Неведомый мир

Время потеряло последние остатки смысла. Оно превратилось в тягучую, липкую субстанцию, в которой тонули его остаточные мысли, последние обрывки того, что раньше было личностью. Друг сидел на коленях посреди бесконечного серого поля, его тело было покрыто коркой из засохшей спермы, мочи, пыли и крови. Он не чувствовал холода, не чувствовал голода. Он чувствовал только одно: всепроникающую, невыносимую тяжесть бытия в этом месте. Его взгляд, потухший и мутный, был устремлён куда-то внутрь себя, но и там он находил лишь пустоту и боль. Он не молился богам. Он не знал, есть ли они, и если да, то зачем создали такое место. Его молитва была адресована единственным существам, которые обладали здесь силой. Он поднял голову, медленно, с трудом, будто его череп был отлит из свинца. Десять фиолетовых силуэтов стояли по кругу, как всегда, наблюдая. Их молчание было громче любого крика. Голос, который вырвался из его пересохшего, разбитого горла, был едва слышным шёпотом, полным трещин и срывов. - Убейте меня. Слова повисли в мёртвом воздухе. Клоны переглянулись. Не с удивлением. С ленивым, просыпающимся интересом. - Что он там пищит? - спросил один, самый молодой на вид, склонив голову набок. - Просится на покой, - ответил "Помощник", стоявший ближе всех. На его губах играла привычная, хищная ухмылка. Он сделал несколько шагов вперёд и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Другом. - Что, туалет? Надоело служить? Хочешь на пенсию? - Пожалуйста, - прошептал Друг, и в его голосе не было ни мольбы, ни отчаяния. Только усталая, окончательная констатация. - Просто… закончите это. Больше не могу. Убейте. Высокий клон, их лидер, медленно подошёл, встал рядом с "Помощником". Он смотрел на Друга сверху вниз, его лицо было непроницаемой маской. - Смерть - это избавление, - произнёс он ровным, лекторским тоном. - Избавление от страдания, от долга, от функции. Ты думаешь, ты её заслужил? Ты выполнил свой срок службы? - Я ничего не заслуживаю, - хрипло ответил Друг, не отводя взгляда от асфальта. - Я просто хочу, чтобы это кончилось. Клоны засмеялись. Это был не весёлый смех, а короткий, резкий, похожий на лай, звук. Он прозвучал отовсюду, эхом отражаясь в их круге. - Слышишь? Он "хочет", - передразнил один из них, стоявший сзади. - У него ещё есть "хочу". Значит, не всё потеряно. - Абсолютно верно, - поддержал "Помощник", поглаживая подбородок в раздумье. - Смерть - слишком милостивое наказание за бунт. За попытку. За эту… наглость просить. Лидер высокий кивнул, скрестив руки на груди. Его взгляд стал расчётливым. - Он прав. Простая смерть - это недостаточно. Это не педагогично. Остальные могут неправильно понять. - Остальные? - ухмыльнулся другой клон. - Мы и есть "остальные". - В перспективе, - невозмутимо парировал лидер. - Надо думать о будущем. О поддержании порядка. Наказание должно быть запоминающимся. Не только для него, но и как прецедент. Они начали дискуссию прямо над его головой, как будто обсуждали ремонт сломанного инструмента. - Сжечь? - предложил один, тоном, каким предлагают чай. - Слишком быстро. И беспорядочно. Надо что-то… более личное, - возразил "Помощник". - Что-то, что затронет саму его суть как… ёмкости. - Можно расширить функционал, - задумчиво произнёс лидер. - Не просто приём, но и… деформация. Чтобы сама форма напоминала о недопустимости неисполнения обязанностей. Затем они, понизив голоса до шепота, сдвинулись в тесный круг. Их фиолетовые головы склонились друг к другу. Шёпот был нарочито тихим, неслышным, но в нём чувствовалась интенсивность, сосредоточенность на жестокой задаче. Друг, сидя на коленях, мог видеть лишь их спины, слышать невнятное бормотание, в котором улавливались только отдельные, леденящие душу обрывки: "…растянуть