Do I Wanna Know?

***

Феликс стоял у панели и смотрел на отражение в матовом металле дверей. Лицо обычное — не выражает ничего, кроме раздражения и усталости. Ни следа того, что минут десять назад он стоял напротив нее в коридоре, ловил ее взгляд и делал вид, что все это совпадение. Он нажал кнопку цокольного этажа почти машинально. — А нам разве не на первый? — отозвался гитарист. — Вы же пожрать хотели, — ответил Феликс, не оборачиваясь, — мне сказали, тут все на цокольном обедают. Вокалист хмыкнул: — освоился, да? — Типа того, — не обратив внимания на издевку в голосе коллеги, пожал плечами Феликс. На самом деле — нет. Что-то внутри надеялось на то, что одна уставшая от жизни голова спустится поесть и они снова пересекутся. Не просто обменяются парой фраз, а поговорят и поедят вместе. Феликсу хотелось, чтобы новая знакомая смеялась над его шутками, перед согруппниками, но и не хотелось показывать ее никому одновременно.

***

— Кампания с холдингом — это вообще жир, — заговорил менеджер группы, — вы понимаете, какие там охваты? — Наши лица будут по всему городу, — добавил гитарист, оживляясь. — Кайф, — отозвался басист. Феликс молчал. Ему было всё равно, где будут их лица. Он не видел в этом ни триумфа, ни угрозы. Просто очередная точка в маршруте. Главное — хорошо заплатят. Он пришёл в группу не ради того, чтобы «светить лицом», но дополнительное внимание от людей, конечно, льстило, но пришёл он потому, что кто-то однажды сказал: «Ты реально умеешь держать ритм. Не хочешь попробовать?» Было странно слышать, что-то хорошее от незнакомца… Этого ему хватило. Вокалист был таким — добрый, милый и эмпатичный парень с большими глазами. Именно он настоял, чтобы Джекса Феликса взяли, несмотря на его вечную отстранённость и отсутствие нормального портфолио. Сказал что-то вроде: «Если человек так играет, ему просто нужно место». Феликс запомнил это и не лез лишний раз. «Не кусай хуй, который платит» — или как там? — Говорил он, чем ужасно смешил согруппников.

