Do I Wanna Know?

***

Репетиция затянулась. Не потому что кто-то не попадал в ритм или путался в партиях — наоборот, всё шло слишком гладко. Феликс отбивал ровно, чисто, без единого сбоя и выкрутасов. Руки работали на автомате, тело помнило каждое движение. Настолько, что он мог бы закрыть глаза и всё равно доиграть сет до конца. Но огня не было. Не было этого привычного внутреннего давления, когда хочется ударить сильнее, ускориться, рискнуть. Всё выходило аккуратно, как будто он не играл, а выполнял инструкцию. Феликс сам заметил это не сразу. И то, понял это по косвенным признакам: по тому, что не злился, когда басист нажал чуть не тот аккорд, по тому, что не закатил глаза, когда гитарист снова предложил «попробовать по-другому» и по тому, что молчал. Феликс редко молчал на репетициях. Обычно он подкалывал, комментировал, смеялся и иногда вставлял свои едкие ремарки, просто чтобы расшевелить остальных. Это было частью динамики. Его роль — быть весельчаком. Сегодня этого не было. Он просто сидел за установкой и делал своё дело. Вокалист заметил первым. Он вообще замечал такие вещи — слишком внимательно, иногда даже раздражающе внимательно. После очередного прогона он не сразу начал говорить, дал тишине повиснуть. — Ты сегодня какой-то… тихий, — сказал он наконец. Феликс поднял взгляд, вытирая лоб полотенцем. — Да нормально всё. — Нет, — вокалист усмехнулся, — обычно ты уже бы сказал, что мы звучим как реклама стирального порошка. Кто-то хмыкнул. Гитарист подхватил: — Или что мы опять играем «без яиц». — Или что я опять не попал, — добавил басист. Феликс усмехнулся краем рта, но ничего не ответил. Даже не стал спорить. Просто сделал глоток воды и снова посмотрел на установку, как будто там было что-то интересное. — Выгорел, что ли? — бросил кто-то с другого конца комнаты. Слово прозвучало легко, почти шуткой, но Феликс всё равно напрягся. Он же не мог выгореть? Ему нравилось играть, нравилось звучание их музыки и даже участники группы были забавными ребятами. Он не хотел дышать ровно к единственному, чем он живет. — Да не, — сказал он, отмахиваясь, — просто устал. Да. Устал. Это достаточно простой, но объясняющий все вариант. Никаких лишних копаний. Усталость — социально приемлемая причина быть не таким, как обычно. Вокалист кивнул, принимая ответ, но взгляд у него остался внимательный. Феликс это почувствовал и отвёл глаза. Репетицию свернули через двадцать минут. Не потому что что-то не шло — наоборот, всё уже было сделано. Все что они хотели повторить, отточить и вспомнить — они сделали. Обычно Феликс любил этот момент, когда можно ещё раз пройти что-то новое, сорваться, ударить с перебором, выплеснуть то, что накопилось. Но сегодня он первым встал из-за установки. Он собирал вещи молча, не торопясь, словно тянул время. Слушал, как остальные обсуждают бытовуху: кто куда пойдёт, кто что будет есть, кто опять не выспался. Обычные разговоры. И только когда он вышел из репетиционной и остался в коридоре один, до него наконец дошло. Он действительно устал. Но не так, как обычно. Не мышцы, не спина, не руки. Тело было в порядке. Оно могло ещё играть и бегать, прыгать — что угодно. Проблема была не там. Он устал от постоянного шума в голове. От того, что мысли не отключались. Не заглушались шумом, ритмом, привычной злостью. Они крутились где-то под черепом, цеплялись друг за друга, не давая сосредоточиться ни на чём. Он слишком много думал. Причем о всякой херне! Раньше он бы не стал зацикливаться на каких-то словах, о глазах, которые так на него смотрели и о пустых паузах, во время которых хотелось сказать так много. Феликс был уверен, что в этот раз точно никого не подпустит к себе так близко, но липкие мысли дегтем застряли в голове. Парень прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза