покажи мне звёзды.

Августовский вечер в Нью-Йорке не просто опускался на плечи — он давил, проникая под кожу мелкой прохладой, которая так не свойственна лету. Приближалась осень. Майк Уилер шел по тротуару, и звук его собственных шагов казался ему чужеродным, слишком громким, как ему казалось. Шум был слишком далек для него. На нем был новый джэмпер— дорогой и брендовый, купленный просто потому, что в магазине было слишком светло и людно, а ему нужно было хоть на мгновение почувствовать себя частью нормального мира. А ведь он обещал себе не тратить деньги на ерунду. Ткань неприятно шуршала, воротник колол подбородок, но Майку было всё равно. Он не чувствовал дискомфорта. Он вообще почти ничего не чувствовал. За последние два года равнодушие стало его броней. Та острая, разрывающая на куски боль, что терзала его после событий в Хоукинсе , когда всё привычное рухнуло, а тени прошлого едва не поглотили его целиком, со временем притупилась. Она не исчезла — она просто трансформировалась в густой, серый туман, заполнивший все уголки его сознания. Майк привык просыпаться с ощущением тяжести в груди, привык к тому, что его мысли — это лабиринт из «а что, если» и «почему я». Он жил один в большой двухкомнатной квартире. Все коммунальные услуги оплачивались средствами, присылаемыми «родителями». А если быть точнее — Карен. Тед даже видеть не хотел своего сына и уж тем более что-то ему высылать. Поэтому Карен в тайне от него присылала средства Майку, из-за чувства вины перед ним. В этой пустоте не было места ни для кого. Он не заводил друзей, не отвечал на звонки (кроме редких и настойчивых попыток Дастина, которые всё равно заканчивались короткими фразами) и уж точно не планировал ни о ком заботиться. Он мог часто рубится в игры, играть на гитаре, вешать новые постеры на стену, чтобы отвлечься, чтобы не слушать эту гребаную тишину, чтобы хоть ненадолго не вспоминать прошлое. Не вспоминать. Майк сунул руки глубоко в карманы куртки, ссутулившись. Его взгляд был прикован к трещинам на асфальте. Он думал о том, что его жизнь сейчас похожа на этот самый асфальт — холодная, твердая и разбитая. Вдруг что-то мягкое и живое коснулось его лодыжки. Майк вздрогнул, едва не отпрыгнув в сторону. Сердце, до этого лениво качавшее кровь, пропустило удар. Он замер и медленно опустил взгляд. У его ног, прямо в свете тусклого уличного фонаря, сидел крошечный рыжий комок. Котенок был до того худым, что казался почти прозрачным, а его шерсть, некогда ярко-оранжевая, сейчас была свалявшейся и грязной. Малыш поднял голову и посмотрел на Майка огромными, зелёными глазами, в которых отражалось всё одиночество этого мира. — Брысь, — хрипло произнес Майк. Собственный голос показался ему надтреснутым, чужим. Будто и не его вовсе. От этих слов у него самого пробежали мурашки по коже. Котенок не шелохнулся. Напротив, он издал тонкое, едва слышное «мяу» и снова потерся мордочкой о дорогую ткань его куртки, оставляя на ней влажный след от дождя и грязи. Майк почувствовал странный укол в районе солнечного сплетения. Он смотрел на это беззащитное существо и видел в нем отражение себя. Тот же потерянный взгляд, та же ненужность, то же существование вопреки всему. «Ты такой же, как и я, да?» — пронеслась мысль в его голове. — «Никому не нужный. Выброшенный на обочину». Он присел на корточки, и котенок тут же придвинулся ближе, ища тепла. Майк протянул руку, но в последний момент замер. Пальцы мелко дрожали, а в горле появился ненавистный комок. Его накрыл внезапный страх. «Нет, я не могу. Я не должен». Майк боялся, что если он прикоснется к нему, то принесет с собой ту тьму, что живет внутри. Ему казалось, что он — это яд. Всё, к чему он прикасался раньше, ломалось, исчезало или страдало. Его близкий человек ушел, его семья превратилась в набор вежливых масок, друзья остались в другом измерении боли. Я сделаю тебе только хуже, — произнес Майк, глядя на котенка. — Я забуду тебя покормить, я не смогу дать тебе ласки, я просто... я сломаю тебя, парень.. Он был уверен, что это кот — такой же колючий и одинокий бродяга. Уиллер резко встал. — Иди домой. Ищи