***

Цокольный этаж оказался неожиданно оживлённым. Несколько ресторанчиков, кофейня, люди в костюмах, шум голосов. Всё выглядело аккуратно и немного стерильно. Они сели за столик у стены. Феликс взял что-то простое — пасту и воду. Он любил вкусно поесть, но аппетит появлялся не всегда. Да и жаловаться на еду в реальном мире он себе не позволял — она имела вкус. По сравнению с цифровой имитацией всё здесь казалось нереально вкусным. Профессиональный разговор продержался недолго. — Ты видел её? — вдруг спросил гитарист, небрежно, будто между делом. — Кого? — отозвался Феликс. — Ну… ту девушку. — Которую? — спокойно уточнил он. — Да ладно, — усмехнулся басист, — ту, с которой ты тогда… — Уехал, — добавил менеджер, приподняв брови, — я всё видел. На секунду за столом повисла тишина. Не неловкая — скорее выжидающая. — Она, по логике, тут работает, — продолжил гитарист, — корпоратив всё-таки. Феликс ковырнул вилкой пасту. — И что? — сказал он. — К ней приставали, она была пьяна. Я просто проводил её. — Да мы не осуждаем, — хмыкнул гитарист, — расскажи, как всё было. — Ты вообще ни с кем не знакомишься, а тут уехал, — осторожно заметил вокалист. Феликс пожал плечами. — Я оставил её и поехал к нам на хату. Как-то стрёмно было. Он не хотел развивать тему. Не потому, что что-то скрывал — просто не видел смысла. Они не знали её. Видели только издалека. Не слышали, как она говорила, будто каждый раз проверяя, имеет ли право говорить вообще. Для них это была «девушка с корпоратива». Для него — какое-то эхо из прошлого. Феликс был уверен, что это не Помни. Но её манеризм цеплял и странно тянул в ностальгию. Еда остыла. Разговор съехал на графики, съёмки, логистику. Кто-то шутил, кто-то жаловался — всё было привычно. Феликс ел медленно и ловил себя на том, что снова думает о ней. Не о разговоре — он был пустой, ни о чём. Но почему тогда ему хотелось увидеть её снова? Она же курит, — мелькнула мысль. Они расплатились и поднялись наверх. Снова в этот офис. Душный не из-за температуры — кондиционеры работали исправно, а из-за самого формата. И особенно из-за мысли, что она где-то рядом. Он знал: она, скорее всего, сейчас работает, читает письма, делает вид, что всё нормально и никто её не раздражает. Телефон в кармане ощущался тяжёлым. Он не доставал его сразу. Сначала вышел из переговорной и постоял, считая вдохи. Потом всё-таки разблокировал экран и… никаких новых уведомлений. Логично, — подумал он. — Ей проще не писать. А мне… Феликс убрал телефон обратно и пошёл прочь от здания, не оборачиваясь. Мысль о встрече его точно не отпустит. А значит — нужно что-то с этим делать. Он подошёл к её столу без чёткого плана. Просто потому, что оказался рядом. Он заметил её раньше, чем понял, что именно заметил. Не лицо — позу. То, как она сидела: чуть сгорбившись, но не расслабленно, а будто всё время держит себя в рамке. Пальцы над клавиатурой, экран открыт, взгляд сосредоточенный. Слишком собранная. Когда она вздрогнула, он не удивился. Скорее отметил это как факт. Почти машинально. Люди часто дёргались, когда он появлялся слишком близко — не из-за него конкретно, а из-за вторжения в личное пространство, которое он не чувствовал совершенно. Он позволял себе подходить слишком близко, касаться, дышать людям в затылки или в лицо, а сам шугался от малейшего контакта. Неприятно — объяснял он сам себе. Но у неё это было иначе. Не испуг, не раздражение — перегруз. Как будто её резко вытащили изнутри и вернули в комнату. Глаза. Большие, круглые, растерянные. Он поймал себя на том, что задержал на них взгляд дольше обычного. Не потому что они красивые, или потому… Просто… напоминали кого-то. Он улыбнулся. Знал, что выглядит как обычно: нагло, легко, будто ему всё по приколу. Она начала объяснять, как-то быстро, неуверенно и растерянно. Такая забавная. Выглядела так, будто боится, что он ее перебьет или не будет слушать. Он запомнил каждое ее слово и дрожь в голосе. Когда он попросил провести, он сам не был уверен, зачем. Просто захотелось. Её пауза была длиннее, чем нужно. Он чувствовал, как она прокручивает в голове возможные сценарии — рабочие, социальные, безопасные. Это было видно по тому, как она снова оглянулась по сторонам, будто искала подтверждение, что всё происходящее допустимо. Когда она встала, он поймал себя на странной мысли: она ниже, чем казалась. Даже в каблуках. Это не вызвало ничего конкретного — просто отметка в голове, как рост, цвет волос, форма плеч. Балкон оказался маленьким. Она вышла первой и сразу встала у перил. Он закурил сразу же, слушал ее болтовню, фиксировал: голос ровный, но чуть надломленный; слова аккуратные, но цепляющиеся друг за друга. Это не напоминало Помни. Помни из цирка говорила иначе. Она никогда не оправдывалась — она объясняла, не боялась выглядеть странной, может чуть-чуть, но не настолько. Эта девушка говорила, как Рагата — боялась быть лишней, не понятой. Помни всегда была рядом, даже когда сама разваливалась. Здесь этого не было. Перед ним стоял человек, который устал быть неудобным, но ничего для этого не делал. Который слишком долго учился быть «нормальным» и теперь не знал, что делать, если нормальность не работает. Он не почувствовал желания утешать и не почувствовал вины за это. Он вообще редко чувствовал что-то похожее на эмпатию в привычном смысле. Скорее — понимание без участия. Её слова о том, что ей важно, что он думает, задели не сразу. Он понял это только позже. Реагировать было уже поздно. Её смех прозвучал неожиданно. Не громко, не искренне, но достаточно, чтобы пространство между ними стало менее напряжённым. Он поймал себя на том, что этот звук ему… хочется слышать чаще. Перекур был слишком коротким. Они шли обратно почти одновременно. Он зашёл в переговорную первым, она задержалась на секунду. Он это заметил, хотя и не обернулся. Когда дверь закрылась, всё снова стало привычным, но ощущение осталось. Он сел на своё место и сделал вид, что полностью вернулся в рабочий процесс. Почти получилось.

