Неведомый мир

Что-то внутри него, глубоко в той сломанной, разорванной части, что когда-то называлась душой, не сломалось окончательно, а перегнулось, как стальная пружина, сдавленная невыносимым весом, и застыла в новом, противоестественном положении. Пустота, которая была его единственной реальностью последние часы - пустота без мыслей, без чувств, без желаний, - внезапно сжалась, уплотнилась и кристаллизовалась. Не в свет надежды - этот мираж испарился навеки. Она превратилась в ярость. Не горячую, бушующую, ослепляющую ярость, а в нечто иное: холодную, глухую, беззвучную, как движение ледника. Она не поднималась из сердца или ума. Она поднималась из самых тёмных глубин спинного мозга, из древних, рептильных отделов, где жил лишь один инстинкт - инстинкт загнанного в угол зверя, решившего, что его последним актом будет не побег, а попытка унести с собой в небытие хоть одного из своих мучителей. Голод и жажда, эти постоянные, грызущие спутники, вдруг притупились, отступили на второй план перед новым, всепоглощающим топливом - чистой, концентрированной ненавистью. Ненавистью к этим фиолетовым карикатурам на человека, к их бесстрастным лицам, к их синхронным движениям. К Доктору Стрэнджу, холодному архитектору этого ада. К этому бесконечному, серому полигону под синим фальшивым небом. К собственному телу за его слабость и предательство. И больше всего - к самому себе. К той части себя, которая, пусть на мгновение, смирилась. Которая позволила им превратить себя в это. Эта ненависть к самому себе была едкой основой всего остального. С нечеловеческим, похожим на скрежет ржавых шестерён усилием, сопровождаемым отчетливым хрустом в перегруженных суставах и резкой, пронзающей болью в каждом перенапряжённом мускуле, он поднялся. Это был не подъём встающего человека. Это было медленное, мучительное выпрямление разбитого механизма. Восстание из могилы, где в качестве савана был мокрый, вонючий асфальт, пропитанный его же унижением. Он стоял, неустойчиво качаясь, как дерево под ураганным ветром. Его тело представляло собой ужасающую карту перенесённого насилия: покрытое коркой высыхающей грязи, спермы и мочи, испещрённое синяками всех оттенков фиолетового и жёлтого, исчерченное ссадинами и царапинами. Но в его единственном открытом глазу, красном от лопнувших сосудов и невысыхающих слёз, горел новый огонь. Не страх, уже выжженный дотла. Не безумие, хотя его тень витала рядом. А решимость. Голая, лишённая всякой логики, всякой надежды на положительный исход, почти абсурдная в своей абсолютности. Решимость действовать, даже если это действие ведёт только в ничто. Медленно, с скрипом позвонков на шее, он повернул голову. Взгляд, острый как бритва, скользнул по знакомому, ненавистному пейзажу. И остановился. На ближайшем из них. Тот клон, что поменьше ростом, с особенно хищным изгибом высоких скул, сидел на корточках метрах в десяти, абсолютно беззаботный. Он не был "помощником", не был лидером. Он не выделялся ничем. Просто один из десяти. Одно из звеньев в цепи его кошмара. Безымянный. Ничем не примечательный. И потому - идеальная цель. Символ всего, против чего он восстал. - Что, туалет, прочистился? Опять ноги понесли? - равнодушно, почти механически бросил он, как будто зачитывал заученную фразу. Это оказались его последние слова. Руки Друга - худые, костлявые, покрытые грязью и засохшей кровью, но сведённые судорогой абсолютной ярости - метнулись вперёд со скоростью, которой у него, казалось, уже не могло быть. Пальцы, сильные от отчаяния, сомкнулись на фиолетовой, прохладной и удивительно гладкой коже горла с такой силой, что ногти тут же впились в плоть. Друг не просто схватил. Он впился в него всем телом, используя свой падающий вес как таран. Он обрушился на клона, повалив того на спину, и прижал коленом к грудине. Он не кричал, не рычал, не произносил угроз. Он просто давил. Всей тяжестью своего отчаяния, всей накопленной за эти вечность-мгновения злобой, всем грузом уничтоженной человечности. Его собственное лицо было искажено беззвучным, оскаленным гримасой рта, из которого бесшумно вырывался пар. Слёзы - не боли, а чистой, неконтролируемой ярости и бессилия - текли из его единственного глаза, оставляя чистые дорожки на грязных щеках, смешиваясь с потом на лбу. Клон поначалу лишь выглядел удивлённым, его брови поползли вверх. Потом на его обычно бесстрастном лице появилась гримаса искреннего, почти детского недоумения, будто он не мог понять, как эта функция, этот предмет может сопротивляться. И затем, когда кислород