Я хочу быть рядом

Эйб всю жизнь выстраивал вокруг себя невидимый, но прочный щит: быть как все, не выделяться, не давать повода. В шестнадцать он уже был виртуозом в искусстве быть незаметным. Но лето разрушило его оборону, друзья, его главная поддержка, разъехались. Теперь он стоял перед новым учебным годом обнажённым и беззащитным. И все его мысли, против воли, заполонил Майлс Фэрчайлд. Раньше Майлс был просто источником фоновой угрозы, раздражающим, но сдерживаемым присутствием друзей. Теперь же он стал навязчивой идеей, которая жгла изнутри стыдом и страхом. Эйб ненавидел себя за то, как взгляд сам цеплялся за острые скулы, за непослушные кудри, падавшие на глаза, к которым хотелось прикоснуться, за каждое небрежное движение. Он засматривался на того, кто был для него опаснее всех. Голова гудела от этого противоречия, а из-под двери, смешиваясь с его мыслями, доносились приглушённые крики родителей. Эйб тяжело вздохнул, поднялся и начал механически складывать в рюкзак учебники. Утро не принесло облегчения. Кухня была полем боя после сражения: отец, отгородившись телевизором, сидел на кресле, мать безжизненно водила вилкой по тарелке. Увидев сына, она сделала над собой усилие, и на её лице вспыхнула привычная, натянутая улыбка. — Поешь, солнышко — голос её звучал хрупко. Её пальцы, лаская его волосы, слегка дрожали. — Я собрала тебе ланч, стоит в прихожей. Её поцелуй в макушку был лёгким, как дуновение, и она уже собралась бежать прочь, по делам. — Мам — Эйб мягко, но настойчиво потянул её за рукав. Он не обнимал её часто, это было против их негласных правил. Но сейчас ему нужно было это, ощутить хоть какую-то опору. — Спасибо. За всё — Он обнял её, чувствуя, как её худые плечи сначала напряглись, а затем обмякли. В этом коротком объятии было больше слов, чем они произнесли за последний месяц. Он прикрыл глаза, пытаясь впитать её тихую силу и поделиться своей. Школа встретила его равнодушным гулом. Он был невидимкой, и сегодня это было благословением. Майлса нигде не было видно. К третьему уроку Эйб уже почти поверил, что пронесёт. Он копошился у своего шкафчика, пытаясь впихнуть в переполненный рюкзак пару толстых учебников. — И где твоя личная охрана? Голос прозвучал прямо у него за спиной, тихий и чёткий, словно лезвие, разрезающее шум толпы. Лёд пробежал по спине. Эйб медленно, будто против своей воли, обернулся. Майлс стоял, прислонившись к соседним шкафчикам. Он не ухмылялся, не кривлялся. Его лицо было спокойным, почти задумчивым, и от этого становилось только страшнее. — Можешь не отвечать — продолжил Майлс, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Эйбу с ног до головы. — Похоже, они тебя кинули. Значит, и заступаться теперь некому. Он сделал ленивый шаг вперёд. И инстинкт взял верх над разумом. Эйб рванул с места, как загнанный заяц, и вонзился в ближайшую дверь - мужской туалет. Худшее из всех возможных убежищ. Он влетел в первую кабинку, щёлкнул замком и прислонился к стене, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Снаружи послышались неторопливые, тяжёлые шаги. Чёрные кроссовки остановились прямо перед щелью под дверью. — И что, Эйби? Ты собираешься тут поселиться? — Голос Майлса был ровным, но в нём слышалась нить раздражения. — Я ведь даже ничего не сделал. Ты сам всё усложняешь. Эйб прикрыл глаза, пытаясь замедлить дыхание. Он узнавал этот тон, тот самый, каким его отец говорил, прежде чем взорваться. — Эйб. Выходи. Не заставляй меня ломать эту хлипкую железяку. Дверь дёрнулась раз, потом сильнее. Эйб вцепился в ручку обеими руками, суставы побелели. Ещё один удар, резкий и мощный, и замок с треском поддался. Дверь отлетела, ударившись о стенку кабинки. Майлс