на пару секунд. Мысли губили его сильнее всего. Они и стали причиной того, что он чуть не рассеялся в цирке. Несколько раз. Поэтому наедине с мыслями он оставаться не любил. Думать — опаснее, чем уставать, злиться или бояться. Он выпрямился, перекинул сумку через плечо и пошёл к выходу. Репетиция закончилась, но ощущение, что что-то только начинается, не отпускало. Феликс шёл без цели, не открывая карту и старался находить какие-то новые, незнакомые ему улицы. Хотелось чего-то нового, но город был слишком знакомым: асфальт под кроссовками чуть неровный, с трещинами и тёмными пятнами от дождя и масла, воздух пах выхлопами, мокрым бетоном и чем-то жареным из ближайшей шавермы. Обычная смесь. Он любил это время, когда вечер уже перешёл в ночь, но город ещё не уснул. Машины ехали реже, люди шли медленнее, будто им больше некуда спешить. Кто-то смеялся у входа в бар, кто-то ругался по телефону, кто-то курил, уткнувшись в стену, словно она могла его удержать. Феликс шёл мимо и не цеплялся. Несмотря на желание погрузиться в суету ночного города, внутри было чувство, будто забыл что-то важное. Просто внутри было не так. Хотя за вечер он не сделал ничего, за что мог чувствовать вину: не срывался на ребят, не кричал и не говорил ничего лишнего. Вёл себя нормально и всё равно было ощущение, будто он вляпался. Феликс поморщился и выдохнул сквозь зубы. Он не любил такие состояния. Они не имели чёткого объяснения. Не болело, не злило, не пугало напрямую — просто жало где-то внутри, как тупая ноющая боль. Он вдруг понял простую вещь, и от этого стало не по себе. Он опять перешёл черту. Не такая черта, после которой начинаются проблемы или делаются глупости. Просто… будто он больше не имеет контроля. Он не имел контроля над эмоциями, злостью и ревностью. И вот это было херово. Обычно все в жизни было просто. Что-то мешает? Бросить. Кто-то цепляет? Не подпускать. Что-то идет не так? Найти что-то другое. Он давно выучил этот набор правил и жил по нему без сбоев. Контроль был не про холодность или отстраненность от других, просто… это его способ выживать. А сегодня что-то треснуло. Он пошёл по улице, засунув руки глубже в карманы, и мысли сами съехали туда, куда он не хотел. Вспомнился цирк. О нем вообще думать было противно, но три года жизни нельзя просто стереть. Там было страшно. Имитация времени давила, ломала, но там все было… понятно и предсказуемо. Все было по какой-то задумке, имело какую-то концепцию. Правда постоянная угроза того, что искусственный интеллект доиграется с твоим мозгом и ты просто превратишься в овощ — была велика. Так что, чтобы не давать лишних поводов играть с собой Джекс держался далеко от остальных, или пытался испортить отношения, как можно сильнее — все равно они не пересекутся в реальном мире. Это было удобно. Здесь так не работало. Нужно было отвечать за себя, за свои взгляды, мысли и все можно было испортить. Здесь нельзя было сказать: «Это не настоящий я» и «Мы больше не пересечемся». Феликс скривился. И именно тут в голове всплыла ещё одна мысль, от которой стало ещё хуже. Кристин — не Помни. Он давно это знал. С первого разговора. Но почему-то только сейчас это ударило по-настоящему. Помни была мягкой, заботливой, притягивала к себе всех без каких-то лишних усилий. Ей важны были причины, поступки и было в ней что-то по-человечески доброе. Кристин такой не была. Она была резкой, уставшей и одинокой. Она не пыталась никого спасать. Даже себя не могла спасти. С Помни всё было просто: она тянулась к людям, потому что не могла иначе. С Кристин было не так — она еле держалась сама, плохо понимала намеренья людей и это ломало ее. Феликс остановился, посмотрел в тёмное стекло витрины и выругался себе под нос. Ему не нравилось это чувство.

