Я хочу быть рядом

Пару недель Эйб, как и ожидалось, провёл дома. Синяки и ссадины благодаря трепетному уходу матери постепенно затягивались, и лицо подростка вскоре снова озаряла привычная, хоть и осторожная, улыбка. Но внутри что-то надломилось, затаилось в глубине грудной клетки холодным, тяжёлым комом. Когда он был готов, то вернулся в школу. На щеке остались пару не заживших до конца царапин, бледно-розовые штрихи. Звонок оповестил учеников о начале занятий, и все разбрелись по кабинетам. Эйб сидел за партой, старательно выводя буквы в конспекте, пытаясь сосредоточиться на чём-то простом и понятном. Внезапно дверь с шумом распахнулась, и в класс вбежал запыхавшийся Майлс. Его тёмные глаза метнулись по кабинету, нашли наконец того, кого не было так долго, и замерли. Эйб почувствовал этот взгляд кожей спины, жгучий, неотступный. Он видел, как грудь Майлса тяжело вздымалась, как тот облегчённо выдохнул, отведя взгляд. Эйб не решался ответить на него. Лучше стать невидимым. Лучше раствориться в шуме класса, в скрипе мела. Лучше никогда больше не встречаться с этими глазами. Когда одноклассники, смеясь и что-то бурно обсуждая, покидали кабинет, Эйб медленно собрал рюкзак. Лямка вечно норовила соскользнуть. Он подошёл к учительнице, стараясь говорить ровно. — Простите, могу я попросить какую-то работу? Я знаю, что ребята писали доклад, пока меня не было — Он поправил непослушную лямку, чувствуя, как от этого простого вопроса учащается пульс. — Конечно, Эйб. Но тебе нужно будет найти пару. Этот доклад не делается в одиночку. Рюкзак опять сполз, готовый шлёпнуться на пол, но его перехватила чужая, уверенная рука. Эйб повернул голову, и сердце его бешено заколотилось, ударяя в рёбра. Майлс. Он стоял так близко, что Эйб почувствовал исходящее от него тепло. — Я помогу ему, можете не сомневаться — голос Майлса прозвучал мягко, но в нём слышалась та нота, которая не терпела возражений. Он мягко, почти невесомо, приобнял Эйба за плечи, всё ещё держа его рюкзак. От этого прикосновения по спине побежали мурашки, смесь паники и чего-то невыносимо знакомого, того, что Эйб старался похоронить. Женщина одобрительно кивнула, и двое парней вышли в пустой, гулкий коридор. — Отдай — голос Эйба дрогнул. Он потянулся к рюкзаку, но Майлс ловко спрятал его за спину. — Майлс, пожалуйста… Шатен провёл дрожащей рукой по волосам, пытаясь заглушить нарастающую панику. Его дыхание сбилось. — Я ничего не сделаю. Ни с ним, ни с тобой. Успокойся. Прикосновение Майлса к его плечу было равно удару тока, болезненному и пронзительному. Эйб беспомощно кивнул и поднял глаза. Майлс выглядел не просто озадаченным, он был разбит. Его взгляд, обычно такой самоуверенный, блуждал где-то в стороне, избегая встречи. — Прости — слово вырвалось у него резко, сдавленно. — Я не хотел, чтобы так получилось. Эйб замер. Мозг отказывался понимать. А когда наконец дошло, мир перевернулся. Тошнота, горькая и густая, подкатила к горлу. Значит, это всё-таки его идея. Значит, Майлс, которого он до последнего, предательски, оправдывал в своих мыслях, был причастен. Был причиной. — Я сказал им, чтобы они просто припугнули тебя. Пошутили. Я не знал… я не думал, что они… — он запинался, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, животная растерянность. Он опустил взгляд, стыдливо, по-детски, и протянул рюкзак. — Мне правда жаль. Ужасно жаль. Когда Эйб забрал свою вещь, Майлс наконец поднял глаза. Его взгляд прилип к лицу Эйба, к тем самым не зажившим царапинам. Его ладонь сама потянулась к ним, чтобы прикоснуться, сгладить, извиниться. Эйб резко, почти грубо, откинул её. — Я напишу доклад сам. Мне не нужна твоя помощь. Пришлю тебе текст, и потом расскажем. Собственный голос прозвучал для Эйба чужим, холодным, отстранённым. Обида, чёрная и тягучая, наконец пересилила всё и страх, и ту дурацкую, неистребимую нежность, что таилась внутри. Он развернулся, чтобы уйти, но его ладонь перехватили. Пальцы Майлса сомкнулись вокруг его запястья не сжимая, но и не отпуская. — Пожалуйста… — в этом слове слышалась настоящая мольба. Майлс выглядел потерянным, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. — Прости. Я правда не хочу больше делать тебе больно. Я… мы бы могли дружить. Эйб смутился, чувствуя, как чужие пальцы осторожно, почти робко, гладят его кожу. Его грудь тяжело вздымалась, в ушах шумело. Единственное, что он смог выдавить из себя, было глупое, слабое: — Ладно… Ладно. Пойдём со мной. Он ждал насмешки, едкого замечания, того, что Майлс резко отпустит его и уйдёт со своим высокомерным смехом. Но брюнет улыбнулся. Искренне, облегчённо, и в его глазах что-то дрогнуло. Он отпустил тёплую ладонь и просто пошёл рядом. В столовой они ели в тишине, изредка нарушаемой монологами Майлса: потоком извинений, перемешивающихся какими-то нелепыми, трогательными рассказами из своего детства. От этих историй Эйб неожиданно для себя начинал смеяться