стоял на пороге, его грудь слегка вздымалась. В глазах бушевала странная, несовместимая смесь: злость, раздражение и... что-то ещё, чего Эйб не мог понять. — Прости — выдохнул Эйб, опуская голову в автоматическом жесте покорности. — Я не хотел... Майлс шагнул вперёд, сокращая и без того крошечное пространство кабинки. Эйбу пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Его рука сжалась на горле, но вовсе не болезненно, даже мягко. А глаза Шатена позорно упали на покусанные губы. — Молись, чтобы этот год поскорее кончился — прошипел Майлс. И в его голосе, сквозь злость, прозвучала почти что усталость. Он развернулся и вышел, оставив Эйба одного среди запаха хлорки и унизительного страха. На последнем уроке Майлс сидел у окна, и осеннее солнце золотило его профиль. Эйб, пряча лицо в ладонях, чувствовал, как внутри всё переворачивается. Рука сама потянулась к блокноту на полях тетради. Карандаш выводил мягкие, точные линии: изгиб брови, прядь волос над глазом, контур кадыка... Он ненавидел себя в эту секунду ещё сильнее, чем в туалете. Угрозы, выломанная дверь и вот он, зарисовывает его, как влюблённая девочка, затаив дыхание наблюдая, как длинные пальцы Майлса отбивают нервный ритм по крышке парты. Майлс вдруг повернул голову. Их взгляды встретились. Зелёные глаза Эйба расширились от ужаса и были тут же отведены в сторону. Майлс внешне не дрогнул, лишь едва заметно сжал губы и вернулся к созерцанию двора. Но внутри его скрутило от омерзения. Не к Эйбу. К самому себе. Он ненавидел эту игру, свою роль в ней и слабость этого тихого паренька, который почему-то не мог просто дать сдачи или крикнуть. После уроков Эйб, как обычно, задержался, надеясь, что все разойдутся. Но у выхода его поджидали Метью и Тревор, правая и левая рука Фэрчайлда. Майлса с ними не было. — О, смотри-ка, кто вылез, когда стемнело — Метью, коренастый и веснушчатый, осклабился. Его рука упала на плечо Эйба, сжимая его с дружеской строгостью, от которой похолодело внутри. — Пошли-ка пройдёмся, поговорим по-мужски. Тут многовато глаз. Эйб попытался дёрнуться, но хватка стала железной. Тревор, высокий и жилистый, встал с другой стороны, загораживая путь к отступлению. Подворотня в двух кварталах от школы пахла сыростью и мочой. Когда они скрылись из виду, "дружеская" хватка сменилась на грубый толчок. Спина Эйба болезненно ударилась о шершавую кирпичную стену. — Давай без дураков, — начал Метью, тыча пальцем ему в грудь. — Ты на всех так пялишься, или только на наших? А? Пидор. Слово обожгло, как раскалённое железо. В ушах зазвучал голос отца: "Это противоестественно. Это болезнь. Позор". — Я не понимаю, о чём вы, — выдавил Эйб, голос предательски задрожал. Удар в солнечное сплетение вышиб из него всё воздух. Он согнулся, захлёбываясь кашлем. — Неправильный ответ, — весело констатировал Метью. — Давай проще: ты запал на Майлса? Глазёнки-то строишь, как сучка. Эйб молчал, стиснув зубы. В горле встал ком. Новый удар, в ребро, заставил его скривиться от боли. Что-то внутри Эйба щёлкнуло. Не ярость, а отчаяние, горькое и острое. — Что я вам сделал, неужели боитесь, что потеряете своё местечко у его ног? — прохрипел он, почти не осознавая сказанного. Тишина на секунду повисла в воздухе, а потом на него обрушился шквал. Удары сыпались на лицо, живот, спину. Он упал на асфальт, пытаясь закрыть голову руками. Сквозь шум в ушах он слышал их тяжёлое дыхание и отрывистые ругательства. Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Метью отступил, увидев алую полосу на своём костяшке, Эйб разбил губу о его кулак. — Чёрт, смотри, он кровью блевать начал — с внезапной паникой в голосе сказал Тревор. Эйб, скорчившись на земле, действительно давился, смешивая слюну с тёмной кровью. — Пошли, да пошли уже! — Метью пнул в сторону Эйба пустую банку, и они, оглядываясь, быстро скрылись в сумерках. Эйб лежал на холодном асфальте, и слёзы сами текли из его глаз, смешиваясь с кровью на губах. Он плакал не столько от боли, сколько от унижения и той всепоглощающей пустоты, что разверзлась внутри. Дом был островком света в наступающей тьме. Ребекка открыла дверь и её лицо изменилось за долю секунды, отразив весь ужас. — Боже мой! Эйб! Детка, что случилось? Кто это сделал?! Она втащила его внутрь, её руки летали над ним, не зная, куда прикоснуться, чтобы не сделать больно. И в этот момент его плотина прорвалась. Всё, что копилось месяцами, страх, стыд, одиночество, невысказанная любовь и ненависть к себе, вырвалось наружу в рыданиях, которые сотрясали его всего. Он уткнулся лицом в её плечо, бормоча бессвязные слова. — Эйб, милый, прошу тебя, говори со мной — она аккуратно, как хрупкую реликвию, приподняла его залитое слезами и синяками лицо. — Кто? Скажи мне имена. — Я неправильный, мама — выдохнул он, глядя в её полные ужаса глаза. — Они сказали..таким, как я тут не место. И она поняла. Всё поняла без слов. Её собственные глаза наполнились слезами, но голос остался твёрдым, как скала. — Ты слушай меня и слушай внимательно. Ты не "неправильный". Ты - мой сын. Ты - человек. И твоё сердце имеет право любить того, кого выберет. Понимаешь? — Она мягко, обходя синяки, провела пальцами по его щекам. — Почему ты молчал? Раньше они тоже? — Нет — прошептал он, шмыгая носом. — Раньше... просто слова. Но не трогали. Друзья были. — Это Фэрчайлд, да? — в её голосе прозвучала злость. — Он за всем этим стоит? — Нет! — ответил Эйб слишком быстро, слишком горячо. И тут же испугался этого своего порыва. Даже сейчас он защищал его. Даже сейчас в его разбитом сердце теплилась искра надежды, что Майлс не знал, не хотел, не такой, как они. Он так и не назвал имён. Страх, вбитый в подворотне, был сильнее. После душа, когда Ребекка обрабатывала ссадины, а он вздрагивал от жжения, она уложила его в постель и села на край, гладя его неповреждённую щёку. — Я люблю тебя любым. Ты это знаешь? — её голос дрогнул. Видеть своего ребёнка сломленным было невыносимо. Она сделала глубокий вдох. — И он. Тот, кто тебе нравится. Он...хороший парень? Эйб сжался под одеялом. Но в её глазах не было осуждения, только боль и бесконечное участие. — Это Майлс. Майлс Фэрчайлд — выдавил он, ожидая всплеска отвращения или гнева. Но она лишь кивнула, снова смахнув слезу с его ресниц. — И это тоже нормально. Ты не виноват. Сердце не слуга, оно выбирает само. Мне просто... так больно, что тот, кого ты выбрал, причиняет тебе боль. Она обняла его, осторожно качая, как в детстве. И в этой тишине, полной невысказанного горя и принятия, Эйб наконец начал успокаиваться. Провожая её к двери, он поймал её обеспокоенный взгляд. — Отец... — начала она и замялась. — Думаю, пока не стоит ему говорить. Не сейчас. Давай, давай справимся с этим сами сначала. Эйб молча кивнул. Когда дверь закрылась, он повернулся к стене, закрыл глаза и погрузился в тревожный сон. А на другом конце города Майлс, тупо смотрел в потолок. В ушах стоял испуганный шепот Метью: "Ты говорил просто напугать его! Он сам полез, мы немного перестарались...". "Перестарались" Майлс сжал кулаки. Он не давал приказа бить. Но он создал атмосферу, в которой это стало возможным. Он видел сегодня его глаза в классе, полные такого чистого, незащищённого чувства, что аж тошно стало. А потом он выломал дверь и нагнал на него ещё больше страха. Майлс зажмурился. Он ненавидел себя. Но больше всего он ненавидел слабость и свою, и Эйба.