***

Феликс пошёл дальше и сам не заметил, как пришел к знакомому кварталу. Шумная улица, где музыка вываливается из зданий, даже сквозь закрытые двери. Он понял, куда идёт, только когда увидел вывеску. Название бара мигало неровно, будто лампа вот-вот перегорит. Иронично. Изнутри доносился знакомый ритм. Он его отбивал сегодня. Один из самых популярных треков 505. Бас глухо бил в грудь, что заставило парня остановится у входа. Он не планировал заходить. Просто стоял, слушал, как кто-то внутри орёт слова, которые Феликс когда-то писал в три ночи, злой и пустой. Тогда они казались отдушиной. Сейчас просто странно было слышать их замиксованными с другими треками. Он уже собирался развернуться, как увидел её. Вообще не сразу. Просто движение сбоку. Чей-то смех, слишком громкий, слишком расфокусированный. Он машинально повернул голову и поймал знакомый силуэт. Кристин. Она сидела за барной стойкой, чуть согнувшись вперёд, будто пыталась удержать равновесие. Волосы растрёпаны сильнее обычного, щёки раскрасневшиеся, взгляд мутный, но живой и довольный. Перед ней стояло сразу два бокала: один почти пустой, второй — только что налитый. Пьяная в хлам. Феликс выругался про себя. Она смеялась не потому что было смешно, а потому что смех сам вырывался. Плечи подрагивали, слова путались. Она что-то говорила бармену, наклоняясь слишком близко, потом резко откидывалась назад, будто забывала, где находится, а люди рядом ее подхватывали и смеялись вместе с ней. Это было некрасиво. И именно поэтому его перекосило. Мозг опустел сразу же, он никогда не поступал так. В баре было ужасно душно, пахло алкоголем и табаком, потом и чем-то сладким. Музыка грохотала громче, чем нужно, отдавая звоном в перепонках. Феликс прошёл к бару, стараясь не смотреть на неё слишком очевидно. Но он всё равно пялился. Кристин громко хохотала и активно что-то объясняла, пусть и невнятно, но лицо выглядело уставшим, не таким веселым, какой она хотела казаться, не выглядела «отпустившей» ситуацию с ним. Скорее… выжатой. Как человек, который пил не ради компании, а ради тишины в голове и все никак не мог получить её. Она повернула голову и увидела его. На секунду её лицо зависло. Глаза расширились, потом сузились, фокус поплыл. Она моргнула несколько раз, будто проверяя, не галлюцинация ли это. — Ты… — начала она и усмехнулась, — Конечно! Ну конечно ты! Феликс поморщился. — Ты в порядке? — спросил он. Вопрос прозвучал сухо, почти механически. Не заботливо. — Прекрасно, — она махнула рукой и чуть не задела бокал, — Просто отлично. Лучший день в моей жизни. Она залпом влила все содержимое бокала в себя. Даже не поморщилась. Феликс молча забрал у неё бокал. — Эй! — возмутилась она, — Ты что, мой отец? — Пока нет, — бросил он. Он поставил бокал подальше и посмотрел на бармена. — Воды. Бармен кивнул, глянув на Кристин с тем самым взглядом — «ещё одна». Она фыркнула. — Чего ты добиваешься вообще? — пробормотала она. Феликс сжал челюсть. — Ты пьяна, тебе нужно домой. — А ты — бесишь, — спокойно ответила она, будто это была очевидная истина. Она попыталась встать и тут же пошатнулась. Феликс поймал её за локоть почти автоматически. Кристин замерла, потом резко дёрнулась. — Не трогай. Он убрал руку. — Тогда сядь. Она послушалась, уткнулась локтями в стойку и закрыла лицо ладонями. — Знаешь, что самое смешное? — глухо сказала она, — Я даже не хотела сюда идти. Просто… — она махнула рукой в сторону зала. — Всё достало. Феликс молчал. Утешать он не умел, так что и попыток не прилагал. Вода появилась перед ней. Она посмотрела на стакан так, будто он её оскорбил. — Ты