до предела…", "…структурные повреждения…", "…перфорация…", "…демонстрация пренебрежения к целостности…". Это молчаливое совещание длилось несколько минут. Потом они разомкнули круг и развернулись к нему. На всех десяти лицах теперь играла одна и та же, зеркальная ухмылка. Улыбка Сэнчоуса, но лишённая всякого тепла, наполненная лишь леденящим, бездонным злорадством и предвкушением. Они смотрели на него, и в их взглядах читалось единодушное решение. Молча, без единой команды, они начали медленно, почти церемонно сходиться. Их шаги были тихими, но неумолимыми. Друг инстинктивно попятился, попытался подняться, но его ноги не слушались. Сильные руки схватили его за запястья сзади, вывернули их, лишив возможности двигаться. Другие руки легли на его плечи, пригвоздив к месту. Он оказался в центре живого, дышащего кольца из фиолетовой плоти. Двое клонов, не те, что держали, вышли вперёд. Это были коренастые, мускулистые двойники. Без слов они опустились на колени позади него. Их руки, сильные и цепкие, обхватили его бёдра, подняли его таз, выставив его срам и анус на всеобщее обозрение. Друг замер, его дыхание участилось, в груди заколотилось что-то холодное и тяжёлое. - Начинаем коррекцию, - тихо, как хирург, произнёс один из опустившихся клонов. Большие пальцы его рук, смазанные чем-то липким (собственной слюной или остатками спермы), нашли цель. Они не пытались войти. Они упёрлись в крайнее мышечное кольцо ануса и начали разводить их в стороны. Медленно, с нечеловеческой, методичной силой. Сначала это было давление. Потом - растяжение. Затем - невыносимая, разрывающая боль, как будто его тело рвали на части изнутри. Друг ахнул, и этот звук тут же превратился в высокий, истошный, животный вопль. Вопль чистой, нефильтрованной агонии. Его тело затрепыхало в руках держащих, но хватка была мертвой. В этот момент к нему с двух сторон подошли ещё двое. Их члены, уже возбуждённые зрелищем, грубо втиснулись ему в рот, один за другим, разрывая уголки губ, забивая горло, перекрывая крик. Но вопль продолжал вырываться из его носа, хриплый и полный пузырей. Руки, державшие его голову, не просто фиксировали её. Они начали с силой толкать её вперёд и назад, насаживая его горло на члены с такой жестокостью, будто хотели оторвать её. Слюни, слёзы и кровь от разодранных губ брызгали во все стороны. Его крики превратились в захлёбывающееся, булькающее мычание. А сзади тем временем работа продолжалась. Два мучителя, уперевшись и набравшись сил, рванули в стороны с синхронным рычащим усилием. Раздался отчётливый, влажный, ужасающий звук рвущейся ткани - но не ткани, а плоти, мышц, слизистой оболочки. Боль достигла такого апогея, что на миг всё потемнело. Слёзы хлынули из его глаз ручьём, совершенно бесконтрольно, смешиваясь с потом и кровью на лице. Он забился в последней, отчаянной судороге, пытаясь вырвать ноги, сжаться, но его держали как в тисках. И тогда он почувствовал это. Не просто боль. Ощущение открытости. Разрушения. И затем - тёплую, быструю влагу, хлестнувшую по его внутренней поверхности бёдер и хлынувшую на асфальт. Кровь. Её было много. Очень много. Алая, тёплая, она выливалась из грубо разорванного сфинктера, образуя под ним быстро растущую, зловещую лужу. Два клона, её создавшие, отстранились, глядя на свою работу. На их лицах не было отвращения. Был интерес. Почти научный. Затем, обменявшись взглядом, они, как по команде, склонились. Не к нему, а к луже на асфальту. И начали пить. Лакать кровь, как животные. Они делали это с шумом, причмокивая, явно соревнуясь, кто больше успеет, пока она не впитается в пыль. Их фиолетовые подбородки и губы быстро окрасились в алый цвет. - Насыщенный, - пробормотал один, облизываясь. - Прямо с разорванного ануса этого пидора, - добавил второй, и