***

Он ненавидел репетиции больше, чем выступления. На выступлениях всё было просто. Там не требовалось думать, можно было отыгрывать наизусть, по мышечной памяти, тем более, что с светлой сцены не было видно толпу в темноте. Тело само знало, когда ударить, когда задержать, когда дать паузу. В такие моменты голова отключалась, а репетиции были другим зверем. Пыльный воздух в закрытом помещении, запах дерева, пота и старой техники создавали идеальную атмосферу для мерзких мыслей. Они снова гоняли что-то новое. Какая-то сырая заготовка, чтобы немного разыграться. Параллельно они играли что-то, пока не придут к какой-то мелодии, которой можно довести до ума: ритм рвался, менялся с мотивом. Нужно было вслушиваться, подстраиваться, но Феликс бил сильнее, чем обычно. Палки отдавались в ладонях тупой болью, но он не сбавлял темп. Он играл громче, чем просили. Резче. Будто пытался выбить что-то из установки — или из себя. Басист бросал на него короткие взгляды, вокалист пару раз пытался что-то сказать, но Феликс делал вид, что не слышит. Он ненавидел этот момент, когда начинал проецировать, то что творится внутри на музыку. Точные удары ощущались, как зло, поднимающее раздражение внутри, но не мог точно сказать, на что. Ребята из группы ничего не сделали, день не был плохим… просто с ним было что-то не так. Его бесило, что он не попрощался с ней. Даже не нормально — просто не кивнул, не задержал взгляд, не дал понять, что для него это было что-то большее, чем случайность. Он ушёл, как будто всё происходящее ничего не значило. Как будто она была ещё одним эпизодом, который можно вычеркнуть. И теперь это не вычеркивалось. Он сбивался. На долю секунды, но этого хватало. Музыка начинала звучать агрессивно, не так, как задумывалось. Вокалист обернулся, явно собираясь остановить, но Феликс ускорился, как будто хотел доказать, что всё под контролем. Контроля не было. Его раздражало, что ему хочется поговорить с ней. Не написать — именно поговорить. Снова услышать звонкий, наполненный теплотой смех. Посмотреть, как она реагирует, когда думает, что на неё не смотрят. Его злило, что мысль о ней всплывает не в подходящие моменты, а вот так — между ударами. Ему не нравилось это чувство. Оно было липким, неудобным, слишком человеческим. Он привык отдаляться, обрывать все, до того, как начнёт что-то чувствовать. Газлайтить себя и окружающих, заставлять их верить в то, что он их не принимает. Привык к тому, что интерес проходит быстро, если не подпитывать его вниманием. А тут — не проходил. Как тогда, в цирке. Он ударил по тарелке сильнее, чем собирался. Звук резанул пространство, вокалист наконец махнул рукой, останавливая всех. Феликс бросил тихое «извянки» и просто отложил палки, вытер ладони о джинсы и встал. Сердце билось быстрее, чем должно было после обычной репетиции. В голове было шумно. Она не была особенной и особенного между ними ничего не было. Он просто позволил себе остановиться рядом с ней. Позволил себе выйти из образа? Это выбивало из равновесия. Феликс взял бутылку с водой, сделал пару глотков и посмотрел на установку, будто ждал ответа. Инструмент не станет с ним разговаривать, чего он ожидает? У людей вокруг он точно спрашивать не будет. Все внутри можно было унять одним сообщением, звонком или встречей, в конце концов! Феликс это понимал и от этого хотелось рычать. Почему ему вообще хочется? Почему мысли не пропадают? За эти пару месяцев он в каждой второй видел, то Риббит, то Помни, но ни одна не застревала в голове. Более того, у него была возможность увидеть Зубл и Гэнгл, но он быстро закрыл вкладку с их информацией. Ему хотелось оставить все воспоминания о цирке, там же. Так почему он ловит себя на том, что хочет не просто увидеть её снова — а понять, как она думает, когда остаётся одна? Он резко отвернулся от установки и пошёл к выходу, не оглядываясь на остальных. Репетиция была испорчена. И это было не из-за музыки. Он снова потерял контроль.