же не пьёшь! Что вообще тут забыл? Опять следишь за мной?! Феликс усмехнулся, но без веселья. — Ты сильно ошибаешься. Она подняла на него мутный, злой взгляд. — Тогда почему ты здесь? Вопрос повис между ними. Феликс не ответил сразу. Он и сам не знал, что тут делает. Может, из-за музыки, может надеялся заглушить боль, может, потому что мысль о том, что она вот так — одна, пьяная, потерянная — почему-то бесила сильнее, чем должна была. — Потому что ты выглядишь, как ебанный мусор. Типа все такая собранная, а сама шляешься где попало и ебешься с придурками, потому что с головой не дружишь, — сказал он наконец. Кристин рассмеялась — тихо, почти беззвучно. — Поздравляю, ты заметил! — сказала она, — а разве не похуй? Она потянулась к воде, сделала глоток и поморщилась, как от спирта. Феликс смотрел на неё и чувствовал знакомое, неприятное напряжение под рёбрами. Он опять оказался там, где не хотел быть. И опять рядом с человеком, который ломал его. Кажется, что Кристин, что-то бубнила ему, как-то отчитывалась или выговаривалась, но в баре было слишком шумно. Если бы он не был так перегружен, он бы услышал, но всего было слишком много. Музыка липла к коже, смех был резким, чужие голоса наваливались, как волны. Феликс стоял у стойки и чувствовал, как это всё начинает раздражать. Не постепенно — резко, щелчком. Кристин сидела рядом, слишком расслабленная для того, чтобы быть в порядке. Голова чуть наклонена, взгляд пустой. Она смеялась не в тему, потом вдруг замолкала и утыкалась в столешницу, будто прислушиваясь к собственным мыслям. Стакан перед ней был уже не первый и если он ничего не сделает — не последний. Ему это не нравилось. Не потому что «она пьяная». Потому что он видел это состояние. Знал его и знал, чем оно обычно заканчивается. Он наклонился ближе, сказал что-то короткое — почти без интонации. Она подняла глаза не сразу, моргнула, будто возвращаясь и что-то пробормотала в ответ. Он не стал спорить. Просто взял её за локоть. Не резко, но так, чтобы это не было вопросом. — Пойдём, — сказал он. Она нахмурилась, попыталась возразить, но голос вышел слишком тихим и растянутым. Феликс выдохнул сквозь зубы, кивнул бармену, бросил купюры на стойку. Потом уже уверенно повёл её к выходу, лавируя между столиками. На улице было холодно и темно. Воздух резанул лицо, и Кристин вздрогнула, будто только сейчас поняла, где находится. Она была одета слишком легко, для ночных холодов. Она остановилась, качнулась. Феликс машинально подхватил её под руку. — Всё, — сказал он тихо, — дыши. Она кивнула, но держалась за его рукав сильнее, чем нужно. Он вызвал такси сам. Ему хватило того, что ее адрес сохранился с прошлого раза и он помнил в какую сторону она шла сегодня после работы. В машине оба молчали. Кристин было то ли стыдно, то ли слишком плохо, чтобы смотреть на него. Она открыла окно и откинулась на кресло. Феликс изредка поглядывал на нее, смотрел, в основном, перед собой и не доставал телефон. Тишина казалась неловкой, но заполнять ее не хотелось. Когда машина остановилась, он первым вышел и обошёл её сторону. Открыл дверь: — Приехали, — сказал он. Кристин посмотрела на него снизу вверх. Лицо было бледным, глаза слишком блестели. Она выдохнула и вдруг тихо, почти неслышно сказала: — Ты… донесёшь меня? Он замер. — Извини, мне не очень хорошо, — добавила она шёпотом, будто это признание давалось слишком тяжело. Она не кокетничала и не просила его оставаться, так что Феликс кивнул. — Ладно, — сказал он так же тихо. Он заплатил водителю, захлопнул дверь и подошёл ближе. Подхватил её на руки без слов, будто делал это