Do I Wanna Know?

***

Солнце не било в глаза, а птицы за окном не пели. Кристин проснулась от давящей тишины и чувства странной пустоты, которое раньше не ощущалось так сильно. Она лежала, не открывая глаз, и первые несколько секунд просто прислушивалась к телу. Спина ныла, шея затекла, во рту было сухо, но голова — удивительно ясная. Без привычного гула и тяжёлого тумана. Она потянулась рукой вбок. Одеяло там было смято, а на подушке ещё был продавлен чужой силуэт, но ткань была холодной. Кристин никогда не замечала, насколько сильный одеколон носит Феликс. Она задержала дыхание, будто могла удержать его дольше, если не шевелиться. Феликса не было… Конечно, его не было. Он ведь ушёл сразу же, как почувствовал, что она уснула. Это было правильно. Она сама сказала, что просто не может уснуть — было бы странно, если бы он остался. Но почему внутри всё равно всё сжимается? Она села на кровати, подтянув колени к груди, оглядела комнату. Ничего не изменилось и в то же время изменилось всё. Из дверного проёма было видно прибранную кухню: горшки с цветами снова стояли ровно, а на столешнице — стакан воды и таблетки. Будто бы он был здесь и его не было совсем. Мысли лезли одна за другой, цепляясь за одно и то же: Я напугала его? Может, ему всё равно? Или ему совсем не всё равно? Отсутствие ответа как злило, так и успокаивало. Ничего — не «нет» и не «да». Из приятного — она выспалась. Она действительно спала этой ночью. Отдохнула без шума телевизора на фоне, без чужих прикосновений, хоть и с кучей алкоголя, влитого в неё. Сон был тяжёлый, но без кошмаров. Она уткнулась лбом в колени и выдохнула. Ещё и на работу идти.

***

Феликс не смог вернуться к себе этой ночью. Он сидел на лавочке через дорогу и курил уже третью сигарету подряд, хотя обычно ограничивался одной. Ночной воздух холодил пальцы и помогал оставаться в себе. Где-то вдалеке проезжали автомобили, хлопнула дверь какого-то подъезда — город начинал медленно просыпаться. Он ушёл не зря — это он знал. Чёртова Помни… Постоянно дергает меня. Если бы он остался, то пересёк бы ещё одну черту. Пришлось бы делать вид, что близость — это нормально, что можно просто лечь рядом, переждать, а утром всё станет легче. Не станет. Он это знал лучше, чем хотелось бы. Ему нужно сохранять контроль над своим разумом — это куда важнее желания остаться, важнее того странного, тёплого чувства, которое появилось, когда она уснула у него на груди, тяжёлая и доверчивая. Он лопнул зубами капсулу в очередной сигарете, будто мог удержать себя этим жестом. Если бы он остался — всё стало бы сложнее. Для неё. Для него. Для того куска прошлого, который он так старательно держал запертым. Он не будет её спасать, но и не будет делать вид, что ничего не происходит. Феликс наконец вызвал такси, грубо хлопнул дверью приехавшей машины. Он не хотел проверять, спит ли она, и ему не нужно знать, проснулась ли одна. Это всё — лишнее. Где-то внутри мелькнула мысль: она спит. И от этого стало чуть легче и одновременно тяжелее. К утру он был выжат. Глаза жгло, в голове стучало, но он всё равно не жалел. Он сделал единственное возможное. Даже если это выглядело как бегство.

