Увидимся в следующем году

      Мерзость.       Слово, которым Драко может описать все свое существование.       Веки тяжело поднимаются. Опускаются.       Моргание — сплошная трата сил.       Мерзотнее, как сейчас, еще никогда не было.       В зале словно витает этот едкий запах трав и лекарских зелий, мазей. Он, как слизень, оставляет после себя след, что въедается во все поверхности дома — и Драко вдыхает.       И не чувствует ничего, кроме порыва тошноты.       То ли к запаху. То ли к себе же.       Последние строчки письма, написанные еще три месяца назад, висят в его голове разрушающим заклятием.       Глаза вглядываются в вензеля на колоннах, те даруют какое-то неясное и заземляющее чувство. Драко любит вензеля. Они всегда обвивали его приятными объятиями своей эстетикой барокко в стенах мэнора и Шармбатона. Вот только сейчас они — те же змеи, что и едкие запахи в доме, сочащиеся со спальни отца. Душат. Шипят. Обвивают конечности, чтобы в одно мгновение вонзить клыки и пустить яд.       Драко крутит палочку в руках. Она такая дивно тяжелая. Такая инородная. Как будто бы он не должен держать ее в руках.       Говорят: палочка — продолжение тебя. Сейчас палочка для Драко — обрубок его самоненависти.       Он ненавидит себя за те слова и строчки.       Почему-то так гадко на душе.       Словно он окончательно оборвал связь.       Хотя она вот-вот восстановится.       Просто нужно немного подождать — и вензеля Шармбатона снова будут его обвивать своими великолепными золотыми видами на белом фоне. Или наоборот, Драко станет там хуже, чем в родном доме.       Дом этот, ранее всегда пахнущий пряностями, свежестью, холодом и нежностью матери, теперь пахнет едкими лекарствами — их смрад впивается в одежду, смывает молодость Нарциссы, и теперь она — олицетворение черных туч. Уже три месяца Драко не видел на ее лице настоящей, искренней улыбки, чего-то нежного, теплого.       Нет, оно, конечно, было по отношению к отцу, но это было что-то на грани отчаяния и ярой надежды. Веры, что все обязательно будет хорошо.       — Ты справишься, мы справимся, мы с тобой, дорогой, — шептала Нарцисса Люциусу, держа его исхудавшую ладонь в своей. В своей холодной, дрожащей руке, которой она больше не рисковала прикасаться к щеке Драко: он почувствует, что та холодна.       Всегда Драко слышит ее голос.       Слушает за дверью, даже если ему запретили, даже когда ему не положено, даже тогда, когда у него в это время репетиторы, которые чаще стали появляться в его жизни.       — Сегодня мы будем повторять одно из самых сложных, однако невероятных заклинаний, — говорит то, что говорит какое уже занятие, с усталой улыбкой ему учитель с очень короткой фамилией «Ю». Поэтому Драко к нему не обращается. Или просто «месье». — Вы довольно способный мальчик, месье Малфой. Поэтому, я посчитал решение начать учить вас вызывать патронуса хорошим. Надеюсь, хотя бы на этом занятии у вас наконец получится.       Патронус.       Что-то сложное, красивое, защитное и мощное. Драко так много читал об этом заклинании, что наперед может сказать — нет. Задушите его, вензеля прекрасные. Пусть смрад, вокруг стоящий, разъест все его мозги, разум, сознание и мысли. Пусть хотя бы что-то одно, пусть система здравого смысла рухнет, потому что он не готов оголять душу перед кем-то с такой короткой фамилией и с таким коротким сроком знакомства. Три месяца — малый срок для того, чтобы Драко оголил кожу.       Он не может оголить ее даже для себя.       Какое у него счастливое воспоминание?       Вспомнить бы.       Человеческий мозг устроен так, что плохое всегда влияет сильнее других факторов. Люди зациклены на негативе. Сделай ты хоть сто добрых дел, но сломай один цветок на грядке — все будут думать лишь о том, что ты убийца цветов. Однажды Драко прочел прекрасную цитату: «Популярность — дело шаткое. Имидж нужно поддерживать. Сегодня ты Избранный, завтра — враг народа».       Имидж Драко поддерживать не умел, как бы ни пытался.       Они это разделяют с Панси на двоих.       После всех приключений в Хогвартсе, что только о них не лепетали в школе. Кто-то и в восторге был (Тео, как поживаешь?), а кто-то плевался осуждением. Драко отдает должное тем, кто плевать на него хотел. Таких, к сожалению, мало. Шармбатонцы люди такие… Им только дай на растерзание маленького бедного павлина. Все перья повыдирают.       А затем ты очнешься от страшного сна, где сплошная нагота перед тысячным взором любопытных глаз.       Что там про оголение души было?       Ах, да. Драко не готов оголять ее — что собой подразумевает патронус. Такое прекрасное заклинание, требующее слишком многого от него. Месье учитель уже три месяца пичкает его литературой, что граничила с поэтикой, нежели с тем, что действительно могло дать нужные знания для обучения.       