кого-то другого, — бросил он и быстро зашагал прочь. Он прошел десять метров, двадцать. Он старался не оглядываться, концентрируясь на ритме своих шагов. Но тихий, настойчивый звук «цок-цок-цок» по мокрому асфальту преследовал его. Майк остановился и обернулся. Котенок бежал за ним на своих коротеньких лапках, смешно подпрыгивая и спотыкаясь о собственные тени. Он не собирался сдаваться. Когда Майк замер, малыш тоже остановился в паре шагов, часто дыша, но не отводя взгляда. В этот момент тишина улицы вдруг перестала быть гнетущей. В ней появилось что-то еще. Какое-то полузабытое чувство из детства. Майк вспомнил, как в семь лет умолял маму разрешить ему взять щенка из приюта. Карен тогда лишь печально покачала головой, прижимая к носу платок — её аллергия была настоящим проклятием для маленького Майка. А Тед... Тед даже не оторвался от газеты, пробормотав, что «от животных только грязь и лишние расходы». В доме Уилеров всё всегда должно было быть стерильным, правильным и предсказуемым. Живое, непредсказуемое существо не вписывалось в их идеальный фасад. Но теперь... теперь над ним не было ни мамы, ни папы. Его квартира была пустой могилой, где единственным звуком было тиканье настенных часов, его игра на гитаре и иногда прослушивание пластинок, которые он коллекционировал. Никто не скажет ему «нет». Ничья аллергия не станет преградой. Теперь он сам по себе. Майк снова посмотрел на котенка. Тот смело подошел и уселся прямо на носок его ботинка, словно заявляя свои права на этого угрюмого длинноволосого парня. — Черт с тобой, — выдохнул Майк. Он нагнулся и на этот раз не сомневался. Не думая ни секунды он осторожно подхватил рыжий комок под животик. Котенок оказался невероятно легким, почти невесомым, как будто состоял из одних только костей и надежды. Но Майк понимал, что это не так и котенок просто ещё маленький. Как только Уиллер прижал его к своей груди, за пазуху новой куртки, он почувствовал вибрацию. Малыш замурчал. Это было так неожиданно и так громко в тишине вечера, что Майк невольно вздрогнул. Вибрация крошечного сердца отозвалась в его собственной груди. Тепло, исходящее от зверька, начало просачиваться сквозь слои дорогой ткани и льда, сковавшего его сердце. — Ладно, парень. Пошли, — прошептал Майк, укрывая котенка краями своего джемпера. — Будем выживать вместе. Он шел к своему дому, и впервые за долгое время его шаги не казались ему тяжелыми. Он чувствовал, как котенок ворочается у него на груди, устраиваясь поудобнее, и это простое физическое присутствие другого живого существа наполняло его странным, почти забытым чувством ответственности. Подходя к подъезду, Майк поймал себя на мысли, что он улыбается. Слабо, едва заметно, одними уголками губ, но это была самая настоящая улыбка за последние семьсот с лишним дней. Не то чтобы он считал каждый день. Если только совсем немного. Он еще не знал, что, всего лишь, через пару дней утром его телефон взорвется от звонка Дастина. Он не знал, что его тихий, контролируемый мир одиночества скоро будет разрушен приездом Уилла Байерса. Человека, который перевернет его жизнь с ног на голову. И тем человеком с которым на удивление находится было приятнее, чем с кем-либо. ( не считая Лучика.) Но сейчас, поднимаясь по лестнице к своей квартире, Майк думал только о том, есть ли у него в холодильнике хоть немного молока или остатки индейки. И о том, что, возможно, эта рыжая бестия — единственное, что не даст ему окончательно сойти с ума в этой звенящей пустоте, пока судьба не постучит в его дверь голосом нового друга, от которого невозможно будет скрыться. Он открыл дверь ключом, вошел в темную прихожую и, не зажигая света, осторожно опустил котенка на ковер. — Добро пожаловать в ад, — тихо сказал Майк, но в его голосе уже не было прежней горечи. — Надеюсь, тебе здесь понравится больше, чем мне. Котенок уверенно задрал хвост трубой и, даже не оглядываясь, направился вглубь квартиры, как будто он всегда здесь жил. Майк закрыл дверь на все замки и прислонился к ней спиной, слушая, как в глубине комнат раздается тихое, любопытное «мяу». Добравшись до кухни, Майк