не в первый раз. Она была легче, чем он ожидал. Теплее. Кристин уткнулась лбом ему в плечо, не обнимая, просто держась за куртку, чтобы не упасть. Феликс пошёл к подъезду, чувствуя, как с каждым шагом внутри становится слишком спокойно. И это пугало сильнее всего. Он остановился у лифта и посмотрел на неё сверху вниз. — Какой этаж? Кристин моргнула, будто вопрос требовал усилия. — Пятый… — ответила она тихо и тут же добавила, — без лифта, прости. Он коротко кивнул, словно это вообще не имело значения. Подъезд был узкий, пах старой краской и чем-то влажным. Лампы светили жёлто и неуверенно. Феликс шёл медленно, подстраиваясь под её дыхание, чувствуя, как она понемногу обмякает у него на руках. Это было странно приятно — не в романтическом смысле, а физически: вес, тепло, доверие, с которым она даже не пыталась держаться сама. Он поймал себя на этой мысли и тут же нахмурился. Ему не нравилось, что это ему нравится. На пятом этаже он остановился. Она пошевелилась, будто очнулась. — Уже? — пробормотала она. — Уже, — ответил он. Он поставил её на ноги аккуратно, но отпускать не хотелось. Это раздражало. Он всё же разжал руки, и она покачнулась, тут же вцепившись в стену ладонью. — Ключи… — сказала она, роясь в сумке слишком долго. Феликс молча взял сумку, нашёл связку быстрее, чем она успела что-то возразить. Открыл дверь, придерживая её плечом. Квартира была тихой и тёплой. Свет он включил сам, потому что она просто стояла, глядя в пол. Когда лампы осветили комнаты, он увидел весь хаос творящийся тут: вещи, подушки, книги, какая-то мелкая техника валялись на полу, а возле окон лежали осколки, которые раньше были горшками с цветами и вазами. Это не твое дело, — пронеслось в голове. — Садись, — сказал он, указывая на тумбу у входа. Она послушалась. Он помог снять туфли и убрал сумку. Делал всё механически, без лишних мыслей, будто это было самым естественным делом на свете и только когда выпрямился, понял, что уже слишком погряз. Обычно пьяные люди вызывали у него раздражение. Нет, отвращение, если честно. Слишком много воспоминаний: отец с мутным взглядом, пустые бутылки, собственные ошибки, которые начинались именно с «да ладно, что такого». Но сейчас было иначе. Кристин не была шумной и прилипчивой. Она просто… распадалась. Тихо, сама по себе. Она прошла на кухню, держась за столешницу, налила себе воды, но рука дрогнула — половина пролилась на пол. — Я сам, — резко сказал Феликс и оказался рядом быстрее, чем успел подумать. Он забрал стакан, вытер воду салфеткой, налил заново и поставил перед ней. — Пей медленно. Она посмотрела на него снизу вверх, будто хотела что-то сказать, но только кивнула. Феликс поймал себя на том, что стоит слишком близко. Что следит за каждым её движением, что ему важно, чтобы она была в порядке — не абстрактно, а прямо сейчас. Как опасно. Он отступил на шаг, скрестил руки, делая вид, что просто ждёт. — Я… — начала она и замолчала. — Не надо, — сказал он сразу, — просто пей. Она послушалась, а он стоял и пытался придумать себе хоть какое-то оправдание. Кристин, шатаясь, начала рылась в ящике у холодильника. Движения были неаккуратными, будто тело опаздывало за мыслями. Она вытащила упаковку таблеток, потом вторую, положила их на столешницу, долго рассматривала, щурясь. — Подожди, ладно? — сказала она, не глядя на него, — я сейчас… мне просто нужно… Она не договорила. Не потому что он перебил, просто слова не собрались в одно предложение. Феликс ничего не ответил, не кивнул, просто остался стоять. Она налила себе больше воды, пролила половину мимо стакана, раздражённо выругалась, проглотила