся школа знала об этом, но жалости к Диане это не добавляло — слишком многих она успела настроить против себя. — А что с ней сейчас? — спросила я. — Вылетела из школы, — сказала Глория без злорадства, скорее с усталостью. — Сначала из чирлидинга, потом из школы вообще. Попала в какой-то интернат. Мать лишили родительских прав. Она пыталась затащить меня в какие-то сомнительные компании, предлагала выпить, покурить. Я отказалась. Тогда она обиделась, что я не позвала её на семейный день рождения. Ну и всё. Я кивнула. Кое-что действительно совпадало с Хлоей — особенно эта склонность к контролю и публичным сценам, да и чирлидинг как объединяющий интерес. Но различия были очевидны: Хлоя не пила, не употребляла и тщательно скрывала свою семью. Пока я обдумывала это, Глория вдруг усмехнулась — будто вспомнила что-то забавное. — Кстати, — сказала она, — раз уж речь зашла об именах. Ты, наверное, не знаешь, но моё полное имя — Хлоя Глория Уинслет Гамп. Хлоя идёт первым в документах. Я моргнула. — То есть ты... Хлоя? — Нет, — отрезала она с такой интонацией, что я сразу поняла: эта тема закрыта раз и навсегда. — Я Глория. Меня назвали в честь прабабушки — матери моего дедушки Дональда. У неё имя звучало именно так: Хлоя Глория. Но ко мне первое имя не прилипло совершенно. Всю жизнь представляюсь Глорией. Когда исполнится восемнадцать, официально переставлю их местами. А теперь, после всего, что ты рассказала о своей Хлое Райс, я рада этому вдвойне. — Понимаю, — сказала я. И правда понимала. Глория тем временем снова посмотрела на меня изучающе — тем самым фирменным взглядом Уокеров-Гампов, от которого, казалось, ничего не скроешь. — Знаешь, — сказала она, чуть склонив голову набок, — я тут подумала. То, как ты говоришь, как держишься — ты, наверное, ENFJ. Как мой дедушка. — Что? — не поняла я. — Ну, тип личности. По Майерс-Бриггс. ENFJ — наставник, лидер, человек, который собирает вокруг себя людей и ведёт за собой. — Она на мгновение задумалась, подбирая слова. — Я в этом немного разбираюсь, потому что мне это интересно. И знаешь, я могу ошибаться, но у меня есть теория. Хлоя и Диана, по моим прикидкам, — ESFP. Как и я. Я удивлённо подняла брови. — То есть вы с ними... одного типа? — Вот именно! — Глория усмехнулась, но в её глазах мелькнула серьёзность. — Мы все — ESFP. Развлекатели, экстраверты, живём эмоциями и здесь-и-сейчас. Но между нами есть одна огромная разница, — она сделала паузу, подчёркивая важность, — я, в отличие от них, не использую свою энергию, чтобы давить на других или манипулировать. Я просто хочу, чтобы всем было хорошо. Я задумалась над её словами. Потом она улыбнулась, смягчая сказанное, и добавила: — А Брайс, кстати, ESTP. Мы с ним очень похожи по энергии, но он — про действие и справедливость, а я — про людей и веселье. Так что получается, мы с тобой по разные стороны спектра, но это ведь и есть самое интересное... Весь оставшийся вечер прошёл под знаком этого разговора. Гости ели пиццу, пили лимонад и колу, играли в приставку. Взрослых почти не было видно — мистер и миссис Уокер заглянули поздравить сына, перекинулись парой слов с Джастином, которого явно знали сто лет, и удалились в основной дом, оставив молодёжь веселиться. Брайс почти весь вечер провёл рядом со мной — то подкладывал мне пиццу, то втягивал в какой-то спор с Заком о бейсболе, то просто сидел рядом, и его плечо касалось моего. А я думала о том, как странно устроена судьба: в сентябре, в мой первый день в «Либерти», я забраковала эту жёлтую майку со смайликом как «слишком повседневную». А теперь она стала моим нарядом для вечеринки, где я, кажется, окончательно стала частью не только школы, но и чего-то большего.***
В субботу вечером, вернувшись домой с дня рождения Брайса, я сидела в своей комнате и перебирала в памяти все праздники этой осени. Первая вечеринка у Зака. Чёрное платье, в котором я чувствовала себя взрослой и отчаянно чужой. Я так старалась выглядеть как звезда — и в итоге влезла в разговор, который втянул меня в долгую неприятную историю. Никакой тёплой компании у меня тогда ещё не было — только громкая музыка, незнакомые лица и собственное желание доказать, что я чего-то стою. Потом Хэллоуин. Костюм Харли Квинн, красная дорожка, победа в конкурсе, танец с Заком как с королём бала. Но веселье было настоящим не из-за биты через плечо, а из-за того, как Кэт сжимала мою руку перед выходом, как Кристина шепнула «ты справишься», как Брайс смотрел на меня и улыбался. А ещё накануне, тридцатого октября, мы стояли с ним у стены школы, глядя на закат, и он спросил: «Ты хочешь быть моей девушкой?» Это был праздник, который сделали люди. А потом были семейные праздники. Dzień wszystkich świętych — тихий костёл, свечи за прабабушку и прадедушку, Zaduszki на мемориальном кладбище в Филадельфии, где мы не могли найти родных, но чувствовали себя частью чего-то большого. Там не было ни костюмов, ни музыки, ни чужих глаз — только мы втроём: мама, Стивен и я. И Dzień Niepodległości — когда мы пели «Rotę» в гостиной, наряженные в польские жилеты, а Стивен хлопал нам, сидя с книгой на диване. Никто из моих одноклассников не знал об этих днях. Но они были важнее многих шумных вечеринок, потому что в них жила память о наших с матерью корнях. И наконец — день рождения Брайса. Я надела жёлтую майку со смайликом, которую когда-то забраковала как «слишком повседневную». А ещё на этой вечеринке я увидела саму Глорию Гамп — и у меня всплыло то самое воспоминание, которое я пыталась достать ещё шестнадцатого сентября, когда вернулась в школу после суда и всей этой истории с Монти и Ханной. Бродвей, лето, тёмно-синий костюм с алым галстуком, трое в толпе. Тогда это было просто мимолётное впечатление — лицо, которое я запомнила, сама не зная зачем. А теперь оно обрело смысл. Теперь я знала этих людей. И я чувствовала, что больше не чужая. Восьмой урок был о том, что такое настоящий праздник и что делает его таким — костюмы, традиции или люди рядом. Я сравнила все эти праздники, и ответ сложился сам собой. Костюмы и декорации создают атмосферу. Традиции дают ощущение корней и смысла. Но настоящим праздник делают только люди. Те, кто стоит рядом, когда ты выходишь на красную дорожку. Те, кто поёт с тобой на кухне патриотические песни. Те, кто дарит тебе бейсбольные перчатки и говорит «я тебя люблю». И те, кто просто сидит на диване с книгой, слушает чужой гимн и хлопает — потому что это важно для тебя. Я выключила свет и легла в кровать, чувствуя, как внутри укладывается ещё один прожитый кусок жизни. Этой осенью у меня было много праздников. Но самым настоящим стал тот, где я наконец перестала быть чужой. Это случилось не на сцене и не на красной дорожке. Это случилось в гостевом домике Брайса, когда я поняла: вот она я. И меня любят именно такой, какая я есть.