в его голосе прозвучало странное удовлетворение. Лидер клонов, наблюдавший за этим, наконец шагнул вперёд. Он грубо отодвинул одного из пьющих. Его глаза были холодны и сосредоточены. Он встал на колени сзади Друга, который теперь лишь тихо хрипел, обессилев от боли и шока, с членами, всё ещё двигающимися в его изуродованном рту. - Теперь, - сказал лидер тихо, почти ласково, - посмотрим, насколько прочна конструкция. Он раздвинул двумя большими пальцами кровавые, разорванные лоскуты плоти, обнажив зияющую, пульсирующую рану. И без малейшей осторожности, с одним мощным движением бёдер, вошёл в неё. Не в анус - его больше не существовало. Он вошёл прямо в рану, в разорванные ткани. Новый виток агонии, столь запредельный, что сознание Друга отказывалось его принимать целиком, вырвал из его забитого горла дикое, приглушённое мычание. Он затрепетал, как рыба на крючке. Лидер вцепился руками в его бока, его пальцы впились в рёбра, и он начал двигаться. С бешеной, неистовой скоростью, каждый толчок - это новый акт вандализма над и без того разрушенной плотью. Он трахал не тело, а саму рану, расширяя её, рвя ещё больше. Друг мычал, захлёбываясь кровью, слюной и чужой спермой, брызгавшей из его рта. Клоны, державшие его, лишь смеялись и били его по лицу, по голове открытыми ладонями, чтобы он не терял сознания, чтобы чувствовал всё. Лидер, потный, с напряжённым лицом, спустя несколько минут издал хриплый рык и, сделав несколько последних, сокрушительных толчков, замер. Он вытащил свой член. Он был покрыт алой кровью с головки до основания, блестящей и ужасной. - Любопытно, - произнёс он, разглядывая себя. - Цвет контрастирует. Затем он поднёс окровавленный член к лицу Друга. Тот, почти без сознания, не сопротивлялся, когда его всунули ему в рот поверх других. Кровь, тёплая и солёная, смешанная со спермой, хлынула ему в горло. Его желудок, уже пустой и избитый, не выдержал. Сильнейший рвотный спазм вывернул его наизнанку. Его вырвало прямо на члены клонов и на себя, но его продолжали держать, продолжали насиловать ему рот окровавленной плотью. Потом его резко отпустили. Он рухнул на четвереньки, обливаясь кровью, рвотой и спермой, его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Его отпихнули ногой, и он упал на бок. Но для них это был не конец. Это была лишь смена фазы. Один за другим, все десять, они подходили к нему. Каждый находил своей окровавленный, развороченный вход. И каждый входил с особой, демонстративной жестокостью, стараясь проникнуть как можно глубже, чтобы причинить как можно больше боли, чтобы услышать новый стон, новый хрип. Они превратили его в живой, дышащий рудник страдания, из которого каждый добывал свою порцию жестокого удовольствия. Друг лежал, почти не реагируя, лишь изредка издавая слабый, хриплый стон, когда особенно глубокое проникновение достигало каких-то ещё сохранивших чувствительность нервов. Он уплывал, его сознание цеплялось за последнюю соломинку небытия. Когда очередь дошла до последнего клона, того самого молодого, какая-то последняя, инстинктивная искра заставила Друга снова издать звук. Слабый, похожий на плач ребёнка, но всё же звук. Этот звук, эта последняя попытка выразить что-то, возмутила "Помощника", стоявшего рядом. - Всё ещё шумит? - прошипел он. - Всё ещё пытается быть чем-то? Он резко наклонился, оттолкнув в сторону молодого клона, который только готовился к своему действию. Его сильные, жилистые, испачканные кровью руки обхватили горло Друга. Не для игры, не для имитации. Смертельной, профессиональной хваткой. Большие пальцы впились в кадык, остальные сомкнулись на задней части шеи, пережимая сонные артерии. Друг замер. Его единственный открытый глаз, остекленевший и тусклый, медленно, с огромным трудом поднялся и уставился в фиолетовое, искажённое внезапной, холодной яростью лицо над собой. В этом взгляде не было уже ничего - ни мольбы, ни страха, только пустота. Он попытался дёрнуться - последний, бесполезный сигнал от умирающей нервной системы. Но не было сил. Совсем. Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах поднялся нарастающий, громкий звон, который быстро заглушил все остальные звуки. Перед глазами, которые он уже не мог закрыть, поплыли тёмные, бархатные круги. Они сливались, расширялись, поглощая последние клочки света, последние контуры фиолетовых фигур. Мир сужался до туннеля, а затем и он рухнул во тьму. Последним ощущением был глухой, нарастающий гул в черепной коробке, как шум океана в раковине. А потом ничего. Абсолютная, беззвёздная, безвременная, безболезненная тишина. Пустота, наконец-то соответствовавшая пустоте вокруг. Его тело окончательно обмякло, стало безвольным и тяжелым. Руки «Помощника» разжались. Он отстранился, вытирая ладони о свои бёдра с выражением лёгкого отвращения, как от грязной работы. На его лице на мгновение мелькнуло что-то вроде удовлетворения, но быстро сменилось привычной скучающей маской. Наступила пауза. Клоны стояли вокруг, смотря на неподвижное тело. Оно лежало в огромной, тёмной, зловонной луже, конечности раскинуты в неестественных позах. Глаза, один закрытый опухолью, один открытый и пустой, смотрели в вечно синее, безразличное небо. Грудь не поднималась. - Тёплый ещё, - констатировал один из клонов, самый наблюдательный, ткнув носком ступни в бок тела. - Теплота сохраняется. Идея, возникшая в коллективном сознании, была проста и утилитарна. Зачем терять ресурс сразу? Система должна быть эффективной. Они снова набросились на него. Но теперь это было не насилие страсти или власти. Это было осквернение. Надругательство над самой смертью, над самой концепцией покоя. Поскольку эрекция как таковая в такой ситуации была затруднительна, они использовали то, что было. Они пытались втиснуть свои полувозбуждённые члены в его ноздри, растягивая их, в ушные раковины, в пупок, в пространство между бедром и пенисом, просто интенсивно тёрлись о любую часть его охлаждающегося тела, добиваясь трения, стимуляции любыми средствами. Это был бессмысленный, механический, почти ритуальный акт окончательного утверждения: здесь нет ничего святого, нет ничего неприкосновенного. Жизнь, смерть, тело - всё это просто материал, функция, объект. Затем, словно следуя какому-то извращённому, инстинктивному ритуалу "очищения" или "сбора урожая", они снова склонились над ним. Теперь их интересовали последние, самые сокровенные соки. Первый клон, тот самый молодой, взял в рот его мягкий, быстро холодеющий член и начал отсасывать, пытаясь высосать то, чего там уже не могло быть по определению. Другой, более терпеливый, методично облизывал мошонку. Третий, "Помощник", снова пристроился сзади, к разорванной, теперь уже неподвижной ране, вылизывая запекшиеся сгустки крови и остатки спермы, оставленные другими, его язык работал с сосредоточенностью гурмана. И на удивление, под воздействием грубой, бездушной стимуляции и, возможно, посмертных нервных спазмов, из члена Друга вытекла последняя, скудная капля прозрачной, водянистой жидкости - последний секрет разрушенных желез. Клоны, испачканные ею, принялись с каким-то странным, детским, игривым азартом слизывать её друг с друга, с его бледной кожи. Они делали это, смеясь своими короткими, безрадостными смешками, тыкая пальцами, толкая друг друга. Они играли с его телом, как с неодушевлённой, но вдруг проявившей неожиданное свойство игрушкой, ещё какое-то время, пока последние следы новизны и интереса не угасли окончательно. Наконец, им стало скучно. Ресурс был исчерпан полностью - физически, сенсорно, эмоционально. Лидер, наблюдавший