Золотой Ассистент / Golden Assistant

— Ничего не вижу, — ворчал Лу Чжоу. — Ни в Таобао не зайти, ни почитать книгу. — Потерпи, это всего лишь ежедневная практика, — успокаивал его Сяо И. — Пойду тогда поразмышляю о смысле жизни, — отозвался артист. И Лу Чжоу принялся «думать». Занятие это полезное, если тратить на него полчаса, но если размышлять о бытии постоянно, недолго и в депрессию впасть. За ужином, под ярким светом люстры, Сяо И со смесью жалости и ехидства наблюдал, как Лу Чжоу с завязанными глазами безуспешно тычет палочками в тарелку. Он никак не мог нащупать еду, и Сяо И едва сдерживал смех. — Ты чего там хихикаешь? — спросил Лу Чжоу. На его губах тоже играла легкая полуулыбка. С повязкой на глазах его благородное лицо казалось еще более притягательным — в нем появилось какое-то неуловимое, обезоруживающее обаяние. — Да так, — ответил Сяо И. — Просто ты вдруг стал таким... нежным. — Да ну? — хмыкнул Лу Чжоу. — Наверное, потому что на душе стало спокойнее. — Давай я тебя покормлю? — Обойдусь. Слепые, по-твоему, каждый день с ложечки едят? — Ну, как знаешь, — пожал плечами Сяо И. Лу Чжоу помедлил и добавил: — Ладно, один раз давай. Хочу почувствовать, каково это. Сяо И уже кормил его раньше, когда Лу Чжоу лежал в больнице после травмы, но сейчас ощущения были совсем иными. Он аккуратно подцепил кусочек и поднес ко рту. Лу Чжоу не ожидал такой скорости: не успел он разомкнуть губы, как ложка уже ткнулась ему в лицо, размазав соус по щеке. Лу Чжоу замер. Сяо И чуть не лопнул от смеха. — Ты точно надо мной издеваешься! — возмутился актер, не зная, злиться ему или смеяться. — А-ха-ха-ха! Ой, не могу! — Сяо И буквально сполз под стол. Лу Чжоу начал шарить руками в поисках салфетки, и Сяо И сам вытер ему лицо. В теплом свете ламп Лу Чжоу казался притихшим ребенком. Внезапно он перехватил руку Сяо И. У Сяо И перехватило дыхание, он подался вперед и поцеловал его. — Я люблю тебя, — негромко произнес Лу Чжоу. Он протянул руку и коснулся лица Сяо И. — Гэньбао ведь никогда не видел свою жену, — задумчиво сказал он. — Думаю, когда они были дома, всё было примерно так же, как у нас. — И я тебя люблю, — прошептал Сяо И. — Да, они были опорой друг для друга. Когда жена умерла, Гэньбао, должно быть, было невыносимо больно. Лу Чжоу промолчал. — Открой ротик, — скомандовал Сяо И. Ужин тянулся долго. Сяо И терпеливо кормил его, и только когда Лу Чжоу насытился, поел сам. — Посуду помою я, — заявил Лу Чжоу. Он на ощупь собрал тарелки. Сяо И повязал на него передник и на всякий случай убрал подальше ножи, чтобы тот не порезался. А потом стоял рядом и караулил, пока великий актер сражался с жиром и пеной. Вечером они устроились на диване. Сяо И залез в интернет, положив голову Лу Чжоу на плечо. Тот сидел в темноте. — Может, телевизор послушаешь? — предложил Сяо И. — Нет. — И как оно? — поинтересовался Сяо И. — Одиноко, — ответил Лу Чжоу. — В мире без света и красок очень одиноко и тревожно. Постоянно жаждешь, чтобы кто-то был рядом. Режиссер Чай — настоящий профи. Он заставил меня прочувствовать героя