стал изучать свой холодильник и обнаружив там молоко, он налил его в миску и поставил перед котенком. —Это тебе. Ты, скорее всего, голодный. Рыжий комочек сразу принялся лакать молоко, примурликивая при этом. Тишина больше не была пустой. В ней появилась жизнь. Именно этот момент покоя, разделенный с рыжим котенком, был именно тем, что Майку было необходимо, чтобы просто дожить до следующего утра. Следующий день застал Майка врасплох. Обычно его пробуждение было медленным и мучительным — он долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и пытаясь найти хотя бы одну причину, чтобы встать с кровати. Но сегодня что-то изменилось. Тихий, скребущий звук у ножки кровати заставил его сесть быстрее, чем любой будильник. Рыжий комок, который вчера казался лишь видением в свете фонаря, уверенно атаковал шнурок от его кроссовок. Майк замер, наблюдая за тем, как крошечный хищник с серьезным видом сражается с завязками. Пустота в груди на мгновение отступила, пропуская слабое, но отчетливое чувство тепла. — Ладно, герой, — прошептал Майк, проводя рукой по спутанным волосам. — Посмотрим, что с тобой делать. Он не мог просто оставить всё как есть. Его внутренний голос, привыкший к пессимизму, твердил, что котенок наверняка болен, что у него куча инфекций и Майк просто не справится. Чтобы заглушить эти мысли, он решил действовать. Майк нашел старую коробку из-под обуви, застелил её своим старым мягким шарфом и осторожно пересадил туда котенка. Тот возмущенно пискнул, но быстро устроился в шерстяных складках. Ветеринарная клиника находилась в паре кварталов. Майк шел по утренним улицам, прижимая коробку к груди. Прохожие в деловых костюмах спешили на работу, мимо проезжали дорогие машины и такси, все они не замечали парня в дорогой куртке с картонной коробкой в руках. Для них он был просто частью городского пейзажа, еще одним одиноким лицом в толпе. Но Майк впервые за долгое время чувствовал, что у него есть цель. В клинике пахло антисептиком и кормом. Майк неловко замер у стойки регистрации, чувствуя себя не в своей тарелке среди счастливых владельцев породистых собак и кошек. — У меня... я нашел его вчера, — выдавил он, когда подошла его очередь. Врач, женщина с добрыми морщинками вокруг глаз, аккуратно достала котенка из коробки и поставила на смотровой стол. Майк стоял рядом, вцепившись пальцами в край стола. Он боялся услышать приговор. Боялся, что ему скажут, что спасать уже некого. — Ну, посмотрим, кто тут у нас, — ласково пропела врач, ощупывая худые бока. Она заглянула в уши, проверила зубы и, наконец, улыбнулась. — Знаете, вам очень повезло. Несмотря на внешний вид, этот ребенок на удивление здоров. Никаких серьезных инфекций, просто крайняя степень истощения и блохи, с которыми мы сейчас быстро разберемся. Майк выдохнул. Вес, давивший на его плечи всё утро, стал чуть легче. — А еще, — добавила врач, поворачивая котенка к Майку, — ваш «парень» на самом деле — очаровательная леди. Это девочка. Майк моргнул, чувствуя себя глупо. — Девочка? — переспросил он. — О. Я... я думал... — Обычное дело, — рассмеялась доктор. — Она очень стойкая. Судя по всему, её просто выбросили на улицу совсем недавно. Люди бывают жестоки, когда понимают, что за маленьким существом нужно ухаживать. Она домашняя, просто преданная. Слова «просто выбросили» ударили Майка под дых. Он вспомнил свою жизнь в Париже, вспомнил, как легко люди отказываются от тех, кто становится неудобным. Как его собственная семья научилась жить так, будто его проблемы — это просто шум на заднем фоне. Он посмотрел на котенка. Она сидела на холодном металлическом столе и смотрела прямо на него. В этом взгляде не было обиды на мир, только чистое, детское любопытство. В этот момент в окно клиники заглянул лучик, в такой пасмурный день. Он упал прямо на рыжую шерстку, заставив её сиять золотом. — Лучик, — непроизвольно сорвалось с его губ. — Красивое имя, — одобрила врач. — Ей подходит. Выйдя из клиники, Майк направился в ближайший зоомагазин. Он покупал всё подряд: самый лучший корм для котят, о котором читал в брошюре, керамические миски с рисунками