***

Феликс знал, что ему везёт. Не так, как везёт счастливым людям. Ему не падают бонусы, он не выигрывает в лотереях и жизнь его не безоблачная. Ему везет по-другому. Так, что от этого становилось не по себе. Какой бы хуевой ни была его жизнь, всё каким-то образом всегда выравнивалось. Стоило ему дойти до точки, где, по идее, всё должно было окончательно рухнуть — и вдруг находился выход. Немного аморальный, но он появлялся. Кто бы отказался от этого, если бы попал в его ситуацию? Нет денег? Пожалуйста. Работа, связанная с тем, что он умеет делать лучше всего — делать вид, что у него всё под контролем и выплескивать накопившееся одновременно. Нравится девчонка? Ничего не надо придумывать — жизнь сама сталкивает вас лбами в коридоре офисного здания. Совершил то, после чего нормальные люди либо сидят, либо ломаются? Какая-то технологичная контора с мутной этикой просто забирает тебя, прячет на несколько лет, стирает имя и возвращает обратно, как будто ничего не было. Иногда Феликсу казалось, что реальность просто не знает, куда его девать, и поэтому каждый раз подкидывает очередной пиздец, лишь бы он не выпал из системы окончательно. Эта мысль была не утешительной. От нее было мерзко и тягостно. Потому что если всё всегда как-то решается, значит, он никогда по-настоящему не расплачивается. Значит, где-то впереди обязательно есть цена, просто ещё не предъявленная. Он сидел в баре и смотрел в стакан. Не трогал его, просто смотрел. В голове мелькала простая, почти примитивная идея — напиться. Не из удовольствия или желания повеселиться. Просто хотелось стереть это ощущение, что он снова стоит на развилке, где любой путь приведёт к чему-то неправильному. Он знал, как это работает. Знал слишком хорошо. Алкоголь никогда не был для него расслаблением. Алкоголь был катализатором. Он ускорял глупости, делал их необратимыми, превращал «я бы никогда» в «я не помню, как это произошло». Именно поэтому он однажды пообещал себе, что больше не будет. Что угодно, но не алкоголь. Не потому что это делает его хорошим. Ему плевать на хорошесть. Просто понял: в его случае это не слабость, а оружие, направленное на самого себя. Он встал резко, оставив стакан нетронутым. Воздух снаружи был холодным и резким, как пощёчина. Он вдохнул глубоко, будто проверяя, на месте ли реальность. Феликс шёл по улице и думал о том, что вся эта его «удача» — не благословение. Это отсрочка. И чем чаще жизнь вытаскивает его за шкирку из ямы, тем сильнее будет падение, когда в следующий раз никто не подаст руку. Он не знал, чего именно боится сейчас: себя, будущего или того, что ему снова слишком повезло. Но он точно знал одно: если он сорвётся — это будет уже не случайно и не по такой глупой причине.