***

Первые два дня после той ночи прошли почти нормально. Настолько, насколько вообще бывает «нормально», когда ты просыпаешься в собственной кровати и понимаешь, что рядом никого нет, а на столешнице стоит стакан воды, который ты не помнишь, как там оказался. Кристин не писала. Не потому что держалась гордо, а просто любое сообщение выглядело бы глупо и жалко. Что написать? «Спасибо, что не добил»? «Прости, что я…»? Она даже не знала, за что извиняться: за то, что «узнала» его, или за то, что он не остался. За то, что пыталась увидеть в нём что-то знакомое? За то, что хотела, чтобы он был другим? Феликс тоже не писал. Его молчание было предсказуемым. Он точно не поставил точку, он не умеет отпускать, на самом деле. Только делает вид, что отпустил, но он отлично притворялся. Кристин читала его, как книгу: это просто пауза, такая, после которой обычно либо возвращаются, либо исчезают совсем. Правда… Сколько она будет длится? Первые дни она держалась на остатках сна. Того редкого сна без кошмаров, без телевизора, без дрожи в горле. Она работала, будто ничего не произошло: отчёты, письма, таблицы. Она даже удивлялась себе, как легко она снова становится функциональной. Днём — рабочая, собранная. Вечером — пустая. На третью ночь она не смогла уснуть. Сначала всё выглядело обычно: горячий душ, чистая футболка, тёмная квартира. Она выключила свет и легла, стараясь дышать ровно. Минут десять она действительно лежала спокойно, а потом тело вдруг вспомнило. Не в виде картинки или воспоминания — в виде ощущения. Как матрас продавливается рядом с ней, приятный амбровый аромат, как чувствуется тепло, чужая рука, которая на секунду пригладила волосы, будто это ничего не значило. И пустота, которая пришла потом. Кристин открыла глаза и посмотрела в темноту. Тишина была слишком плотной. В ней было слышно всё: как стучит кровь в ушах, как хрустит матрас, как щёлкает батарея. Она встала, не включая свет, пошла на кухню и открыла шкафчик, где стояли бутылки. Вино, которое она купила «на случай гостей». Ликёр, который ей нравился «в коктейлях». Полупустая бутылка чего-то крепкого, которая стояла там давно, как экспонат. Она налила себе немного вина, даже не в бокал — в обычную кружку. Выпила залпом. Стояла, ожидая, что станет легче. Не стало. Она налила ещё. И ещё. И только на шестом стакане поймала себя на том, что дыхание стало медленнее, а мысли — менее цепкие. Нет, ничего еще не ушло, но перестало вцепляться в кожу. Она не считала себя алкоголичкой и не представляла себя так, просто по-другому никак. Ей нужен был выключатель. Тем более, она умеет пить! Подумаешь, делает это частенько… или слишком часто, но она не делает это ради веселья. Ей действительно тяжело. Алкоголь — инструмент, который работал быстрее таблеток и надёжнее любых разговоров. Так что она отложила кружку и унесла бутылку в комнату. На четвёртый день Кристин пришла на работу с чистой головой и тяжёлым телом. Она была не пьяная, нет. Просто чуть липкая изнутри, как после плохого сна. Весь день она пила кофе, воду, пыталась не думать, но всё равно ловила себя на автоматическом действии: открывала соцсети и проверяла, нет ли у Феликса обновлений. Не его личных — группы. Сторис, фото со студии, кусочек ритма, чья-то рука в кадре. Ей было всё равно, что там. Важно было другое: он настоящий, существует и он жив, с ним ничего не произошло. К вечеру это начинало раздражать. Она злилась на себя за привычку искать подтверждение чужого существования, чтобы чувствовать своё. Когда она возвращалась домой, ноги становились тяжёлыми уже на лестнице. В квартире было чисто. Он убрал для нее тогда и она не может нарушить этот порядок. Кусочек заботы от того, кто этого обычно не проявляет. И это тоже действовало на нервы. Она так дорожила чужой аккуратностью, как будто чужая забота оставила след, который не смыть. Она снова включила телевизор. Ей не было интересно, что там показывают и она вообще не хочет ничего смотреть, но ей нужно было заполнить эту тишину. Просто чтобы кто-то говорил. Чтобы было ощущение, что она не одна в комнате. Экран светился синевато, мелькали лица, смех, реклама. Кристин сидела на полу у дивана и пила коктейль, который сделала сама: лёд, лимон, что-то крепкое, что-то сладкое. Она придумала себе этот «барный» ритуал после возвращения из цирка, чтобы было занятие, чтобы руки были заняты, чтобы у вечера была структура. В такие моменты она иногда представляла себя кем-то вроде Зубл. Уверенной и дерзкой, такой, кому вообще плевать, кто рядом, кто ушёл, кто остался. Зубл никогда не давали слабину, даже в самых ужасных ситуациях они сохраняли трезвость ума. Она бы хотела быть такой, но смотря на свои дрожащие пальцы над стаканом и понимала: до Зубл ей далеко. У неё слишком много пустоты внутри, которую нужно чем-то заполнять. Она слишком человеческая для роли «мне всё равно». На шестую ночь она выпила больше, чем хотела. Она не хотела веселится, да и привычное вино закончилось, так что она взяла что-то крепче. Сделала первый коктейль, потом второй, потом третий, а когда горечь спирта перестала ощущаться на языке, отставила все сладкие ингредиенты. Под конец она лежала на диване, слушала чужие голоса и думала, что всё это начинает напоминать цирк в плохом смысле: там тоже всё повторялось, и ты не мог остановить цикл. Только здесь цикл был её собственным. Телевизор, шейкер, сон и все это, чтобы держаться. А еще, всё это происходило без него. Но из-за него. Она ненавидела это признание, даже внутри себя.