через этот вакуум. Сяо И согласно угукнул. В тот день Лу Чжоу почти не снимал повязку, полностью погрузившись в эксперимент. На следующий день он пришел в ней на совещание. Все присутствующие во все глаза уставились на него. — Иногда всё же стоит давать глазам отдых, — мягко заметил режиссер Чай. Лу Чжоу кивнул: — Продолжайте, я слушаю. Так прошел третий день, четвертый... Спустя неделю, Дэн Сяочуань уехал на переговоры с инвесторами. — Сегодня обсудим концепцию, — объявил Чай. — Вчера мы говорили с режиссером Го, посмотрели документальные хроники, и у меня родилась совершенно новая идея. Раньше Сяо И больше всего боялся фразы: «У меня есть новая идея». Обычно за этим следовал тотальный хаос: сценаристы попадали в больницы с нервным срывом, декораторы сигали с крыш, а актеры переезжали в психушку. Сяо И изобразил живой интерес. — Излагайте, — поддержал Лу Чжоу. — Я вот о чем подумал, — режиссер сделал паузу. — А что, если сделать эрху — этот народный инструмент — душой всего фильма? Превратить картину в своего рода китайский мюзикл: традиционный по сути, но необычный по форме? Сяо И лишился дара речи. Лу Чжоу тоже. — Лу Чжоу, это планка запредельной высоты, — продолжал Чай. — Но ты сам говорил, что твой ассистент умеет сочинять музыку. «Мамочки, пощадите!» — взмолился про себя Сяо И. Днем пришел учитель игры на эрху. Он исполнил небольшую пьесу. Сяо И слушал, едва сдерживая дрожь в коленях — он готов был пасть перед этим мастером ниц. — Учитель Чэнь, — выдавил Сяо И. — Вы меня помните? Старик поднял взгляд и минут десять пристально изучал Сяо И, а затем перевел взор на Лу Чжоу. — А-а, — протянул старик. — Ты тот самый охламон, который под окнами женского общежития на гитаре бренчал и в барабаны бил? Тебе тогда еще строгий выговор влепили. Лу Чжоу покосился на ассистента. Сяо И густо покраснел. Волосы и борода учителя Чэня были белыми, как снег, вид он имел крайне величественный. — Как тебя там... Ду Ма? — Ду Ма — это мой сосед по комнате! — взвыл Сяо И. — Я тогда просто за компанию пошел, а он сбежал... — Ну-ну, — усмехнулся Чэнь. — Вижу, неплохо устроился! Режиссер Чай тебя очень хвалил. Оказалось, этот Чэнь был тем самым профессором, который вел факультатив в университете. Сяо И понял: с таким учителем дело пойдет, но писать музыку — особенно для эрху — задача непосильная. К счастью, у профессора была своя команда, которая взяла на себя аранжировку и сведение саундтрека к «Циньшаню». Сяо И интуитивно чувствовал: работа с мастером такого уровня — это бесценный опыт. Он на время оставил Лу Чжоу в покое и с головой ушел в обсуждение партитур. Несколько дней они спорили до хрипоты. Сяо И взял на себя роль связующего звена: он пытался передать видение Лу Чжоу, пожелания режиссера и собственное понимание инструмента. Лу Чжоу по-прежнему ходил по дому с завязанными глазами. Сяо И взял эрху и вывел мелодию. — Неплохо, — Лу Чжоу подхватил мотив. — Сам сочинил? — Отчасти вдохновился темой Дзё Хисаиси из «И солнце снова взойдет». Но использовать её нельзя — слишком много заимствований, дух один в один. Лу