за этим финальным актом с отстранённостью, махнул рукой. - Уберите труп, - произнёс он голосом, полным окончательности. - На периферию. К другим отходам. Место известно. Двое самых сильных и безучастных клонов, те, что меньше всего участвовали в последних игрищах, подошли. Они подхватили бесформенное, тяжёлое, полностью расслабленное тело. Оно безжизненно болталось в их руках, голова откинулась назад, открывая синюшную шею с тёмными пятнами от пальцев. Без особых усилий они понесли его прочь, в сторону той самой дальней, неиспользуемой теперь части полигона, где в пыли уже лежал другой, одетый силуэт - оригинал, Сэнчоус. На асфальте, на месте казни, осталась лишь огромная, тёмная, медленно впитывающаяся лужа и одинокий, грязный, бесформенный комок ткани - его чёрная, вязаная шапка. Она валялась в стороне, пропитанная нечистотами и забрызганная кровью. "Помощник" лениво подошёл, поднял её за край двумя пальцами, повертел перед глазами, потом с той же самой, вечной усмешкой натянул себе на голову. Она сидела криво, нелепо съехав набок, на его лысом, фиолетовом черепе, завершая образ гротескного, кошмарного паяца.

***

В стерильной, холодной тишине наблюдательной камеры, висевшей в невесомости над полем полигона, словно всевидящее око беспристрастного божества, Доктор Стивен Стрэндж медленно откинулся в кресло из чёрного, эргономичного пластика и кожи. Мерцание десятков мониторов окрашивало его резкие, аскетичные черты в призрачные синие и зелёные тона. На главном экране замерло изображение: группа клонов, бредущая обратно к центру своей вечной площадки, и два удаляющихся силуэта, несущих между собой бесформенный груз. Он провёл ладонью над сенсорной панелью, и звук - фоновый шум ветра, редкие, нечленораздельные выкрики клонов - заглох, оставив после себя гробовую тишину. Стрэндж сложил длинные, изящные пальцы в свою характерную, медитативную фигуру и поднёс их к тонким, сжатым губам. Его лицо, лишённое теперь отблесков экрана, погрузилось в тень, и только глубоко посаженные глаза продолжали холодно светиться рефлексирующим интеллектом. В них не было ни торжества, ни сожаления, ни усталости. Был лишь чистый, незамутнённый анализ. - Эксперимент №7, - его голос, тихий, ровный и чёткий, нарушил тишину камеры, звуча как глава из аудио-отчёта. - Полное наименование: "Долгосрочное исследование динамики групповой иерархии, возникновения примитивных ритуалов и пределов психофизиологической деградации у искусственных когнитивных клонов Homo sapiens в условиях абсолютной изоляции, тотального контроля ресурсов и последовательного введения стресс-факторов в лице биологически совместимого, но социально чужеродного элемента". Он сделал паузу, давая словам осесть в цифровую память записывающего устройства. Его взгляд скользнул по замершим графикам и цифрам на боковых мониторах: кривые уровня кортизола, адреналина, дофамина у субъекта, синхронизированные с энцефалограммой (теперь - ровная, неумолимая линия), карта сердечного ритма (такая же прямая), тепловые карты мышечной активности (всё в нулях). Показатели клонов продолжали пульсировать ровными, стабильными волнами. - Финальная фаза, - продолжил он, - инициирована прямым вербальным запросом субъекта на прекращение существования. Запрос, что примечательно, был не эмоциональной мольбой, а скорее констатацией неисправности, что свидетельствует о практически полной деконструкции эго и высших социальных инстинктов. Когнитивная модель личности была редуцирована до базовых биологических импульсов, преимущественно направленных на избегание боли. Он откинулся в кресле, его взгляд стал отстранённым, обращённым внутрь, к структуре самого эксперимента. - Коллектив образцов отреагировал на запрос не как на коммуникативный