Месье учитель имел дивную пристрасть к поэтике, что было слегка несопоставимо с попыткой научить Драко чему-то стоящему. Наверное, поэтому, книг по одному заклинанию дается море и три озера. Просто потому, что в каждой из них — все по-разному. В одной книге патронус описывается как что-то такое невообразимое и сорок один синоним к этому слову на одной странице, а в другой говорится, что это обычное заклинание для защиты, которому научится даже шестилетнее дитя. Драко закатывал глаза от патетики, ничему ему не дающей. Только спустя три книги он, наконец, смог сложить целостную картину и понять, что за чудо должно вырваться из его палочки.       Правда, он мог обойтись четырьмя страницами книги из своей домашней библиотеки, но мама всегда говорила, что не прочитать книги, которые тебе дают учителя на время — упущенные возможности и неуважение.       Драко просто молча принимает и делает.       — Вы читали литературу, кою я вам преподнес?       У учителя и тон скверно литературный. Специально под стать своим же снобским вкусам. Подбородок гордо поднят, а палочку он держит двумя руками перед собой, иногда вышагивая то взад, то вперед.       Фанаберия.       Драко моргает. Кто-то бы сказал скучающе. Может, немного высокомерно.       А на деле уставше.       Подросток в его возрасте себя не должен ощущать так, словно прожил десятки лет и теперь страдает от деменции и фатальной бессонницы в придачу. Малфой надеется до последнего, что он не дойдет до этого состояния в свои тринадцать лет. Умереть в таком юном возрасте от бессонницы как-то не очень перспективно.       Он медленно кивает.       Голова кое-как держится, чтобы не оторваться от тела, поэтому глазами Драко цепляется за колонны со своими вензелями. Он висит на них, удерживая последние остатки собственного сознания в работающем виде. Отведет взгляд — бывай сознание. Голова упадет, оторвется от тела.       — Месье Малфой? — вновь подает голос учитель. Драко думает не сказать ли, что не читал он полностью поданной ему недавно литературы. Однако проглатывает это желание. Да, врать нехорошо, сколько раз ему бы не напоминала мама, а сама она, кстати, каждый раз врет себе же. «Все будет хорошо». Какая мерзкая фраза.       — Читал, — коротко отвечает Драко. Непонятно, как ноги еще стоят посреди пустого зала. Эхо голоса позволяет услышать его тихий ответ. Впрочем, учителю плевать на его состояние; он довольно потирает свои закрученные усы и чуть ли не подпрыгивает от самодовольства.       — Как вам книги? Какая больше всего пришлась по душе и позволила вам осознать всю суть сего прекрасного заклинания?       Так много вопросов.       — «Световая проекция: трактат о проявлении защитной сущности» Жюля-Огюстена Фавреля де ла Рош, — сухо, как медленную скороговорку, проговаривает Малфой, отрывая взгляд от колонны. Учитель, видимо, ждет, когда он продолжит. — Все книги по-своему хороши, однако я выделил эту, ибо там весьма обширно и подробно рассказывается о патронусе, как о защитнике, как о следствии способности чувствовать, — он заставляет себя сдержать тяжелой вдох: что-то ничего не припоминается, чтобы он мог сказать. Сто двадцать страниц словно и не было прочтено. — Хорошо показана теоретическая сторона, а также использование заклинания не только в целях защиты, но и… — он задумывается, подбирая слова, хмурится, а учитель ему кивает, словно его кивки могли резко натолкнуть Драко на мысль. Смогли же. — А также в целях передачи информации, направления на путь истинный, нахождение определенного…       — Без «определенных», просто может найти человека, да, хорошо, дальше, — перебивает его учитель, и Драко чувствует себя так, словно вновь на устном экзамене. Чтоб устные экзамены горели в котле с дроксицидом долго и муторно.       — Может также выполнять функцию проводника… — каждое его слово наполняется неуверенностью, и этого достаточно, чтобы учитель раздраженно подкрутил свои и так закрученные кончики усов.       — Достаточно. Вы весьма никудышно освоили материал, месье Малфой. Прочтите книги еще раз после нашего занятия. — Драко хочет запихнуть эти же книги учителю в глотку. — Я хотел бы перейти к практической части нашего занятия, сможете ли вы обуздать практику, так плохо ориентируясь в теории?       Зачем он спрашивает, если все, как всегда, сведется к тому, что он будет демонстрировать заклинания на высшем уровне, а когда Драко с первого раза не сможет их повторить — будет еще сильнее самоутверждаться за его счет? Попытки стать чем-то большим у этого мужчины поражают. А то, что он соревнуется с тринадцатилеткой в том, кто лучше, — выше всяких похвал. Заслуживает оваций и мирового восхищения. И каким-то образом Драко терпит это целое лето. Одно и то же, ни одного сдвига. Этот учитель в его расписании сугубо для безрезультатных уроков патронуса.       — Не уверен, месье.       Точнее: Драко точно не хочет переходить к практической части. Оголять душу, как-то подразумевается в книгах? Сохрани его Мерлин, он не желает даже прилагать усилий. Сил недостаточно.       — Мы все равно попытаемся. До конца месяца нам нужно наконец покорить это заклинание, чтобы вы могли вызывать телесного патронуса. Что вам известно о телесных патронусах?       Зачем Драко в тринадцать — цензурные слова заканчиваются — лет нужно знать такое мощное заклинание, которое бывает не получается и у опытных волшебников? Нахрен ему все это?       — Телесный патронус принимает вид какого-то животного, который характеризует волшебника, что его вызвал, — тихо говорит Драко, пальцем выбивая ритм на палочке. Учитель нахально улыбается и с неимоверным чувством собственного превосходства вызывает патронуса. Павлина. Как символично. Аж тошно. У Драко Патронус, наверное, дохлый олень.       Почему олень? Он сам не знает. Первое, что в голову пришло, но олень — явно не его патронус, так уж и быть. Может, у него тоже павлин будет, на что он уже мысленно закатывает глаза. У отца тоже павлин, и у него павлин должен быть. Что-то не очень хочется.       — Будем надеяться, что вы действительно столь способный мальчик, чтобы суметь вызвать телесный патронус до конца этого месяца… — До конца этого месяца оставалось всего ничего. Учитель продолжает: — Если ничего не получится, то вы не расстраивайтесь. Вы все же еще слишком юны для такой мощной магии.       — Зачем? — резко спрашивает Драко, и павлин учителя рассеивается, будто бы его спугнули. Мужчина удивленно выгибает бровь.       — Зачем что?       — Зачем меня в столь юном возрасте учить такой сильной магии?       — В последнее время что-то в Азкабане с дементорами связано — и это не очень утешает. Как Патронус связан с дементорами?       Драко понимает, что это — проверка его сообразительности.       — Отгоняет их.       — Отлично. Что с латыни означает патронус? — потирает учитель свои гребаные усы.       — Защитник.       — Каким заклинанием его вызывают?       — Экспекто Патронум, — как от зубов отскакивает.       — А как именно его вызывают?       — Вспоминают самые счастливые воспоминания, — говорит Драко, а затем резко продолжает, ибо видит, как учитель хочет подставить подножку его знаниям, — но не обязательно, чтобы было воспоминание. Это может быть счастливый сон, счастливая мысль, что-то в уме, что приносит счастье.       Ох. Не нравится учителю тому, что ученик правильно отвечает. Какой неправильный у него учитель однако.       — Мы будем строить патронус на воспоминаниях. Какое ваше самое счастливое воспоминание, месье Малфой?       Месье Малфой сейчас возьмет и покинет помещение, никогда не желая возвращаться к этому разговору.       Он хмурится. Стискивает палочку, потому что долго думает, какое у него счастливое воспоминание. Он перебрал за это лето их невероятное количество раз — и ничего не вызывает больше, чем просто сияние.       Драко долго вертит в голове фрагменты своей жизни. Прекрасные воспоминания с родителями, мысли о матери и какие-то моменты из детства с Панси и Тео. Когда он был маленьким, сама мысль о том, что те придут на званый ужин, делала его счастливым.       А потом в голове возникает один дурмстрангец.       И сказать, что он приносит счастье в сознание — Драко не может, потому что он, блять, в тотальной панике. Пальцы начинают мгновенно подрагивать от самой мысли о Поттере, а сердце до болезненного сжимается, раздражая его своим поведением.       Все мысли в раздрае, а лицо не контролируется. Почему-то он сразу оголяет шипы. И как будто бы хочется потянуться к Гарри, пожать руку, укрепить знакомство, а с другой стороны Гарри — это что-то темное. Прикасаться к нему равно тому, чтобы прикоснуться к темной магии.       Именно там, в лесу, Гарри был соткан из нее, она пульсировала вокруг них — и это так дурманило, что где-то в глубине сознания пугало. Но почему-то этот страх отступил моментально, стоило Гарри поцеловать его руку.       Придурок.       — Не думаю, что имею счастливое воспоминание, — лениво тянет Драко, на три замка и четыре ящика закупоривая все свои воспоминания.       Любые, которые связаны с дурмстрангцем.       Не хватало озвучить это вслух, чтобы учитель тут же стал «птичкой, что напела», и отец все узнал. После сезона обмена он только сильнее обезумел от мысли, что Драко может водиться с Поттером и, несмотря на уговоры Нарциссы, все равно запретил Драко даже думать о следующем сезоне обмена. Как вернуться к переписке с Гарри — Драко не знает. Он, наверное, не сможет.       Да и пусть.       Что будет-то?       А ничего.       Потому что расстояние.       Потому что расстояние.       Словно приговор, падающим колоколом нависающий над ним.       Драко сглатывает, когда сталкивается с надменной ухмылкой учителя.       — Так не бывает, месье Малфой.       Еще как бывает, месье Ю.       — Я правда…       — Драко, — впервые за три месяца учитель обращается к нему по имени. Это выбивает весь воздух, если не землю из-под ног. Драко словно водой холодной облили, а следом еще и кипятком. Он стоит, как ошпаренный. Ошарашенный. Абсолютно потерянный. — Не пойми меня неправильно, но так не бывает. В жизни всегда будет то, что приносит даже малую часть счастья. Радость. Просто жизнь может быть жестокой настолько, что твой мозг прячет что-то прекрасное, как сокровище, подальше в глубины разума, дабы оно не пострадало. Я понимаю, каково тебе сейчас. Поэтому мы с тобой здесь. Вспомни, когда в последний раз ты чувствовал себя максимально комфортно. Вспомни, когда эмоции брали над тобой верх и переполняли чем-то приятным.       