Чжоу кивнул. Сяо И погрузился в свои мысли. — Чего замолчал? — спросил Лу Чжоу через минуту. — А? Что случилось? Тебе плохо? — Когда ты молчишь, кажется, тебя нет рядом, — признался Лу Чжоу. — На душе сразу неспокойно. — Гэньбао, должно быть, было очень одиноко, — тихо сказал Сяо И. — Самый одинокий человек — самый сильный человек, — прошептал Лу Чжоу. — В этом вся суть Гэньбао. Сяо И замер, пораженный глубиной этой мысли. — Как мощно сказано. — Это Ибсен, — Лу Чжоу встал, опираясь на трость, и подошел к нему. Сяо И хотел подняться, но Лу Чжоу велел: — Сиди. Он протянул руку, коснулся коротких волос Сяо И, провел пальцами по его закрытым векам, а затем опустился на одно колено и прижал ладонь Сяо И к своей щеке. — Что ты чувствуешь? — спросил Лу Чжоу. — Тепло… и силу, — честно ответил Сяо И. Лу Чжоу: «...» Лу Чжоу, словно фокусник, извлек кольцо. — Ты выйдешь за меня, за этого слепца? Это было то самое кольцо, которое Сяо И когда-то надел на палец игрушечной фигурке Лу Чжоу. — ДА-А-А-А! — вопль Сяо И едва не обрушил потолок. Шли дни. Сяо И притащил стул, усадил Лу Чжоу, выправил ему осанку, вложил в руки инструмент и начал учить его основам игры. Две недели Сяо И и учитель Чэнь спорили о главной теме фильма. Каждый раз Лу Чжоу, слушавший их со стороны, вставлял: — А мне вариант Сяо И нравится больше. В день финального выбора дискуссия затянулась. Мелодия Чэня была глубокой и тяжелой, у Сяо И же она вышла светлой. У профессора — горечь прожитых лет, у ассистента — бескрайние просторы под высоким небом. Ей не хватало трагизма, зато в ней был воздух. Лу Чжоу настоял на своем. — Мне нравится его вторая песня, — твердо сказал он профессору. — В ней горы как на ладони, она дает надежду. Какой бы горькой ни была жизнь, надежда — это горные хребты вдали. Пока ты их видишь, ты живешь. Все знали, что Лу Чжоу в музыке профан, но он был исполнителем главной роли, и его авторитет заставил Чэня отступить. Главную тему закрепили за Сяо И. Впрочем, авторство всё равно было коллективным, так что вопрос об отдельном имени в титрах не стоял. — Я думаю, обе мелодии хороши, — подвел итог режиссер Чай. — Мне тоже ближе вариант Сяо И. Отдадим обе на суд продюсеру — пусть решает, что пойдет темой, а что — фоном. — А если в конце сорок второй сцены вставить волынку? — предложил Сяо И. — Волынку? — Чэнь поднялся за водой. — Звучание будет не то. Разве что изменить тональность... — После обработки она не будет звучать инородно, — пояснил Сяо И. — Только добавит пронзительной тоски. — Это вариант, — согласился Чэнь. — Хотя ты тот еще экспериментатор: фортепиано, орган, волынка, гучжэн... Вечно вы, аранжировщики, мудрите. Почему бы просто не сосредоточиться на эрху? Сяо И промолчал. Тем временем Дэн Сяочуань принес хорошие вести: деньги почти нашли, не хватало лишь около десяти миллионов. Сяо И, глядя в отчеты, понимал, что в бюджет они не впишутся. С актрисой на главную роль тоже были проблемы: в сценарии была «обнаженка», режиссер Чай настаивал на достоверности, а гонорар предлагали мизерный. Никто не соглашался.