***

Прошла неделя. Потом ещё одна. Дни тянулись, но проходили незаметно, как стираются, когда в них нет ничего, за что можно зацепиться. Феликс больше не появлялся в офисе. Их группе пока не требовалось там быть: менеджеры согласовывали, юристы правили формулировки, кто-то где-то решал, какие именно лица будут «смотреть на город». Он проводил время с ребятами: репетиции, студия, бессмысленные разговоры на кухне, затянувшиеся вечера, где все сидят с телефонами, но делают вид, что вместе. Музыка шла нормально. Он держал ритм, не срывался, не лез вперёд, делал ровно то, за что его и взяли. И всё же иногда ловил себя на том, что открывает не те приложения. Профиль Кристин быстро появился во вкладке «частое», что странно для человека, который якобы не придаёт этому значения. Открыл, пролистал, убедился, что все пусто, задержался. Никаких сторис и намеков на активность. Обычная страница обычного человека, который живёт не на показ. Феликс закрыл приложение и выругался про себя. Он не понимал, что именно его тянет. Не её внешность — он на этом не зацикливался. Не их разговор — он был коротким и неловким. Скорее ощущение… незавершённости. Как будто он вышел из комнаты, не выключив свет, и теперь это раздражало. Иногда по ночам он не спал. Но это не было чем-то новым. Если мысли начинали давить, он просто одевался и уходил в студию, или гулять по городу. Ночные улицы успокаивали. Он думал о группе, о том, как странно вообще иметь что-то постоянное. О цирке — неизбежно. О том, что возможность исчезнуть, стать абстракцией, всё ещё где-то рядом, будто аварийный выход, который манит сильнее, чем должен. Но, как ни странно, он больше туда не хотел. В реальности было тяжело, иногда невыносимо, но зато здесь он впервые чувствовал контроль. Пусть хрупкий, пусть временный, но свой. Кристин тоже погрузилась в работу. Конец месяца не оставлял выбора: отчёты, письма, дедлайны, цифры. Днём она держалась. Даже ловила себя на том, что ей стало проще дышать в офисе — структура, задачи, понятные требования. А вот ночи были другими. Она уже несколько дней засыпала одна. По-настоящему одна, в тишине квартиры, где каждый звук усиливался. Чтобы не слышать себя, она включала телевизор. Не важно что: сериалы, старые шоу, чужие голоса. Главное, чтобы кто-то говорил. Чтобы было ощущение присутствия. И почти всегда — алкоголь. Не запойно, не истерично. Бокал вина, или несколько. Иногда коктейли, которые она научилась делать сама — это стало почти хобби. Подбирать вкусы, мешать, пробовать. Что-то в этом успокаивало. Она шутила сама с собой, что это её «домашний барменский сет». Иногда, глядя на стакан в руке, она представляла себя такой же уверенной, такой же яркой, как Зубл. Они всегда казались ей воплощением дерзости и свободы — без попытки понравиться. Кристин усмехалась и честно признавала: до Зубл ей далеко. Слишком много сомнений, слишком много привычки оправдываться. Она тоже открывала его профиль. Слишком часто, чтобы это было случайно. Листала сторис группы, ловила себя на том, что ищет его в чужих кадрах, в коротких видео с репетиций. Иногда находила, а иногда нет. И каждый раз злилась на себя. Влюблённая дура, — думала она, закрывая телефон, — Ты его почти не знаешь. Прошло две недели. Две недели без встреч, переписок и столкновений. И именно это делало всё страннее: будто между ними ничего не происходило и одновременно будто что-то продолжалось, просто вне поля зрения.