акт, а как на угрозу системной стабильности. Их последовательные действия - совещание, разработка "карательной" процедуры, её методичное исполнение - демонстрируют не просто жестокость, а возникновение протокриминального, но сложного группового интеллекта, ориентированного на сохранение установленного порядка. Их решение не удовлетворить запрос, а трансформировать его в акт демонстративного насилия, подтверждает гипотезу о формировании в изолированной группе примитивной, но эффективной "юриспруденции", основанной на принципе устрашения. Сама смерть субъекта была не целью, а побочным продуктом ритуала утверждения власти. Стрэндж перевёл взгляд на главный экран, где теперь была статичная панорама полигона с маленькими, неподвижными фигурками в центре. - Финальные действия по отношению к нежизнеспособному телу, - продолжал он, - особенно интересны. Они вышли за рамки простой утилизации или мести. Наблюдались элементы ритуализации: потребление биологических жидкостей, повторное, уже бесцельное использование тела, игровое взаимодействие с его останками. Это указывает на то, что насилие для группы стало не только инструментом контроля, но и формой социального связывания, примитивным аналогом культурной практики. Они не просто "избавились" от элемента. Они "проводили" его, используя как материал для укрепления групповой идентичности. Он вздохнул. Звук не выражал эмоциональной усталости, а скорее констатировал завершение длительного, ресурсоёмкого цикла наблюдений. - Полигон стабилен. Система жизнеобеспечения образцов функционирует в оптимальном режиме. Протокол "Замена и Стимуляция" выполнен в полном объёме. Оригинальный образец (код: Сэнчоус) был удалён на стадии подготовки, его потенциальное влияние как переменной с хаотичным фактором полностью исключено. Введённый стресс-элемент (код: Друг) выполнил функции катализатора групповой динамики, триггера для проявления латентных поведенческих паттернов и, в конечном итоге, объекта для финального, консолидирующего группу ритуала. Все данные записаны, аномалий в работе систем не зафиксировано. Он на секунду замолчал, его пальцы пошевелились, как бы подводя незримую черту. - Вывод: система автономна, жизнеспособна и демонстрирует предсказуемую, хотя и девиантную с точки зрения базовой человеческой морали, социальную динамику. Уровень внутренней энтропии и спонтанной агрессии остаётся в расчётных, управляемых рамках. Экспериментальную фазу №7, учитывая выполнение всех поставленных задач и получение исчерпывающих данных, можно считать… успешно завершённой. Его рука протянулась к панели, последовательно нажала несколько клавиш. Изображения на всех экранах разом погасли, погрузив камеру в темноту, нарушаемую лишь слабыми зелёными и красными огоньками запасного-режима на оборудовании. В огромном, теперь чёрном визоре главного экрана отразилось его собственное лицо - бледное, измождённое бессонницей и концентрацией, но абсолютно спокойное. Он больше не смотрел на полигон. Он смотрел на своё отражение, на архитектора этого маленького, самоуправляемого ада. А внизу, под синтетическим куполом, на бесконечном сером поле полигона, десять фиолетовых фигур снова образовали свой немой, вечный круг. Они стояли неподвижно, их пустые глаза смотрели в никуда, или, возможно, внутрь своего собственного, утробного, искусственного бытия. На голове одного из них нелепо съехав набок болталась грязная чёрная шапка - единственный трофей, единственное напоминание о переменной, которая пришла, была использована и утилизирована. Под безжалостным, вечным сиянием искусственного неба, в абсолютной, нерушимой тишине их мира, они ждали. Ждали следующей переменной. Следующего акта в бесконечной пьесе, режиссёр которой уже ушёл со сцены, довольный удавшимся спектаклем.