***

Прошло четыре месяца с начала подготовки. Наступили Рождество и Новый год, а сроки запуска всё отодвигались. — Значит так, — сказал Чай. — До конца праздников новостей не будет. Лу Чжоу, советую тебе съездить в деревню куда-нибудь под Синьчжэн или Лохэ. Поживи там, прочувствуй быт Гэньбао. Лу Чжоу кивнул: — Надо обсудить с Сяо И. Новый год они встретили в Ганьсу, заодно разведав места будущих съемок. Стояли жуткие холода, ледяной ветер пробирал до костей. Глухие деревни, каменные лачуги, тотальная нищета. На обратном пути они заехали в Датун. Там было пооживленнее. Сяо И снял скромную «двушку» в деревне, решив остаться там до января. Ни отопления, ни водонагревателя — только угольная печь. Лу Чжоу целыми днями возился по хозяйству: с завязанными глазами разжигал огонь, таскал воду. Условия были в разы лучше, чем в фильме, но сама атмосфера захолустья передавала суть. Холодные простыни, безделье, зимнее солнце во дворе... Лу Чжоу не снимал повязку и вязаную шапку, так что его никто не узнавал. Дел было невпроворот: согреть воду, приготовить еду на газовой плитке. Ванна превращалась в целый квест. Сяо И боялся, как бы у Лу Чжоу не разболелось травмированное плечо, но тот лишь отмахивался: второе-то в порядке. Они жили как обычная сельская пара: вставали с рассветом, ложились на закате. По вечерам Сяо И читал вслух. — Будто проживаем другую жизнь, — заметил Лу Чжоу. — Точно... Удивительное время. Как-то раз Лу Чжоу стоял у околицы, слушая, как местный слепец пилит на эрху. — Ты играешь душевнее, — шепнул он подошедшему Сяо И. — Ну, это фольклор в чистом виде, — ответил тот. — Моя игра уже «испорчена» поп-музыкой. Лу Чжоу долго вслушивался, потом они пошли на рынок. Сяо И купил курицу, а Лу Чжоу в это время выбирал чеснок — долго нашаривал в кармане мелочь, еще дольше пересчитывал сдачу. Дома Сяо И поймал вдохновение и устроился во дворе с инструментом. Соседи потянулись на звуки музыки. Пока Сяо И играл, Лу Чжоу зашел в дом и вышел оттуда с эмалированной миской. Потряхивая ею, он начал на ходу придумывать и напевать какие-то строчки под аккомпанемент. Сяо И замер. Послышался звон монет — прохожие начали кидать мелочь в миску. «Эх, режиссер, — подумал Сяо И, — какой кадр упускаешь!» В итоге Лу Чжоу «наколядовал» целых два юаня и тут же раздал их местной детворе, купив им конфет. Однажды Сяо И застал Лу Чжоу за игрой в классики с пятилетней соседкой. — Да не так же! — кричала девочка. — Вернись на черту! Я скажу, когда начинать! — Слушаюсь, мэм! — смеялся Лу Чжоу. Сяо И тут же достал камеру и начал снимать из-за угла. Девочка за руку вела «дядю» на старт. Вышла её мать, начала извиняться, мол, не беспокойте господина, но Лу Чжоу весело отмахнулся и продолжил прыгать с ребятней. Через пару дней дети снова прибежали за ним — им нужен был злодей. Лу Чжоу с радостью согласился: в него тыкали деревянными пистолетами, а он картинно падал, вопя: «Пощадите, великие герои!» Сяо И снимал это на видео, а в голове сама собой крутилась дурацкая песенка: «Не называй меня королем, называй королевой...» После праздников, уже в Пекине, режиссер Чай посмотрел эти кадры и едва не лопнул со смеху. — Сяо, ну ты даешь! — хохотал он. — У тебя талант режиссера-документалиста! Лу Чжоу, всё еще с повязкой на глазах, гордо добавил: — Он мой «золотой» ассистент. — Вот это я понимаю — погружение! — восхищался Чай. — Настоящие идеалисты! В общем, Лу Чжоу, через пару дней можешь снимать повязку. Мы нашли недостающие четыре миллиона. И актриса на главную роль есть — талантливая новенькая. На Праздник фонарей Лу Чжоу наконец-то явил миру свои глаза. А через пару дней актриса снова «свинтила». Сяо И уже ничему не удивлялся — этот проект был проклят на бесконечные накладки. Но Чай был спокоен: — Ничего. Начнем снимать, а героиню по ходу дела найдем. Сяо И чуть в обморок не упал. Тут зашел режиссер Го: — А-ха-ха! Собираем звездный состав! Сяо И бросился заваривать чай. Он обожал Го — ведь именно этот человек первым разглядел в нем творца, а не просто мальчика на побегушках. Не зря Лу Чжоу так его уважал. Хороший режиссер переплавляет сознание всей команды. Сняли дом в Пекине под штаб-квартиру за двадцать тысяч в месяц. Сценарий перекроили в двадцатый раз. Сценарист не выдержал и загремел в больницу с нервным срывом. Го пригласил еще троих авторов. В итоге над текстом работала целая толпа народу. Нашли натуру. Массовку набрали в «Чжунъин» — всё профессионалы. Чжэн Сяоцун и Ху Ян согласились на камео. Сяо И спросил про У Хэньгу, но Лу Чжоу покачал головой — не стоит. В феврале вся группа вылетела в Тайюань, оттуда в Линьфэнь, и наконец на машинах — в уезд Цзи. Арендовали целую деревню. На время съемок жителей временно переселили, заменив их актерами. Сяо И поражался масштабу. То, что можно было снять в павильонах Пекина или Чжочжоу, решили снимать «по-настоящему» в захолустье провинции Шэньси. Деньги инвесторов не жалели? Хотя Го экономил на всём: чай привезли свой, на банкетах не шиковали, каждый приносил еду с собой. Но когда на второй день начали устанавливать камеры, Сяо И понял: это того стоило. — Ну, что скажешь? — спросил Го с улыбкой. — Сяо, ты как думаешь? — Да, — кивнул Сяо И. — Это настоящая натура. — Вот именно, — подтвердил Чай. Бескрайние пески, изрезанные хребты Лессового плато, пыльные дороги... Никакие декорации не передадут этого ощущения вечности и праха. Начали обустраивать лагерь. Заревели генераторы. Лу Чжоу и Чжэн Сяоцун ужинали из одной миски. — А «невестка» вкусно курицу готовит, — подмигнул Сяоцун. Сяо И: «...» — Сто лет такого не ел, — добавил киноактер, поправляя солнцезащитные очки. Сяо И не рискнул поправлять мэтра по поводу «невестки». Лу Чжоу вовсю хохотал и подливал вина. Режиссеры вовсю «соображали на двоих». — Всё, Сяо Чай, я пас, — отмахнулся Го. — Если продолжим, я весь бюджет пропью. — Да чего ты боишься! — Чай был уже красный, как рак. — У нас в группе два богача. Перерасходуем — «Чжэн-денежный мешок» и «Лу-удачливый капитал» добавят! Лу Чжоу и Сяоцун обменялись многозначительными взглядами. Сяо И едва не лопнул от смеха. Прозвище «Чжэн-денежный мешок» явно задело самолюбие кинозвезды. В ту же ночь, после сытного ужина, объявили о запуске. Сяо И предложил сделать пост в Вэйбо, но Чай отмахнулся: — Нам лишний пиар не нужен. Хорошая игра — лучший пиар! Конечно, не обошлось без ритуалов. Почтили духа земли, окропили почву вином. Следующим утром работа закипела. Лу Чжоу усадили в гримерное кресло в четыре часа утра. Кожу сделали темной, сухой, обсыпали пылью. Босые ноги вымазали в грязи и обули в рваные соломенные сандалии. Растрепанный, грязный, с эрху в руках — Лу Чжоу было не узнать. Волосы свалялись в колтуны, на ногах красовались «раны» — работа гримеров была безупречной. — Снимаем промо-фото, — скомандовал координатор. «Боже, — подумал Сяо И, — этот кадр станет позором всей карьеры Лу Чжоу! Зачем это вообще снимать?» Чжэн Сяоцун тоже преобразился: лицо в саже, босой, вылитый сумасшедший. Он со смехом подошел и обнял Лу Чжоу для фото. Главную героиню играла Ин Чжоу — молодая