перестал поступать в мозг, а пальцы впивались всё глубже, его глаза расширились, и в них вспыхнуло нечто новое, ранее невиданное - настоящий, животный, физиологический страх. Он захрипел - низко, булькающе, противно. Его собственные, фиолетовые, мускулистые руки затрепыхались, поднялись, пытаясь отодрать эти стальные тиски от своей шеи. Его ноги, сильные и быстрые, беспомощно забили по асфальту, сдирая кожу с пяток. Звук, который он издавал, был ужасен: клокочущий, хлюпающий, полный паники. И это почти получилось. Почти. Фиолетовое лицо начало синеть, глаза закатились, тело ослабевало. - Эй! Че там происходит? - раздался резкий, отчётливый голос сбоку. Это был высокий клон. Он и ещё один, его постоянный тень, отвлеклись от наблюдения за горизонтом. Они обернулись на странный, хрипящий звук. Хрип, бульканье и отчаянные шлепки босых ног по асфальту привлекли их внимание моментально. Они не закричали в панике. Не завопили от ярости. Они вскочили. Синхронно, как части одного организма. И побежали. Не суетливо, а с холодной, стремительной, невероятно эффективной целеустремлённостью. Их лица были сосредоточены, как у хирургов, спешащих к экстренной операции. - Отъебись от него! Немедленно! - скомандовал высокий клон коротко, отрывисто, даже не повышая голоса, но в его тоне прозвучала сталь. Друг, всем существом погружённый в акт мщения, всё же краем затуманенного сознания увидел их приближение - две стремительные, фиолетовые тени, набирающие скорость. Ярость, тёмная и всепоглощающая, крикнула ему изнутри: "Дави! Дави сильнее! Сожми! Убей хотя бы одного! Сделай это!". Но другой, более древний, предательский инстинкт - инстинкт самосохранения, тот самый, что заставлял его ползти, просить, выживать, - дёрнул его прочь. Против воли, против ярости. С громким, хриплым выдохом, больше похожим на стон отчаяния, он разжал пальцы. Он оттолкнулся от захлёбывающегося, уже теряющего сознание клона, оставив на его шее кровавые полумесяцы от ногтей, и побежал. Он побежал не от них. Он побежал отсюда. Прочь от этого проклятого круга, от этого места пыток и унижений. В неизведанную, никогда не исследованную им сторону полигона, туда, где монотонный серый асфальт безнадёжно сливался с таким же серым, плоским, безрадостным горизонтом. Ноги, за секунду до того казавшиеся ватными, обрели невиданную, пружинящую силу - силу чистого, неразбавленного адреналина и абсолютного, слепого отчаяния. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о незаметные неровности, хрипя, как паровоз, чувствуя, как где-то глубоко внутри рвутся какие-то последние, удерживающие его вместе швы. Но он не останавливался. Он не оборачивался, чтобы проверить, гонятся ли. Он просто бежал. Ветер свистел в его ушах, заглушая все другие звуки. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, болезненными ударами в висках. Силы, как и всё в этом месте, предали его внезапно и окончательно. Не постепенно, а словно оборвалась последняя, натянутая до предела струна. Он споткнулся не о что-то, а о собственную подкашивающуюся слабость. Рухнул вперёд, тяжело приземлившись на колени, содрав с них до крови и без того повреждённую кожу. Потом повалился на бок, судорожно, мучительно хватая ртом воздух, который, казалось, не содержал кислорода. Он лежал, уткнувшись лицом в холодный, пыльный асфальт, и всё его тело билось в такт бешеному, бесполезному сердцебиению. Через силу, преодолевая головокружение и тошноту, он поднял голову, опираясь на дрожащий локоть. Перед глазами плыло. Он протёр единственный глаз кулаком, смазывая грязь и слёзы. И увидел. Впереди, на расстоянии, которое его разрушенное восприятие не могло точно оценить - может, сто метров, может, двести, - он различил тень. Не просто темное пятно. Удлинённую, неправильную тень, отбрасываемую чем-то, лежащим на земле. Не от облака - облаков в этом искусственном небе не существовало. Это была тень от объекта. От чего-то, что не было частью плоского асфальтового поля. Вера в лучшее. Ядовитая, острая, обжигающая, как глоток кислоты, кольнула его где-то в самом нутре, в том месте, где, казалось, уже ничего не осталось. Он замер, боясь поверить. Потом, движимый этой новой, опасной силой, он пополз. Полз, цепляясь пальцами за шершавую поверхность, оставляя за собой влажный след от пота и крови. Потом, собрав волю в кулак, снова поднялся на неустойчивые ноги и пошёл. Шатко, пошатываясь, как глубокий пьяница, но не сводя глаз с этой тени, которая по мере его приближения медленно обретала очертания. Силуэт становился всё яснее. Тело, одетая