***

Среда тянулась дольше обычного. Не из-за нагрузки, с этим как раз всё было привычно плохо, а из-за усталости, которая накапливается не в мышцах, а где-то глубже. Кристин вышла из офиса позже, чем планировала: задержалась на последнем договоре, перечитала его три раза, прежде чем отправить, и всё равно была уверена, что что-то упустила. В лифте она ехала одна. Это редкость для этого времени — обычно кто-нибудь обязательно заскакивал на последних секундах. Она даже поймала себя на том, что смотрит на отражение в зеркальной стене дольше, чем нужно. Уставшее лицо, собранные волосы, взгляд без фокуса. Ничего драматичного — просто день. На выходе из здания она услышала шаги рядом. — Долго сидишь, — сказал Генри, будто они продолжали какой-то разговор. Она вздрогнула чуть заметно и сразу разозлилась на себя за это. Повернулась, кивнула. — Конец месяца. — Ага, — он усмехнулся и подстроился под её шаг, — у меня тоже. Шеф еще не с той ноги встал. Генри был всё таким же — подходил поближе, смотрел сверху вниз, но сегодня в нём появилось что-то новое. Не напор — скорее, осторожность. Как будто он наконец понял, что его присутствие не вызывает нужного эффекта. — Ты как-то пропала, — сказал он спустя пару шагов, — Я уж думал, ты заболела. — Пока здоровая, — сухо ответила Кристин. Он усмехнулся, но не стал развивать. Попробовал зайти с другого угла: — Слушай, может, по коктейлю? Тут один бар открыли… не очень популярное, но симпатичное место. Она даже не остановилась. — Генри, — сказала она спокойно, — я домой. Он хмыкнул и пожал плечами, словно ожидал именно этого. — Ладно. Попытка — не пытка. Они прошли ещё немного молча. Это было странно — раньше он заполнял любое пространство словами, теперь будто выбирал, что стоит говорить, а что нет. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я, кстати, прав был. Кристин бросила на него короткий взгляд. — В чём именно? Ты обычно много в чём «прав». — В том, что тот музыкант… — он сделал паузу, будто подбирая формулировку, — не из тех, кто задерживается. Она остановилась. Не резко, просто замерла на секунду. — Ты серьёзно сейчас? — Спокойно, — он поднял ладони, — я без наездов. Просто… ты будто ждешь чего-то, а такие парни обычно приходят и уходят. Я такой же по молодости был. Блять. Он реально прав. — Спасибо за заботу, — сказала Кристин ровно, несмотря на мысли. — Я как-нибудь сама разберусь, кто приходит, а кто уходит. Генри кивнул. Без обиды, настойчивости и давления. — Я понял, — сказал он. — Правда. Ты… Я… надеялся, что у нас что-то могло получится, но ты, кажется, сама не готова, или я не тот человек. Это прозвучало неожиданно честно. Даже почти приятно. — Увидимся, коллега — добавил он и свернул в сторону парковки. Кристин постояла ещё пару секунд, потом пошла дальше. Слова Генри не задевали, просто застряли где-то сбоку. Неужели он правда рассматривал её всерьёз? Не как случайный офисный флирт, не как служебный роман «для удобства», а именно — как вариант. Как что-то, что можно было бы продолжить. Эта мысль выбивала из колеи больше, чем она ожидала. В её голове Генри всегда был простым и понятным: навязчивым, самоуверенным, пошлым, раздражающим. Она привыкла относиться к нему поверхностно, почти карикатурно — так проще не воспринимать происходящее серьёзно. Проще было считать, что он просто играет, просто лезет, просто не умеет принимать отказ. Но если честно… Они ведь действительно выходили куда-то вместе. Пару раз — не случайно, не между делом. Были вечера, которые вполне можно было назвать свиданиями. Иногда разговор даже складывался, местами натянуто, но не совсем пусто и в такие моменты она ловила себя на том, что предпочитает его молчание словам. Когда он не давил и не пытался понравиться, не делал лишних жестов и не лез. Она всегда думала, что это ничего не значит. Что это просто заполнитель времени? Способ не чувствовать себя одной. А теперь вдруг оказалось, что для него это могло значить больше. И это было странно… Не неприятно, именно странно. Как будто она всю дорогу шла, уверенная, что идёт одна, а потом обернулась и поняла: кто-то шёл рядом и считал это совместным маршрутом. Кристин выдохнула и пошла быстрее. Она не чувствовала вины, или сожаления. Только лёгкую усталость от того, сколько разных ожиданий может появиться вокруг одного человека. Хотя, Кристин никогда не чувствовала себя полноценной личностью рядом с Генри. Он, все равно, смотрел свысока. С Феликсом — человеком, даже если она не смогла расколоть его. И это было странно, потому что логически всё должно было быть наоборот. С Генри она сталкивалась постоянно, он был понятным, предсказуемым, а когда проявлял интерес, обозначал намерения. Феликс же так не делал. Ты говорила с ним пару часов. Кристин нахмурилась и остановилась у пешеходного перехода. Сравниваю людей, которые даже не находятся в одной плоскости. Это было нечестно. Ни к Генри, ни к Феликсу и точно не к ней самой. Она поняла, что ей ничего не понятно ни с одним из них. Но с Генри — все закончилось, а с Феликсом? Начиналось ли вообще?