актриса, специализирующаяся на тибетских драмах. Ей предстояло сыграть и жену, и дочь Гэньбао. Её тоже «состарили» и нарядили в обноски. Сфотографировались втроем. Сяо И только вздохнул. Снимали сцену прихода Гэньбао в деревню. Лу Чжоу предстояло идти и петь одновременно — задача сложнейшая. Но учитель Чэнь подготовил его: они прошерстили народные напевы Шэньси и обучили его вокалу. Лу Чжоу шел по дороге, камера медленно наезжала. Сяо И затаил дыхание. Голос Лу Чжоу поначалу был тихим, затем окреп. — Никто не смотрит представление... эх, горемыка я, — голос был хриплым, надтреснутым. Актер присел на бревно. Его глаза подкатились — на нем были специальные линзы, он действительно ничего не видел. Трясущимися руками он нащупал струны. Сяо И сидел напротив, звукооператор навис с микрофоном. Профессиональный музыкант и Сяо И были наготове. Музыкант взял первую ноту, и Лу Чжоу вскинул голову к небу. Вдалеке каркнул ворон и взлетел — работа ассистентов. Со стороны сцена выглядела нелепо, но Сяо И было не до смеха. Он следил за пальцами Лу Чжоу. Как только музыкант затих, Сяо И подхватил мелодию. Возникла пауза — ровно в тот момент, когда герой Лу Чжоу замешкался. Режиссер Чай не кричал «Снято!». Он завороженно смотрел. Лу Чжоу продолжал играть и петь пересохшими губами. Поднялся ветер, закружил сухую листву. — Еще раз, с самого начала, — наконец сказал Чай. Захлопала хлопушка. Сцену переснимали раз за разом. Солнце то пряталось за тучи, то выходило снова. Сяо И примерил линзы Лу Чжоу — жутко неудобно. Гримеры подмазали медом «раны» на ногах актера, и тут же слетелись мухи из соседней канавы. Один кадр мучили всё утро. После обеда ветер усилился, тент едва не улетел. Лу Чжоу стоял под деревом, и Сяо И видел, как он измотан. — Вот это хорошо! — воскликнул Чай. — Поймали драйв! Продолжаем в том же духе! Звуки эрху разнеслись над плато. Выбежали дети, музыка смолкла. — Дети — самые сложные актеры, — заметил Го. — Сюда иди! — Чжэн Сяоцун в гриме пьяницы покачиваясь подошел к герою. — Это че за хреновина?! Он потянулся к инструменту. Лу Чжоу молчал, лишь приоткрыл рот. — Играй давай, — усмехнулся Сяоцун. Сяо И давно не видел такого мощного тандема. Со времен «Кота и Мыши» никто не мог составить Лу Чжоу достойную конкуренцию в кадре, но Сяоцун — лауреат международных премий — работал совершенно иначе. Он был экспрессивен, но не забивал партнера. Лу Чжоу коснулся струн, и музыкант за кадром подхватил мелодию. Сяо И вступал только в моменты эмоционального накала, когда музыка должна была звучать с надрывом. Снимали до глубокой ночи. После ужина перешли к интерьерам — декорации соорудили прямо во дворе одного из домов. В конце февраля в Шэньси жутко холодно. Все кутались в пуховики, грелись у тепловых пушек. Сцену ужина на кане (печи) снимали два часа. Реквизиторы подали лепешки. Сяоцун расспрашивал героя о жизни, просил сыграть. Лу Чжоу поел лапши и взял эрху. Потом снимали реакцию героини. Если утренняя смена казалась тяжелой, то ночная выжала из всех соки. Минус десять, ледяной двор, стены разобраны под свет. Ассистент оператора буквально примерз к светоотражателю. Сяо И впервые был внутри такого процесса. Его руки покраснели от холода, пальцы не слушались, когда он подыгрывал на инструменте. Закончили только в десять вечера. А на следующий день всё началось: три дня подряд они мучили одну и ту же сцену — вход Гэньбао в деревню. Только тогда Чай остался доволен. А сцена, где героиня слушает музыку на кухне, и вовсе довела группу до полного изнеможения.