Учитель вертит палочку в руках, а на губах улыбка приобретает приятный и нежный оттенок, внушает столько доверия, что Драко трескается — лицо отображает пораженный вид, даже слегка разбитый. Он хочет сломаться под напором.       — Вы правы, — тихо говорит он, смотря куда-то в пол. Версальский паркет вдруг обретает слишком много смысла. Драко не может вдохнуть. Ему не нравится жалость учителя к нему. Пусть тот вернет свою ухмылку и тон в стиле «никого лучше меня нет».       — Верно, — отвечает учитель, приобретая серьезность, — поэтому, Драко, если вы мне позволите себя так называть…       — Нет, — резко говорит он. Ему не хочется, чтобы учитель переступил границу. Ему не хочется подпускать к себе кого-то ближе, чем на расстояние «обращаться ко мне по имени еще рано».       — Хорошо, месье Малфой, больше не повторится. Если вы позволите, мы могли бы приступить к практической части. Начнем сначала. Какое последнее воспоминание для вас самое приятное? Если оно очень личное, тогда просто подумайте о нем и кивните, если что-то вспомнили, — голос, до этого мягкий, снова становится патетичным. Дышать легче. Ибо внезапный акт альтруизма и нежности, из жалости довел до пикового напряжения все тело.       После слов учителя в голове вырисовывается черный квадрат не хуже квадрата Альфонса Алле, одного художника-мага, искавшего в мире маглов вдохновения. Мысли Драко, как и указано в названии картины, бьются в пещере собственного раздрая, вырывая друг из друга фрагменты.       Одним из таких мыслительных фрагментов являются объятия. Такие обычные, но такие другие… Можно ли это считать за то, что втирает ему учитель? Драко не знает, хотя понимает отдаленно, что можно: становится тепло. В помещении — большом и светлом — казалось, было холодно все это время, однако странное тепло ударяет неожиданно, стирая неприятный зуд на коже.       Как и сказал учитель, Драко кивнул, когда все же принял неизбежное. Стоит попробовать.       Никто ведь не узнает, о чем он думает.       Поэтому Драко сдается. Спустя почти три месяца он сдается под напором воспоминаний с дурмстрангцем, которые закупоривал на протяжении долгих дней. Опирался так долго. И все же дал заднюю, позволяя учителю вбивать гвозди в его и так трещащий гроб.       Вдохнув поглубже, Драко делает то, что велит ему учитель и до этого страницы книг:       Пытается сосредоточиться на воспоминании о том, как Гарри прижимал его к себе.       Драко, стыдливо поджимая губы, неуверенно проговаривает заклинание, пока под кожей растирается нечто схожее с иголками. Ему это не нравится. Ощущение, будто с него сдирают кожу, никуда не девается. Приоткрыв глаза, Драко понимает, что ничего у него не получилось.       — Попробуйте еще раз. Но, месье, нужно сильно сосредоточиться. Я знаю, что вы это умеете, — мягко говорит учитель, пытаясь тем самым успокоить, однако спокойствие иногда сильнее наводит панику, нежели что-то другое.       Драко смотрит на мужчину исподлобья, после — на палочку. Облизывает пересохшие губы. Пространство вокруг — клетка. Не скажешь, что за дверьми есть еще комнаты. Четыре стены, в которых он заточен. Только они. И ничего больше. Эти четыре стены, этот большой зал, выделенный специально под его дополнительную учебу, проектирует его разум — пустотный с высокими потолками, красивыми вензелями на колоннах, а главное с эхом, что отбивается головной болью, стоит ему вспомнить о Гарри.       Вторая попытка не увенчалась успехом: Драко вновь пробрал до костей стыд за свои же мысли.       — Сосредоточьтесь, — повторяет учитель, тем самым раздражая воздух своим голосом.       Ничего нет в том, что для вызова Патронуса Драко втихую использует воспоминания о Поттере, вот только почему-то он сам себя и пристыдил из-за этого. Это как предательство перед самим собой, как предательство перед родителями, которые всю жизнь отдают на то, чтобы он был счастлив, стараются как могут, а друзья его всегда рядом, и, казалось бы, логичным должно быть то, что он вспоминает их. Но нет. В голову лезет только красноликий очкарик.       Нужно или смириться с тем, что воспоминания о нем могут вызвать патронус, или смириться с тем, что патронус для Драко теперь незакрытый гештальт, и вряд ли он когда-нибудь его закроет, если будет отвергать очевидное.       Итого очередной тяжелый вдох: учитель уже хмурится от его невежества и неуверенности, чего Драко не должен демонстрировать.       Приподнять подбородок. Поднять взгляд. Натянуть улыбку.       Не то тебя воспримут за добычу.       Взмах палочки.       Более уверенное заклинание.       И с конца палочки льется легкий свет.       Потому что в голове сомнения не испарились.       Однако этого оказывается достаточно, чтобы учитель одобрительно хмыкнул и кивнул головой.       И последующий час Драко пытался отдалить все сомнения от себя, любой стыд и скверные мысли, что притупляют его успех, ради того, чтобы свет, доносящийся из палочки, наконец стал выраженным и ярким. Но все еще не форменный. Потому что собственный разум стыдит его за использованные воспоминания.