таблетки слишком поспешно, будто хотела поскорее избавиться от собственного состояния. Потом замерла, держась за край стойки. — Я в душ, — сказала она чуть тише, — мне… если что… ты тут побудь, хорошо? Пауза. — Просто… если вдруг станет хуже. Это прозвучало не как приглашение и не как просьба «останься». Скорее как признание, что одной ей сейчас нельзя. Феликс снова ничего не сказал, но и признаков отрицания не придал. Этого оказалось достаточно. Дверь ванной закрылась. Щёлкнул замок. В квартире стало слишком тихо. Только шум воды за стеной и глухой городской гул за окнами. Феликс огляделся и только теперь заметил масштаб хаоса. Кресло перевёрнуто, на полу — рассыпанные бумаги, какие-то чеки, пустая бутылка под столом. Земля из горшка с цветком рассыпалась по ковру, само растение лежало боком, листья сломаны. Он поморщился. Это не выглядело как «случайно», не выглядело, как ограбление или неряшливость. Это выглядело как срыв. Очень свежий срыв. Ему все равно было нечего делать, так что начал собирать всё молча, без спешки. Поднял кресло (как такое маленькое тело вообще его перевернуло?), поставил на место. Бумаги сложил в одну стопку, не читая. Бутылку выкинул в мусор — не задумываясь, будто это не обсуждается. Цветок осторожно поднял, выпрямил, собрал землю руками, нашёл пустую миску, чтобы временно поставить туда горшок. Он делал это автоматически. Так же, как когда-то наводил порядок в местах, где не должно было быть порядка. Разница была только в том, что сейчас никто не заставлял и ему не приходилось это делать. Мысль пришла внезапно и неприятно: Я не мог довести её до этого. Он замер на секунду, сжимая в руках комок земли. Потом усмехнулся — коротко, без юмора. — Ты и без меня разваливаешься, — сказал он вслух, тихо, в пустоту кухни, — я тут вообще ни при чём. Слова прозвучали грубо, но он же прав? И всё равно внутри что-то кольнуло. Если бы не он, была бы другая причина. Другая капля, вечер, мужик. Это не оправдывало его — просто снимало иллюзию собственной важности. Он вымыл руки, нашёл, куда поставить горшок, выкинул сломанные листья. Какие-то вещи убрал туда, где, по его мнению, им было место. Не идеально, а просто логично. Что-то, не задумываясь, отправил в мусор. Старые салфетки, пустые коробки, мелкий хлам. Он не спрашивал разрешения. Сейчас это было не про границы. Вода в ванной всё ещё шумела. Феликс вернулся к барной стойке и сел на высокий стул, опершись локтями о холодную поверхность. Достал телефон, пролистал пару сообщений, не читая. Просто чтобы занять руки. Чтобы не думать, почему ему вообще не хочется уходить. Дверь ванной открылась. Кристин вышла в большом махровом халате, слишком большом для неё, с мокрыми волосами, запахом геля для душа и паром, тянущимся следом. Она выглядела тише. Не трезвой, но собраннее. Глаза всё ещё красные, но взгляд уже держался. Она остановилась, оглядывая квартиру. — Ты… не стоило, — сказала она наконец. Феликс выдохнул, убирая телефон в карман. — Ты реально сумасшедшая, — сказал он спокойно, без злости. Она тихо усмехнулась и расплылась в теплой улыбке. Этот смешок не был весёлым — скорее признательным, усталым. — Возможно, — ответила она и сделала шаг к нему. Она подошла ближе, встала рядом со стойкой, положила ладони на край столешницы. Между ними осталось совсем немного пространства. Это не ощущалось интимно, просто более искренне. Он чувствовал тепло от неё, влажные волосы, запах шампуня и странное, непривычное желание не отстраняться. Он посмотрел на неё сверху вниз. Кристин опустила взгляд. Не резко, будто просто проверяла, куда поставить