***

Феликс тоже не писал. И не потому что ему было всё равно. Он просто решил не делать этого. Это было слишком близко к шагу, который потом потребует второго, а он не любил вообще, что-то предпринимать. Инициатива тянет за собой ответственность, которую он терпеть не мог. Он жил так, как умел: глушил всё работой. Только его работа была не офис и таблицы. Его работа была шумом. Репетиции стали для него длиннее. Настолько громче и жестче, насколько он мог. Группа сначала радовалась: Феликс «в форме», Феликс «заряжен», Феликс «тащит». Они не замечали, что это не энергия, а износ. Он приходил раньше всех и уходил последним. Менял палочки чаще обычного. Срывал кожу на пальцах и заклеивал пластырем, чтобы снова бить по установке. Он играл так, будто пытался выбить из себя что-то лишнее. Каждый удар был точный, слишком злой. Он делал это не для идеального звучания, а чтобы заглушить все ненужное в голове. После репетиции он не шёл домой. Дома было слишком тихо. В тишине начинали говорить вещи, которые он не хотел слышать. Поэтому он либо оставался в студии до закрытия, либо шёл гулять по городу, либо сидел в машине на парковке, курил и смотрел в телефон, делая вид, что просто листает ленту. Иногда он открывал её профиль. Не задерживаясь. Просто проверял, надеясь, что там будет что-то новое, а не пустой профиль. Как же бесило это отсутствие какого-либо актива с ее стороны! Ему не было за что зацепиться. Никакого «я в порядке» или «у меня всё ок». Никакой картинки, которую можно проглотить и успокоиться. Ему не нравилось, что он вообще проверяет. Не нравилось, что он помнит её растрепанные волосы после душа, мягкость ее халата, её взгляд, когда она пыталась держаться, но внутри разваливалась. Ему не нравилось, что её вес на руках показался ему приятным. Слишком человеческая деталь. Он снова и снова прокручивал в голове одну мысль: он сделал правильно, что ушёл. И каждый раз, когда повторял это себе, в горле поднималась тупая злость — не на неё, а на сам факт, что ему приходится убеждать себя. На репетициях он стал срываться на мелочах. Сначала на темпе, потом на том, что вокалист хотел «сделать мягче». Феликс не мог делать мягче. Мягче — это когда есть место чувствам, а он не хотел, чтобы у него было место на что-то. Он хотел держать всё в кулаке. Однажды вокалист сказал ему: «Ты сегодня прям будто хочешь кого-то наказать». Феликс усмехнулся и ответил что-то пошлое. Как обычно… И продолжил играть ещё громче… Почему она вообще выбрала его своим спасителем? Он не герой. Он просто человек, который боится тишины и потому выбирает шум. Тишина напоминает, что в голове остаётся место для кого-то. На девятый день у него закружилась голова прямо за установкой. Он бы хотел, чтобы это была побочка от алкоголя или веществ, но он чист. Это все износ и недосып. Феликс вытер пот, сел на пол, смотря на свои руки, на стёртые пальцы, на белые полосы пластыря. Это смешно Кристин глушит себя алкоголем, а он — барабанами. Разные инструменты — один и тот же механизм. Они повлияли друг на друга, но не «сошлись». Они даже не говорили особо. Не делали шагов, не ставили точек. Просто один раз оказались слишком близко и теперь последствия растекались по их неделям, как масло по воде. Это пугало сильнее любой ссоры. Ссора хотя бы понятная. Кто-то виноват и на это можно злиться, можно уходить, можно закрывать дверь и обижаться, а тут виноватых нет! От этого просто мерзко. Феликс встал, вытер руки, снова сел за установку и ударил по тарелке так, что звук резанул воздух, но сколько бы он ни бил, внутри всё равно оставалось это чувство: будто он что-то уже тронул и теперь оно не даст ему просто жить дальше, как он привык. А Кристин в это же время в своей квартире наливала очередной коктейль, включала телевизор и говорила себе, что завтра точно будет лучше. И оба знали: это ложь.