рыб, мягкую лежанку, которую котенок мог бы считать своим замком, и даже пару игрушечных мышек с колокольчиками. Он обычно не тратил деньги, которые ему присылала мама каждый месяц, чтобы «заглушить» свою вину за его добровольное изгнание. Обычно Майк почти не прикасался к этим суммам, тратя минимум на еду и квартиру, но сегодня он чувствовал странное удовлетворение. Если эти деньги могут купить Лучику комфорт, которого она была лишена, значит, в них есть хоть какой-то смысл. Дорога домой пролетела незаметно. Когда Майк зашел в свою квартиру, она больше не встретила его той гнетущей, мертвой тишиной. Он расставил миски на кухне, насыпал корм и налил свежей воды. Лучик, почувствовав запах еды, тут же примчалась из коридора, смешно занося задние лапы на поворотах. Майк присел на пол рядом, наблюдая, как она с аппетитом ест. — Теперь это твой дом, Лучик, — тихо сказал он, протягивая руку и осторожно поглаживая её между ушками. На этот раз его пальцы не дрожали. — Обещаю, я тебя не выброшу. И я постараюсь... постараюсь тебя не сломать. Он сидел на полу своей пустой кухни, окруженный пакетами из зоомагазина, и впервые за два года чувствовал не пустоту, а тихую, хрупкую надежду. Он не знал, что эта маленькая рыжая кошка станет его единственным якорем в ближайшие дни. Майк встал, подошел к окну и посмотрел на серое небо. Он еще не знал, что всего через пару дней тишины его квартиры, взорвет резкий звонок телефона. Он не знал, что Дастин на другом конце провода будет говорить быстро и возбужденно, не давая вставить ни слова. Он не знал, что услышит имя «Уилл», он не знал, что скоро этот парень будет жить вместе с ним. Он не знал, что у него за эти два года впервые появится «друг». Но сейчас, глядя на то, как Лучик, наевшись, начинает умывать свою мордочку, Майк Уилер был просто человеком, который нашел маленькую искру света в своем бесконечном мраке. И этой искры было достаточно, чтобы прожить еще один час, еще один день, ещё немного, прежде чем его жизнь перестанет быть прежней. *** Последующие несколько дней жизни с Лучиком превратили просторную квартиру Майка из «храма меланхолии» в полосу препятствий. Котенок оказался на редкость тактичным: она не мяукала без причины, лишь тихонько трогала Майка лапкой по утрам, проверяя, жив ли он под своим тяжелым одеялом. Майк ловил себя на том, что в продуктовом его рука первым делом тянулась к паштетам для котят, или же к жидкому корму, а уже потом — к какой-нибудь еде для себя. Взять Лучика было самым лучшим решением, которое он принимал. Его жилье было типичным для успешного, но небрежного творческого нью-йоркца: высокие потолки, кирпичные стены, огромные окна с видом на пожарные лестницы и бесконечные ряды стеллажей с винилом. Пластинки были повсюду. Но самая любимая была: The Cure — «Disintegration» (1989). Это был главный альбом в коллекции Майка. Эта пластинка висела на самом почетном месте над проигрывателем. Майк обожал её за меланхолию и атмосферность — идеальный саундтрек для дождливых вечеров в Нью-Йорке. На стенах, над его кроватью, висели две гитары — старый поцарапанный Fender и акустика, которую он редко брал в руки. Квартира не кричала о богатстве, но в ней чувствовался вкус: дорогой проигрыватель, массивный кожаный диван и запах старой бумаги и кофе. Эта квартира отображала нутро своего хозяина. И впервые, всего за несколько дней, когда появилась Лучик, Майк чувствовал себя и правда «дома» И вот, Уиллер сидел на полу, посреди своей комнаты, пытаясь отвоевать у Лучика медиатор, который она успешно грызла возле его кровати, с непринуждённой мордашкой. Тут внезапно раздался звонок телефона. На экране светилось: «Дастин (не отвечать)». Майк вздохнул и нажал «принять». — Дастин, если ты звонишь, чтобы спросить, не купил ли я увлажнитель воздуха, то ответ — нет, — бросил Майк, прижимая трубку к уху. — Майк, забудь об увлажнителе. У меня к тебе дело жизни и смерти, — голос Дастина звучал необычайно серьезно. — Мне нужно, чтобы ты поселил у себя Уилла Байерса на неопределенный срок. Майк нахмурился, глядя, как котенок победоносно уносит медиатор под