тихо, смущённо. Это было поразительно. Ещё недавно он и подумать не мог, что сможет вот так просто сидеть рядом с человеком, к которому… к которому всё ещё что-то чувствует. Даже если через минуту всё рухнет, даже если это лишь временное затишье, сейчас он был счастлив. Счастлив, что может смотреть в эти глаза без страха, что их руки иногда случайно касаются за столом. — А где твои… друзья? — Эйб кивнул в сторону привычно шумного столика футболистов, сейчас пустого. — Уехали на соревнования. И… они мне не друзья. Просто знакомые — Майлс сказал это просто, подпирая щёку рукой и рассматривая Эйба. Его взгляд был задумчивым, изучающим. Эйб казался ему бесконечно милым и мягким. Спокойствие, исходящее от шатена, действовало на Майлса умиротворяюще, заставляя приглушить свой привычный громкий голос. Ему нравилось. Да. Но внутри, в самой глубине, клубилось что-то тяжёлое и противоречивое. После занятий Майлс не отставал. Он провожал Эйба до самого дома, и теперь уже шатен, словно проверяя границы, без умолку болтал о чём-то несущественном, пытаясь докричаться, вывести старшего из себя, заставить его отстать. Но Майлс слушал с неподдельным, почти жадным вниманием, задавая вопросы, и на его лице появлялась та самая трепетная, редкая улыбка. Неужели он и вправду не так плох. Неужели всё может получиться? У порога Майлс протянул руку для прощания, но слова застряли в горле. Вместо них он произнёс, снова: — Ещё раз прости меня. Я правда не хотел… Эйб смотрел на него, на этого высокого парня, который сейчас выглядел таким неуверенным, почти испуганным. И сердце Эйба дрогнуло, сделав выбор до того, как успел вмешаться разум. Он шагнул вперёд и мягко, но крепко, обнял Майлса. Тот застыл, ошеломлённый, а затем его руки так что у Эйба перехватило дыхание, обвили его в ответ. В этом объятии было всё: и покаяние, и обещание, и та самая невысказанная нежность. Домой подросток влетел, словно на крыльях, с улыбкой, которую невозможно было скрыть. — Ты сияешь — Ребекка подошла к нему, вытирая руки о фартук. — Что-то случилось? — Он изменился. Крутился весь день, извинялся, проводил меня и я… я обнял его. Эйб подошёл и прижался к матери, пряча горящее от счастья лицо у её плеча. Женщина выдохнула, погладила его по волосам, и в её прикосновении была вся материнская любовь и тревога. — Только не растворяйся в нём слишком быстро, сынок. Не торопи события. Эйб кивал, но в душе понимал: он растворился в этом парне давно. И теперь, когда появился шанс, он был готов плыть по этому течению, куда бы оно его ни привело. На следующий день, когда родители уехали, Эйб, поддавшись порыву, позвал Майлса к себе, писать тот самый доклад. Тот согласился почти мгновенно. И вот они сидели в комнате Эйба. Майлс склонился над ноутбуком, а Эйб старательно конспектировал. Воздух был густым от невысказанного, от близости, от памяти о вчерашнем объятии. — Подожди, я запутался! Ты сначала говоришь одно, потом другое — Эйб сморщился, разглядывая свои каракули. — Ну, сайты разные, информация немного отличается — пожал плечами Майлс, не понимая раздражения. Эйб закатил глаза с преувеличенным драматизмом и потянулся к ноутбуку, чтобы самому всё проверить. Он оказался слишком близко их плечи соприкоснулись, он выхватил мышку из расслабленной руки Майлса. И в этот момент почувствовал его дыхание на своей щеке. Повернул голову. Лицо Майлса было в сантиметрах от его. Его тёмные глаза, такие близкие, упали на губы Эйба. Замедлились. Застыли. И Эйб, ведомый слепым, неудержимым порывом, сам не понимая как, закрыл это крошечное расстояние. Его губы мягко, несмело прикоснулись к губам Майлса. Это длилось мгновение. Вечность. Майлс не ответил. Он не отпрянул. Он просто замер, и его глаза лишь неестественно широко распахнулись, отражая шок и панику. А Эйб, отстранившись, увидел это и понял всё. Ужас, холодный и тошный, накрыл его с головой. — О господи, Майлс боже, прости, умоляю, прости, я такой идиот, я подумал, что ты… я… — слова путались, слёзы предательски застилали взгляд. Это был крах. Абсолютный, окончательный крах всего, что едва началось. — Мне пожалуй, надо домой. Мы можем закончить позже, — голос Майлса звучал глухо, отчуждённо. Он не смотрел на Эйба. Он просто поднялся, спустился по лестнице и скрылся за дверью, оставив после себя ледяную пустоту. Эйб рыдал до изнеможения, до рези в глазах и боли в горле. Он ненавидел тот порыв. Ненавидел свои чувства. Ненавидел все те тайные рисунки с Майлсом, которые сейчас, смятые и истерзанные, позорным ковром устилали пол его комнаты. Больше всего он ненавидел себя, за надежду, за доверчивость, за эту дурацкую, неистребимую любовь, которая сейчас разрывала его изнутри. Ему было не к кому написать. Кто поймёт, почему это именно Майлс? Человек, сделавший его школьные годы адом. Он и сам этого не понимал. Он просто лежал лицом в подушке, заглушая беззвучные, удушающие рыдания, пока за окном сгущались сумерки.