***

Ночью Кристин приснился цирк. Не тот, где было шумно и ярко, не тот, где всё кричало цветами и чужими голосами. Этот был тихий… ужасно тихий, засасывающий и неприятный. Настолько, что тишина давила на уши сильнее, чем когда-либо давил шум. Она шла по коридору, который не имел конца. Пол был мягким, как будто под ногами не покрытие, а что-то живое, слегка податливое. Каждый шаг отдавался не эхом, а внутренним толчком, будто пространство реагировало на неё лично. Стены были гладкими, без текстур, без деталей. Ни дверей, ни вывесок… Только бесконечная протяжённость. И в этом сне не было Джекса. Сначала она просто шла. Потом поняла, что ждёт, как всегда, что он должен выйти из-за угла, выкрикнуть что-нибудь раздражающе бодрое, пошутить, отвлечь, сделать вид, что всё под контролем и когда этого не произошло — внутри что-то резко провалилось. Она остановилась. — Эй? — голос прозвучал странно. Как-то глухо, будто он застрял у неё в горле и не захотел выходить наружу. Ответа не было. Тогда пространство начало вести себя неправильно. Пол под ногами будто стал дальше, стены ближе, легкие, которых быть не должно, сперло, будто воздух был вязким, как сироп. Она попыталась вдохнуть глубже — не получилось. Внезапно она поняла: она одна. Не «одна» в бытовом смысле, а одна вообще. Паника пришла не сразу. Сначала была растерянность, потом раздражение, потом злость и только потом страх. — Где все? — выкрикнула она, и голос снова не вернулся к ней эхом. Он просто исчез. Она побежала. Коридор не менялся не ускорялся, не замедлялся. Он просто продолжался и чем быстрее она бежала, тем сильнее появлялось ощущение, что это не она движется вперёд, а пространство протягивается под неё, как лента. В какой-то момент Помни остановилась и посмотрела на свои руки. Это были не ее руки. пальцы странные и продолговатые, суставы вообще не на своих местах, кожа, будто не своя, будто надетая наверх. Она сжала кулак и движение произошло с задержкой, словно тело получило команду с опозданием. — Нет, — прошептала она, — нет-нет-нет. И именно тогда она поняла самую страшную вещь: если раньше цирк был кошмаром для всех, то сейчас он был только для неё. Остальные — либо ушли, либо никогда не существовали. Она проснулась резко, будто её выдернули из воды. Комната была тёмной, знакомой и одновременно чужой. Потолок казался слишком высоким. Стены, как-то кривило и вытягивало. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Она села, прижав ладони к груди, пытаясь нащупать реальность. Это сон. Это просто сон. Но тело не верило. Кожа все еще казалась натянутой поверх, руки дрожали и не слушались, будто и в правду не принадлежали ей. Кровать, вообще, не ощущалась настоящей. Она посмотрела на свои колени, на тёмный силуэт мебели и всё это выглядело как плохо отрендеренная сцена. Слишком плоско. Кристин встала и пошла в ванную, но каждый шаг ощущался как шаг по чужой квартире. Зеркало встретило её отражением, которое двигалось чуть позже, чем она сама. Улыбка не совпала по времени. Глаза выглядели слишком большими, слишком живыми для лица, которое она видела. — Это я, — сказала она отражению, — это я. Слова не имели веса. Её начало трясти. Не от холода, а от нахлынувших ощущений, что граница между «внутри» и «снаружи» растворяется. Мысли путались. Образы накладывались друг на друга. Цирк, квартира, ночь с Феликсом, его руки, тишина после, пустая подушка, снова цирк. Он не пришёл. И вдруг это стало очевидно до боли: он не был спасением. Он никогда не был спасением для нее. Он был якорем. Тем, что удерживало её от полного распада. Не вытаскивало, а просто не давало улететь окончательно. И теперь якоря не было рядом. Эта мысль ударила сильнее любого кошмара. Она сползла по стене на пол, прижала колени к груди и раскачивалась, пытаясь почувствовать хоть что-то настоящее: холод плитки, давление собственных рук, биение сердца. Мир распадался на фрагменты. В какой-то момент ей показалось, что она слышит цирковую музыку — тихо, издалека, будто через стену. Она зажала уши ладонями, но звук не исчез. — Пожалуйста, — прошептала она, не зная, кому, — пожалуйста. Утром она не помнила, как добралась до кровати. День прошёл как в тумане. Она делала всё автоматически: оделась, вышла из дома, дошла до работы. Лица людей казались масками. Звуки — приглушёнными. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что не уверена, существует ли офис на самом деле, или это просто ещё одна декорация. Её трясло изнутри, мысли перескакивали и иногда ей казалось, что если она перестанет двигаться, мир просто выключится. Как экран. И сквозь всё это ощущение отсутствия Феликса. Не как человека, а как точки опоры. Он не рядом и всё начинает расползаться. Кристин стояла в офисном туалете, прижимая ладони к раковине и пыталась убедить себя, что она существует, что пол твёрдый, что стены настоящие, что если она выйдет, мир не рассыплется. Он не был её спасением. Но был единственным, кто удерживал её от полного падения. Это дурацкое осознание разрывало её изнутри сильнее любого сна.