***

      Прикладывая голову к стене, Драко мысленно собирает все оставшиеся силы. Он не делает шаг в помещение, куда его приглашает приоткрытая тяжелая деревянная дверь, ядовитые запахи едких лекарственных настоек и низкий голос колдомедика, говорящего на повышенных тонах, потому что Люциус плохо слышит.       А еще плохо видит. Плохо координирует. Плохо живет.       — Понимаете… чрезмерный контакт с артефактами привел к этой болезни, и темное можно вывести только темным… — слышит Драко голос колдомедика, не решаясь сделать и шаг в спальню. Он остается стоять за дверьми, спиной прижимаясь к стене, пока все тело подрагивает. От слов колдомедика становится не по себе, потому что Драко понятия не имеет, что тот имеет ввиду. Точнее, он не хочет, чтобы его догадки оправдались. Люциус же главный ненавистник темной магии.       — То есть, — подрагивающий голос матери разрывает сердце, — чтобы вылечить Люциуса… нужна темная магия?       Такая тяжелая тишина впервые ударяет по вискам своей громкостью. Голова раскалывается. Всегда уютный дом вдруг превращается в клетку безысходности, из которой нет выхода, и все они здесь — пленники болезни, которую отец не пойми как подцепил.       Просто…       Было кое-что, что Драко не желает знать. Но он проводит параллели и отказывается верить в бред, пришедший на ум, который гложет его вот уже добрых полгода. Дядя Тео, известный как конфискатор темных артефактов, иногда имел контакты с Люциусом. Мог ли отец подцепить заразу от него? И был ли болен месье Нотт?       Драко думает лишь о том, чтобы мать согласилась. Если это сможет сберечь отцу жизнь…       Пожалуйста.       — Это запрещено законом, использование темной магии, мадам, — в голосе отчетливо слышится жалость доктора к матери. Драко стискивает кулаки, пытаясь унять дрожь в теле, особенно после следующих слов. — Но мы можем запросить лицензию на использование темной магии, уладить все с колдюристом, или Отдел Изъятий Темномагических Артефактов может предоставить нам возможность вытянуть его из того света. Или связаться со скандинавскими колдомедиками, которые могли бы подсказать нужное заклинание, а мы бы запросили у Министерства разрешения. Мадам, месье Малфой медленно умирает, а других вариантов нет.       — Нет! — кричит из последних сил Люциус. Драко, сделавший шаг ближе к двери, прижимается к ней, ощущая выступы округлых вензелей. Те как никогда кажутся острыми, а голос отца еще острее. Он наполненный хрипотой, и его крик больше похож на агонию. — Я не позволю, чтобы ко мне прикасалась эта чума! Она меня губит! Чума черная! Я не позволю! Умру!       — Дорогой… — из матери вырывается всхлип. Слезный. Драко не может это слышать. Сердце замерзает во льду, а на глаза выступает непрошенная влага. Он вытирает ее рукавом хлопковой рубашки, а на той остаются пятна.       — Я хочу умереть! — кричит Люциус, и это становится последней каплей. Драко не может оставить все как есть. Он не может отступить. Он хочет увидеть отца. Хочет увидеть лицо матери, что она чувствует, искренние ли тона в ее голосе и слезы на глазах.       Но это оказывается больнее, чем он себе представлял. Он не был готов увидеть Нарциссу настолько разбитой. Ее прежняя нежность утеряна, кажется, навсегда. На ее месте только слепая надежда и вера, а также отчаяние. Такое адское, что больно смотреть. Драко сглатывает, сжимая рукой рукав рубашки — там, где пятно от его слез. Нельзя этого демонстрировать, вот только глаза и так уже позорно красные.       Он выглядывает из-за двери, и, словно почувствовав, Нарцисса оборачивается к нему. Ее глаза на секунду расширяются, а затем она быстрым шагом движется к нему, легонько прикасается к плечам — и выдержать это тяжело. Ее руки жестокие. Тяжелые. Неприятные. Хватка застает Драко врасплох. Глаза резко расширяются, на них застывшие слезы — такие же и у матери. Она пытается держать лицо строгим, но подрагивающие губы выдают ее.       — Милый, — шепчет она, практически задыхаясь, — иди в свою к-комнату, — дрожащий голос заставляет желудок сворачиваться, а то, как она сжимает его плечи, только сильнее выбивает почву из-под ног. — Пожалуйста, — слезно молит она, — все будет хорошо…       — Мам? — Драко чувствует себя маленьким. Очень маленьким и оголенным, беззащитным. Он чувствует, как трещит по швам платина, оберегающая что-то внутри него. Она медленно обрывается. — Что будет с папой? — шепчет он тихо, а Нарцисса тихо всхлипывает, отводя глаза. На них обоих смотрит колдомедик. Но не смотрит отец. Потому что он уже не может. Он уже даже не слышит их толком.       — Все будет…       — Мам, пожалуйста, пожалуйста, используйте… — слеза катится по щеке, и это уже скорее от боли, потому что мать сжимает плечи слишком сильно. Будут синяки.       — Драко, нет.