шкаф. — Кого? Уилла? Дастин, я не бюро находок для твоих бездомных друзей. У меня тут едва хватает места для моих гитар и одного мелкого пушистого тирана. Нет. —Майк, — тон Дастина мгновенно изменился. Исчезла веселость, появилась та самая стальная нотка, которую Майк ненавидел. — Помнишь ту ночь перед твоим отлетом в Париж? Когда ты решил, что лучшая идея в мире — это разгромить кабинет директора и сжечь личные дела, чтобы «стереть себя из истории этой дыры»? Майк почувствовал, как по спине пробежал холодок. Напряжение накрыло комнату с головой. Внезапно к нему в голову поползли «те самые» воспоминания, которые он так тщательно старался скрывать. Старался показывать, что ему уже все равно. Старался скрывать это за равнодушием, но у него получалось не достаточно хорошо. Запустив свои руки в волосы, он нервно вздохнул и произнес: — К чему ты клонишь? — К тому, что это я сидел в полицейском участке три часа и врал шерифу Хопперу, что это я потерял ключи и случайно устроил задымление. Это я подделал подписи на тех документах, чтобы твои родители могли спокойно вывезти тебя во Францию, а не забирать из колонии для несовершеннолетних. Я никогда не просил отдачи, Майк. До сегодняшнего дня. Майк молчал. Этот «долг» висел над ним невидимым грузом два года. Дастин не просто прикрыл его — он спас его будущее, каким бы паршивым оно сейчас ни казалось. Уиллер сжал переносицу. Дастин редко пользовался этим козырем, и если он это сделал — значит, дело действительно дрянное. — Кто он вообще такой? — сдался Майк, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — Я его не знаю, Дастин. А вдруг он маньяк? Или, что хуже, какой-нибудь жизнерадостный идиот? — Он не маньяк. Он… он хирург, ну, ещё им не стал — будет учится, по крайней мере. Скромный, любит рисовать картины, тихий, ты его даже не заметишь. — Дастин замолчал на секунду. — Намного тише тебя. Но честно, Майк... — Дастин вздохнул. — Тебе это нужно больше, чем ему. Ты превратился в человеческий эквивалент бумажного пореза — колючий, резкий и вечно недовольный. Ты сидишь в своей золотой клетке из винила и забыл, как общаться с людьми. Уилл — единственный человек, который сможет вытерпеть твой характер и, возможно, напомнит тебе, что мир не заканчивается на твоем пороге. Обзаведись уже другом, Майк. — У меня есть кот, — огрызнулся Майк, но это прозвучало жалко. — Тем более! Коты любят Уилла. Всё, Майк. Он прилетает послезавтра. Адрес я ему дал. Не вздумай не открыть дверь, иначе я приеду сам и лично засуну твою гордость тебе в… — Ладно! — перебил Майк. — Ладно. Но если он храпит или начнет учить меня жизни, я выставлю его чемоданы на тротуар в первую же ночь. —Перестань быть таким... ершом. Ты и сам иногда храпишь. — Я не ерш, — буркнул Майк. — Ты кактус в черном свитере. —произнес Дастин и добавил что-то в подобии «благодарности» и отключился. Когда в трубке раздались гудки, Майк еще долго сидел в тишине. Лучик вылезла из-под шкафа и потерлась о его колено. — Ну что, мелочь? — Майк посмотрел на котенка. — Кажется, наш монастырь одиночества закрывается. Какой-то Уилл Байерс едет портить нам жизнь. Несмотря на ворчание, Майк поднялся. Он оглядел вторую комнату, которая до этого служила складом для пустых коробок из-под аппаратуры и запасных струн. В нем проснулся какой-то странный, почти забытый инстинкт гостеприимства. Он провел следующие четыре часа, наводя порядок. Он не просто убрал вещи — он расставил свои пластинки в идеальном алфавитном порядке, протер пыль с каждой гитары и освободил место в шкафу. Он даже сходил в магазин на углу и купил новый комплект постельного белья. Майк убеждал себя, что делает это только потому, что «должен» Дастину. Но, поправляя стопку журналов на кофейном столике, он поймал себя на мысли: а вдруг этот Уилл действительно окажется тем, кто не будет его бесить? — Только попробуй тронуть мои пластинки, Уилл Байерс, и ты вылетишь отсюда быстрее, чем Дастин успеет сказать «логи сервера», — прошептал он в пустоту чистой квартиры. В эту ночь Майку впервые за долгое время не снились кошмары. Ему снилось что-то смутное, пахнущее красками и осенним лесом.