***

Феликса цирк настиг днём. У него это все было не так драматично, не во сне и ощущалось буднично. Он шёл по улице после репетиции, злой и выжатый, когда увидел баннер. Яркий, кричащий, с улыбающимся персонажем, мультяшным, знакомым по форме. Цвета ударили по глазам, как вспышка. На секунду мир дёрнулся. Он остановился, резко, будто врезался в невидимую стену. В груди что-то сжалось. Не паника — скорее короткий, неприятный укол. Как если бы кто-то ткнул пальцем в старый синяк. Феликс отвёл взгляд, сжал челюсть. Это просто реклама — ничего больше. Но тело помнило. На мгновение ему показалось, что он снова там. Что вокруг — не улица, а шатер. И что если он сделает шаг, пол под ногами окажется не асфальтом. В ушах зазвенело. Он глубоко вдохнул, заставил себя почувствовать холодный воздух, шум машин, запах выхлопов. Реальность вернулась быстро. Слишком быстро, чтобы он успел испугаться по-настоящему. — Херня, — пробормотал он себе под нос и пошёл дальше. Но остаток дня был испорчен. Флэшбеки приходили короткими вспышками: кусок коридора, искажённый смех, ощущение, что за тобой наблюдают. Он гнал их прочь, забивал работой, шумом, движением. У него это получалось лучше, чем у Кристин. Он умел не оглядываться. Но где-то внутри неприятно царапала мысль: вытеснение не работает. Оно просто откладывает. И ещё одна мысль, более тихая, более опасная: а если ей сейчас хуже, чем ему? Он не знал этого наверняка, так как не видел ее, не говорил, не спрашивал, но было ощущение, будто, что-то его связывало с ней. Феликс закурил, выдохнул дым и отвернулся от баннера, будто мог стереть его из памяти этим жестом.