ногу, хотя стояла она вполне уверенно. Пальцы сжали край столешницы. — Я лечусь, — сказала она негромко, — тебя это пугает? Он не сразу ответил. Не потому что подбирал слова, просто не видел смысла торопиться. Посмотрел на неё прямо, без сочувствия и настороженности. — Это не моё дело. Он снова звучал спокойно, почти сухо, но не отстраненно, просто говорил, что думал. Кристин выдохнула. Уголок губ дёрнулся, потом она всё-таки улыбнулась. Не широкой улыбкой, а той, которая появляется, когда напряжение немного отпускает. Она сделала шаг ближе уже без сомнений. Её ладонь, прохладная после душа, коснулась его щеки. Он не дёрнулся. Кожа была холоднее, чем он ожидал и от этого прикосновение ощущалось слишком чётко. Он почувствовал это сразу, но всё равно остался неподвижным. Просто смотрел на неё, позволяя руке остаться. — Ты уверен, — спросила она тихо, почти вполголоса, — что мы раньше не встречались? Вопрос прозвучал странно. Не как попытка кокетства и не как проверка. Скорее как мысль, которую она долго держит в голове. Он усмехнулся, без злости. — Я бы запомнил. Она прищурилась, будто собиралась сказать что-то ещё, но вместо этого чуть наклонила голову, разглядывая его лицо. Как будто сравнивала с чем-то внутри себя. — А что, — он чуть склонил голову в ответ, — бывшего напомнил? Слова были сказаны с лёгкой насмешкой, но в них всё равно проскальзывало что-то напряжённое. Не ревность, как попытка удержать контроль, привычная форма защиты. Кристин тихо рассмеялась. Не громко, не вызывающе, как в баре. Просто выдохнула со смешком, будто сама поняла абсурдность вопроса. — Нет, — сказала она — ты такой настоящий, - только потом до нее дошло, что она действительно звучит, как сумасшедшая. Её рука всё ещё лежала у него на щеке. Средний палец едва заметно сдвинулся, задел кожу возле уха. Он почувствовал, как по спине прошла короткая волна — не резкая, но достаточная, чтобы дыхание стало чуть глубже. Он всё ещё молчал. И именно в этой паузе она приняла решение. Кристин поддалась вперёд резко, но не неуклюже. Не давая времени на размышления. Её губы коснулись его губ — сначала неуверенно, почти проверяя, отступит ли он. Это был короткий, осторожный поцелуй, в котором не было напора, но было слишком много намерения. Он не отстранился. Секунда — и он ответил. Не так же осторожно. Его рука сначала зависла в воздухе, будто он сам не верил, что сейчас это делает, а потом легла ей на талию. Мягкая, пушистая ткань халата приятно сминалась между пальцев. Вторая рука присоединилась почти сразу, притягивая за шею ближе, сокращая и без того минимальную дистанцию. Ему было все равно как далеко заходить - он сказал и натворил достаточно, так что в любом случае будет жалеть об этом. Так смысл останавливаться? Он встал медленно, стараясь не прерывать контакт. Парень не двигался резко, но чувствовалось давление. Он оказался выше, ближе, и Кристин инстинктивно отступила на шаг, пытаясь сохранить равновесие, будто вспомнила, что слишком пьяна, чтобы устоять на ногах. Спина упёрлась в поверхность барной стойки. — Осторожно, — пробормотал он тихо, уже подхватывая её за талию. Руки легли уверенно, без суеты, и прежде чем она успела что-то сказать, он приподнял её и усадил на край. Её пальцы рефлекторно вцепились в край столешницы, дыхание сбилось. Феликс отступил на полшага. Посмотрел. Не оценивающе, а внимательно. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, потом снова поднялся к глазам. Он искал там хоть тень сомнения, хоть намёк на «не надо». Но не нашёл. Кристин смотрела на него спокойно, чуть рассеянно, с этой усталой, тёплой честностью, которая была опаснее любой явной просьбы. Он выдохнул коротко, почти неслышно и подошёл ближе. Его ладонь коснулась её колена, просто чтобы почувствовать тепло настоящего тела. Кристин вздрогнула — не от страха, а от неожиданности этого простого, слишком реального прикосновения. Он наклонился, но не к губам. Ниже. Медленно, будто давая ей время передумать. Её дыхание стало неровным. Она втянула воздух, выдохнула, и между губ сорвался тихий, почти смущённый звук. Не какое-то слово, не просьба, просто реакция. Феликс на секунду замер, почувствовав это, и в этом коротком паузе было больше напряжения, чем в любом движении. Он коснулся губами её шеи — осторожно, сначала почти невесомо. Кристин закрыла глаза, голова сама чуть отклонилась в сторону, открывая ему доступ. Пальцы на столешнице сжались сильнее. — Джекс… — это имя прозвучало так тихо... Не как обращение, а как выдох. Как ошибка, вырвавшаяся раньше, чем мозг успел её перехватить. Мир треснул. Кристин замерла первой. Губы тут же сомкнулись, будто она пыталась поймать слово обратно, затолкать его туда, откуда оно вырвалось. Глаза распахнулись, в них мелькнуло осознание — быстрое, острое, пугающее. Нет нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет Она смотрела на него с таким испугом, будто только что назвала не имя, а приговор. Руки дёрнулись, не зная, куда себя деть: спрятаться, оттолкнуть, ухватиться. Дыхание сбилось окончательно. Феликс не отстранился. Он резко выпрямился, упёрся руками в столешницу по обе стороны от неё, будто ему срочно нужна была опора, иначе его просто унесёт назад. Камень под ладонями был холодным, но он этого не почувствовал. Он смотрел ей прямо в глаза и не мог моргнуть. В голове будто щёлкнуло сразу всё. Не по очереди, а разом. Воспоминания пошли волной, накрывая, не спрашивая разрешения. Голос. Интонации. То, как она смотрела, когда злилась. Как замолкала, когда ей было страшно. Как, то пыталась, то не пыталась быть удобной. Все эти мелкие совпадения, которые он столько раз отмахивал. Нет, это не она. Просто похоже. Просто триггер. Просто мозг играет. Он столько раз убеждал себя, что Кристин — не Помни, что это другое, это кто-то другой. Ком в горле стал почти физическим. Он сглотнул — безрезультатно. Кристин тем временем паниковала по-настоящему. Она начала говорить, но слова не складывались. Только обрывки: — Я… Извини... я не… это случайно… я не хотела… — голос дрожал, срывался, — Прости, я не знаю, почему… это не про тебя, правда… Она выглядела так, будто сейчас либо заплачет, либо вскочит и убежит, либо сделает и то и другое сразу. Щёки вспыхнули, взгляд метался, будто она искала выход, которого не существовало. — Это просто имя, — добавила она слишком быстро, — Я перепутала! Я устала! Я пьяная! Я… Она замолчала, потому что он всё ещё смотрел. Не обвиняюще. Не холодно. А слишком внимательно.... Феликс выдохнул длинно, тяжело, будто из него вытащили воздух. — Помни? — сказал он тихо. Слово повисло между ними, как удар током. Кристин замерла. Совсем. Она посмотрела на него медленно, будто не сразу поняла, что именно он сказал. Потом глаза наполнились чем-то сложным: страхом, стыдом, облегчением и ужасом одновременно. — Не может быть... — начала она и замолчала. Феликс не отводил взгляда. Теперь всё встало на место. Кусочки пазла сложились и это ощущалось не как романтическое открытие, а как неприятная правда, от которой не увернуться. Он понял, что всё это время боялся не сходства. Он боялся, что это не сходство вообще. И что сейчас, между ними, больше нельзя притворяться, будто ничего не происходит.