Утро. небо затянули свинцовые тучи. Эйб, с пустым взглядом и тяжёлым сердцем, без энтузиазма собирался в школу. — Эйб! Зонт! Вечером обещают ливень! — донёсся голос матери из ванной. Но он проигнорировал его. Пусть льёт. Ему было уже всё равно. Заметить Майлса в коридоре было легко. Он стоял, прислонившись к шкафчикам, в окружении вернувшихся футболистов. Метью что-то громко рассказывал, жестикулируя. Майлс кивал, но взгляд его был пустым, отрешённым, будто он находился за много миль отсюда. Эйб, прячась за толпой, сжал ремень рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Он должен извиниться. Должен всё объяснить. Но страх парализовал. На перемене перед последним уроком, собрав всю свою волю в кулак, он всё-таки подошёл. Майлс был один у питьевого фонтанчика. — Майлс… — Эйб осторожно коснулся его спины. Тот вздрогнул и обернулся. В его глазах мелькнуло что-то сложное, растерянность, вина, а затем холодная стена. — Эйб, сейчас не лучшее время… — Майлс, мы можем поговорить? Вдвоём — настаивал Эйб, игнорируя сжимающийся в груди ком. Но им не дали договорить. — Майлс, неужели этот… — появившийся Метью язвительно усмехнулся проглатывая противное слово— …опять вертится вокруг тебя? Скучно без нас стало? Тревор, стоявший рядом, фыркнул. Эйб не отводил взгляда от Майлса, умоляя без слов. Его глаза уже блестели от навернувшихся слёз. Друзья Майлса ждали привычной реакции презрительной отмашки, грубой шутки. — Эй, Майлс, ты чё молчишь? Ответь этому пидору — грубо вклинился Тревор. Майлс сжал губы. Внутри него бушевала война. Страх перед осуждением, перед потерей привычного статуса, перед необходимостью сделать выбор. И этот страх, подлый и сильный, победил. — Проваливай, Эйб — прозвучало тихо, но жёстко. Это был приговор. Что-то в Эйбе сломалось с тихим щелчком — Я так и думал — он кивнул, слишком быстро, и развернулся, растворившись в толпе. Слёзы уже текли по щекам, горячие и обжигающие. Когда после уроков хлынул обещанный ливень, Эйб выбежал на улицу первым. Холодные струи моментально промочили его насквозь, сливаясь со слезами. Он просто шёл, не разбирая дороги. — Эйб! Эйб, подожди! — сзади настигли его шаги. Его грубо развернули за плечи. Майлс стоял перед ним, тоже мокрый, с безумным взглядом. — Прошу тебя, подожди! — Оставь меня! — Эйб попытался вырваться, но его хватка была железной. — Эйб, прости! Что ты хотел сказать там?! Отчаяние и гнев, копившиеся месяцами, вырвались наружу. Эйб, не помня себя, со всей силы ударил Майлса по щеке. Звук шлепка заглушил шум дождя. — Я хотел извиниться, Майлс! — закричал Эйб, его голос сорвался от рыданий. — Попросить прощения за то, что я всё испортил! За тот дурацкий поцелуй! А ты… ты просто струсил! Снова! Он был воплощённой болью, промокший, дрожащий, с искажённым от страдания лицом. Майлс держался за горящую щёку, но не отступал. Боль от удара была ничто по сравнению с тем, что он видел перед собой. Этот крик, эти слёзы - всё это было его творение. — Эйб, прошу тебя — он снова попытался схватить его руку. — Прости меня за тот поцелуй! — выкрикнул Эйб, и прежде чем Майлс опомнился, горячие, дрожащие губы вновь коснулись его, жёстко, отчаянно, в поцелуе-обвинении — И за этот! Он оттолкнул руку Майлса. — Я не мог… — начал было Майлс, но голос его предательски дрогнул. — Мог! — перебил его Эйб. Его смех, прозвучавший сквозь слёзы и дождь, был отчаянным. — Ты просто струсил. Как всегда. Я не хочу тебя больше видеть, Майлс Фэйрчайлд. Никогда. И он ушёл. Пошатываясь, но не оборачиваясь. Оставив Майлса одного посреди беспощадного ливня, промокшего, разбитого, наконец-то осознавшего цену своей трусости. И только хлёсткий дождь смывал с его лица солёные капли, в которых уже было не отличить дождевую воду от собственных слёз.