***

      Драко, нет.       Нет.       Нет.       Драко.       Нет.       Книга.       Не то.       Совсем не то.       Почему же…       Почему же нигде нет ничего толкового?!       ПОЧЕМУ В ЭТОЙ ЧЕРТОВОЙ БИБЛИОТЕКЕ МЭНОРА НИЧЕГО НЕТ?       Первая книжка летит на пол, за ней — следующая. Шелест страниц наполняет пространство запахом пыли и старости. Большинство из них, кажись, никогда не были тронуты, несмотря на то, что эльфы-домовики убираются здесь часто. Полки не имеют ни единого намека на пыль, но в книгах ее слишком много.       Драко прерывается на то, чтобы почесать нос, ибо это невозможно. Пыль поднимается, потому что домовики никогда не открывали книги в этом доме, они никогда к ним не прикасались, и поэтому страницы пахнут разлагающейся старостью, что выедает мозг.       Просто одна книжка.       Ему нужна одна чертова книжка!       Надоело перебирать пыльными страницами, натыкаться на то, что ему совсем не поможет. Он ищет что-то, что будет хотя бы немного полезным, что он сможет использовать.       Драко тяжело вздыхает, подавляя в себе очередной приступ истерики, если сейчас он не остановится, то после слезы снова невозможно будет остановить, он будет задыхаться и без остановки всхлипывать.       Это самое отвратительное, что можно почувствовать.       Очередная ненужная книжка летит на пол, а следом и Драко за ней, лбом ударяясь о колени, которые он подгибает под себя, обнимая. Приходится глубоко дышать, чтобы успокоить тело, что не контролируется от слова совсем. Оно дрожит так сильно, что хочется вылезти из кожи, содрать ее к чертовой матери и больше не ощущать этого.       Нога подрагивает.       Вибрация пускается по полу и призывает эльфа-домовика.       — Хозяин Драко? — слышится девичий голос. Нежный, слегка писклявый. Драко поворачивает голову в сторону эльфини, а та со своими большими острыми ушами и такими же огромными выпученными глазенками неловко на него поглядывает, осторожно поднимая с пола книжку. — Все в порядке? — спрашивает она.       Вева всегда была весьма любопытной. Драко нравилось это любопытство в ней, потому что он такой же. А еще Вева никогда не принимает участие в промывке косточек своих хозяев, как это обычно любят делать эльфы-домовики. Она просто выполняет свою работу и заботится о хозяевах. Одна из самых любимых эльфиек Драко, но он этого никогда не скажет.       Он только поднимает голову и выпрямляет ноги.       — Я хочу, чтобы отец жил…       — Но вы не найдете то, что вам нужно здесь.       Вева подгибает руки к грудной клетке. Тельце, прячущееся за довольно-таки неплохой сорочкой, казалось больно худым, но при этом эльфийка не выглядит болезненной. Она легонько улыбается, ловя на себе взгляд Драко, который без слов спрашивает, что она имеет ввиду.       — Вы все поймете, хозяин, а пока мадам Малфой просила предупредить, что через десять минут вас навестит ваш друг месье Нотт.       Вева исчезает с хлопком, оставляя Драко в недоумении. Поддерживать связь с Тео он мог только через сов, потому что дядя того в последнее время и вовсе решил позабыть о племяннике: если раньше он мог таскать его с собой на разные мероприятия и званые ужины, то сейчас Тео, наверняка, даже не видит своего дяди. Хотя, он всю жизнь его не видел толком. Разве что только тогда, когда месье Нотту надо было засветить сыном ради своей репутации.       Драко поднимается на ноги, очищая палочкой одежду от пыли.       Остальные десять минут тратятся впустую. Никак не получается найти хотя бы какую-то зацепку, что-то, что могло бы действительно пригодиться. Драко раздраженно ударяет стеллаж с книгами, движется в самый центр библиотеки, потому что Тео вряд ли найдет его здесь — среди старых потрепанных жизнью книг, за горами стеллажей и прячущейся меж страниц пыли. Никто сюда никогда толком не доходит, в основном вся часто используемая литература находится на первом уровне библиотеки, а все остальное уже там, где рыскает Драко.       Спустившись по лестнице, он замирает на последней ступеньке. Тео сидит на софе, хотя будет правильнее сказать, что он на ней развалился, но это детали. Услышав шаги Драко, Тео тут же оборачивается в его сторону.       Нет ни приветливой обычной ухмылки. Нет никаких мгновенных подколов.       Только тишина и легкий кивок головы.       Как будто бы Тео знает все его мысли наперед, или, по крайней мере, понимает, что сейчас не время для его характерного поведения.       Драко хмурится, вспоминая свои недавние мысли. Какая-то часть в теле начинает покалывать так, будто Тео виноват в предательстве, хотя хорошо известно, что преждевременная ненависть образуется на пустом месте, и Тео в самом деле ни в чем не виноват.       — Что ты здесь делаешь? — нарушает Драко тишину и все же делает последний шаг с лестницы. Обходит софу, на которой сидит друг, и садится на ту, что стоит напротив. Садится с прямой спиной, расправленными плечами, и Тео это явно оценивает — его вальяжная поза обретает несколько зажатый подтон и неуверенность. Он развеивает ее, когда наклоняется слегка вперед, расставляет ноги и на них кладет предплечья, глядя на Малфоя исподлобья. В этот момент Тео ужасно похож на своего химерного дядю.       — Ни письма, ни привета, ничего, — ровно проговаривает Тео, а затем хмыкает, возвращая себе обычное ребячество и выпрямляясь со вздохом.       — Некогда, — прямо говорит Драко, и горло начинает сдавливать гребаное чувство вины. Тео знает его болевые точки лучше, чем он сам. Знает, что в первую очередь нужно пристыдить Драко за что-то, чтобы его уверенность пошатнулась. А шатается уверенность Драко — развязывается его язык, и тогда он прямо говорит о том, что саднит под кожей, когда доходит до точки кипения. А он уже на ней побывал. И снова Тео ведет его к ней за руку.       — Не осуждаю, — бросает Тео, — но все равно обидно. Четыре стены. Одна учеба.       — Меня все устраивает, — выгибает Драко бровь, и чуть ли не вздрагивает от резкого фырканья друга.       — Я о себе, — язвительно ухмыляется тот. — Скучновато было без твоих любовных грез.       — Никаких любовных грез не было, — хмурясь, поднимается Драко с места. Тео следит за его движениями. Этот пронзительный взгляд в какой-то степени пугает.       — Ладно, не об этом. Я услышал, что твоему отцу стало хуже. А за год я понял, что если плохо ему — плохо всем.       — Занялся милосердием?       — Нет, мне правда важно знать, что с тобой.       Тео смотрит на него ледяными глазами. Искренность, что прячется за стенами и глыбами — то, что удалось рассмотреть разве что Панси. Драко же все еще не понимает, как в таких непроницаемых глазах та рассмотрела какие-то настоящие, истинные чувства.       Сейчас Драко ощущает себя также, как тогда, когда учитель разрезал его душу, рассматривал каждую извилину в ней, а затем выворачивал наизнанку, лишь бы Драко вызвал гребаного патронуса.       — Все отлично, спасибо за беспокойство, — механически проговаривает Драко в ответ, стараясь не думать о красноте собственных глаз. Тео иронично хмыкает, закидывает локоть на спинку софы, а затем щелкает пальцами.       — Два балла за этикет, а теперь будь откровенным. Все хуево.       — Все хуево, — кивает Драко, сдаваясь. Тео поджимает губы и ладонью хлопает по свободному месту рядом с собой. Приходится сесть. Сдаться.       Хотя бы есть возможность спрятать глаза от друга, чтобы тот не заметил, как они начинали поблескивать.       — Итак, старина, что ты делаешь здесь, в библиотеке?       Старый добрый допрос Теодора Нотта. Еще одна схожесть с его дядей. Драко часто встречал того на каких-то светских сборищах и — как отец и учил — запоминал привычки каждого гостя.       Нередко Драко сам бывал под, казалось бы, обыденными вопросами, а на деле допросами мистера Нотта. Тот был выкован своей работой в отделе ИТА и частые вопросы о погоде превращались в какие-то вынюхивания информации, но Малфой был слишком юн, чтобы осознать это.       Он просто обходил точные ответы стороной, ибо детишки часто могли сказать взрослым лишнего, а в круге чистокровных любая информация может обернуться против тебя же, поэтому Люциус всегда контролировал то, что вылетает изо рта Драко.       И сейчас он снова медленно зашивает ему рот невидимыми нитками.       Облизав губы, словно проверяя, не сшились ли они на самом деле, Драко рискует взглянуть на Тео:       — Готовился к завтрашнему занятию. Искал больше информации о патронусах.       Тео выгибает бровь.       — Ты плохо врешь.       — А ты плохо ведешь допросы, — все же вырывается из Драко. Он ни о чем не жалеет.       — Знаешь, я оскорбился. Ты только что меня рядом с отцом поставил. — Выражение Тео странно дергается. То ли он самоиронично усмехается, то ли нахмуриться хочет, то ли засмеяться, то ли серьезно оскорбиться. Видимо, это было что-то из разряда запрещенного. Драко мысленно хватает этот конверт со слабостью Тео, однако еще его не прячет. Не сейчас.       — Я не ставил тебя рядом с месье Ноттом, просто отметил ваше родство. Повадки отдела ИТА генетически передаются?       У Драко паршивое чувство юмора.       Однако Тео фыркает.       — Все сводится к моему дяде, так ведь? — с небольшой досадой спрашивает Тео, но как таковой ее нет. Он принимает все как факт. Данность. Бытие. Драко не смотрит на друга — куда-то в сторону, рассматривая книжки с золотыми вставками, погнутыми корешками, потертыми обложками… — Можешь ничего не говорить, я понял, — добавляет Нотт, подмечая, как Драко тяжело произносить вслух свои мысли.       — Какой смышленый, — пытается с ноткой сарказма сказать Драко. Получается спокойная констатация факта.       — Нетрудно догадаться в чем дело, когда ты ведешь себя так, будто я твой враг номер один и упоминаешь моего дядю, которого толком никогда не упоминал, — закатывает Тео глаза. — Это как-то связано с твоим отцом, как я понял, но меня-то не делай своим врагом. Я ничего ни тебе, ни твоему отцу не сделал.       Драко вдруг ощущает себя пристыженным. Тео говорит слишком простые и очевидные вещи. Все время они были на поверхности понимания и, казалось бы, нельзя было давать себе закрывать глаза на что-то столь простое, но Драко сделал это. А теперь, тяжело вздохнув, он мысленно извиняется перед другом, потому что ничего с собой поделать не может — сказать вслух, значит, сломаться окончательно. Он и так рвано дышит, контролируя вдохи и выдохи.       — Драко, — зовет его Тео. Обернуться — одна из самых тяжелых задач за последние часы.       — Ты мой друг, Тео. Несмотря на то, что твой дядя сделал моему отцу, — шепчет Малфой на одном дыхании, вновь возвращая контроль над вдохами и выдохами.       — Ты считаешь, что мой дядя виноват? — спрашивает Тео, а в голосе его нет намерения защищать родственника, поэтому Драко, судорожно выдыхая, пытаясь не позволять своему телу дрожать, начинает говорить:       — Думаю, потому, что отец заболел из-за темных артефактов. Чрезмерный контакт с ними привел его к такому состоянию. Единственное, как он мог контактировать с артефактами — через твоего дядю.       — Не совсем понимаю связь… — хмурится Тео. — Хотя суть уловил.       — По-другому никак, я не знаю, откуда у отца могла предположительно появиться эта болезнь, я не утверждаю, просто предполагаю… — мнется Драко, растирая вдруг вспотевшие ладони. — Не мог бы ты больше узнать о том, как работают с артефактами в отделе ИТА и не бывали ли у них подобные болезни? Возможно, отец заболел не через артефакты, а через контакт с человеком, который с ними работает… Может, у работников ИТА иммунитет или что-то такое… — тараторит он, заламывая пальцы.       Зная, какие отношения у Тео с месье Ноттом, Драко ходит по тонкому льду. Понимание, что ему могут отказать, саднит под кожей. Он поджимает губы, потому что замечает, как лицо друга охладевает.       — Я не буду делать это через дядю, — глухо говорит Тео, — он меня убьет за мой откуда-то взявшийся интерес, поэтому попробую что-то вынюхать другими методами, — и дарит подбадривающую ухмылку.       Облегчение накатывает холодной волной.       Драко готов был завыть от расслабления в плечах. Он смог почувствовать поддерживающее присутствие Тео рядом с собой, тот не злится на то, что Драко обвиняет его дядю.       Тео похлопывает его по плечу, а затем, вздыхая и потягиваясь, спрашивает:       — Так… что ты забыл в библиотеке? Вева сказала, что ты аж в глубинах затерялся.       — Искал, что могло бы вылечить отца, — тихо отвечает Драко, будто бы стены мэнора могли сдать его планы Люциусу. Тому это точно не понравится. — Колдомедик сказал, что темное можно вылечить только темным.       — То есть, вылечить его может только темная магия и ты ищешь книги с темной магией в доме самого главного ненавистника всего, что хоть пахнет темным? — саркастично выгибает Тео бровь, не сдерживая фырканья. — Это немного странно, не находишь?       Секунда.       Осознание.       — Святой Боннакорд! Какой же я тупой! — стонет Драко, скрывая лицо в ладонях. Тео только успокаивающе похлопывает его по спине и кивает головой. Сукин сын.       — Чтобы заполучить цель, нужно для начала найти к ней путь, — с умным видом заявляет он. — Честно, думаю, тебе надо поискать что-то, что приблизит тебя к тому, где именно нужно искать эти темные книжки…       Что приблизит.       Драко постукивает пальцами по колену, понимая, что все мысли спутываются в один идеально понятный шар связей и последовательностей. Все в этом мире связано, а это значит, что ему нужно найти что-то из нейтральной магии, что сможет привести его к темной библиотеке.       Темной библиотеке…       —… Есть ли в этой библиотеке книги о невидимости или зельях, которые помогают пройти через стены, что-то такое… Я могу стать на пять минут полтергейстом? Или, не знаю, заклинания, которые создают двери куда угодно? Мне нужно хоть что-то…       Суетливость Драко после ухода Тео только сильнее ранит книжки — те летят на пол, оставляя после себя клубы загрязнений и запаха старых, кое-как выживших страниц. Их, запахи, уже не ощутить толком. Можно ощутить только головную боль, что возникает на фоне постоянных ударов. Книги тяжелые, а звуки от них — тяжелее кувалды.       Голова раскалывается — может, от шума, на который, почему-то, еще не сбежался весь мэнор, а может, от мыслей, что роем пчёл поедают его мозг. Наверное, эльфиня поставила заглушающие чары на библиотеку, дабы никто не услышал, как он беспощадно бьет книжкой по стеллажу, когда она в очередной раз оказывается бесполезной.       Вева неловко прижимает к своему худому тельцу слегка подрагивающие ладошки. Она потирает их, а взглядом, полного вины, осматривает последствия нарастающей истерики Малфоя.       — Хозяин Драко… — тихо зовет она.       — Что?! — рявкает он на нее. Странно, что в целом услышал ее сквозь свой раздрай в голове. Та виновато опускает уши, словно нашкодившая и напуганная. Драко понимает свою ошибку. Она, как голос разъяренного разочарованием отца, ударяет его оплеухой. Он отводит взгляд от Вевы. — Прости, я не хотел, — выдыхает он, упираясь лбом о доску стеллажа.       — Не вините себя за эмоции, — нежно проговаривает она, — ваш отец болен, вы вправе переживать.       — Я хочу, чтобы он жил…       — Вы хотите ввязаться в темную магию? — неожиданно спрашивает Вева. Драко задыхается. От возмущения. От желания опровергнуть это моментально. — Я желаю, чтобы хозяин Люциус жил. Я хочу помочь вам, несмотря ни на что. Возможно, эта книга вам поможет.       И она щелкает пальцами.