фигура, лежащая на боку, в неестественной, скрюченной позе. Фиолетовая. Не голая. В тёмной, мятой, но узнаваемой одежде. Сердце Друга, бешено стучавшее от бега, замерло на один удар, повиснув в ледяной пустоте, а потом рванулось с такой силой, что боль пронзила всю грудную клетку. Он забыл про усталость, про боль, про всё. Он подбежал последние несколько метров и рухнул на колени рядом с телом, так сильно, что кости больно стукнулись об асфальт. Это был Сэнчоус. Настоящий. Его друг. Его Сеня. На нём были те самые, видавшие виды чёрные джинсы, порванные на одном колене, и тёмно-серая, почти чёрная футболка с потускневшим, но узнаваемым логотипом одной малоизвестной инди-группы, которую они оба любили - его обычная, повседневная одежда, та самая, в которой он мог уйти из дома в последний раз. Лицо было бледным, восковым, без единого оттенка жизни. Глаза закрыты, и на ресницах лежала лёгкая пыль. Но самое страшное было на шее. Чуть сбоку, под левым ухом, виднелась тонкая, аккуратная, но глубокая бороздка - не рваная рана, а след от чего-то вроде проволоки или тонкого, невероятно прочного жгута. След удушения. Рукава футболки были небрежно закатаны до локтей, и на бледной коже предплечий, на запястьях виднелись царапины, ссадины - следы борьбы, попытки отбиться. - Сеня?.. - выдохнул Друг, и его голос прозвучал как скрип несмазанных петель на давно заброшенной двери. Он коснулся плеча друга, встряхнул его легонько. Кожа под тканью была холодной, неживой, упругой в странном, окоченевшем way. Неподвижной. - Сеня! Нет, нет, нет, нет… - его шёпот превратился в сдавленное, хриплое бормотание. Он судорожно, почти истерично начал ощупывать карманы джинсов: передние, задние, маленький кармашек для мелочи. Пусто. Абсолютно. Ни телефона, ни связки ключей, ни потрёпанного кожаного кошелька. Ничего. Совершенная пустота, как будто его специально опустошили. Правда, жестокая и окончательная, обрушилась на него с весом гильотины. Его друг, настоящий Сэнчоус, был здесь. И он был мёртв. Убит. Значит, он не предал. Не заманил его в ловушку сознательно. Не был сообщником Стрэнджа. Его убрали. Убрали тихо, эффективно, как ненужное свидетельство или как исходный материал, выполнивший свою роль. Убрали, чтобы заменить этими фиолетовыми копиями, этими пустыми, жестокими оболочками. А его, Друга, прислали сюда… для чего? Для окончательного, извращённого спектакля? Чтобы стереть последнее живое воспоминание о настоящем Сене, осквернив его образ до неузнаваемости? Чтобы он, друг, стал игрушкой для существ с лицом того, кого он ценил? Глубина этой жестокости, этого расчёта заставила его физически содрогнуться. Отчаяние, накрывшее его теперь, было иного порядка. Не личным, не связанным только с его собственной болью и унижением. Оно было шире, глубже, метафизичнее. Это была потеря последней нити, связывающей его с реальностью, с прошлым, со смыслом. Сэнчоус был причиной, по которой он шагнул в эту ловушку. И Сэнчоус лежал здесь мёртвый. Не было никакого тайного плана, никакой надежды на спасение извне, никакого великого замысла. Это была просто бойня. Хладнокровная, методичная утилизация. И он - последняя живая, дышащая жертва на этом бесконечном конвейере страдания. И из этой бездны отчаяния, как феникс из пепла (но феникс чёрный, обугленный), снова поднялась ярость. Но теперь это была не слепая вспышка. Это было холодное, безрадостное, кристально ясное решение. Если нет выхода, если нет спасения, если даже память о единственном друге, его лицо, его образ осквернены, изнасилованы этими тварями, то оставалось одно. Одно последнее действие, которое ещё могло иметь смысл. Он медленно, с невероятным достоинством, поднялся на ноги. В последний раз посмотрел на лицо друга, стараясь запечатлеть в памяти его настоящие черты: форму губ, изгиб бровей, родинку на щеке - всё то, что было стёрто, искажено в фиолетовых копиях. Потом глубоко, с дрожью, вдохнул и развернулся. Он пошёл обратно. Туда, откуда бежал. К ним. Его походка теперь была иной. Не шаткой, не безумной. Она была тяжёлой, мерной, как поступь робота, запрограммированного на одно-единственное, последнее действие. Он шёл навстречу своей судьбе, но на своих условиях. В его единственном глазу не было ничего, кроме ледяного огня этой последней решимости. Дорога назад показалась бесконечной, но он шёл, не останавливаясь. Тело ныло, каждый шаг отзывался болью в сотне мест, но ум был странно чист, пуст и сосредоточен. Он вышел на ровную, знакомую площадку, где они всегда находились, где земля была особенно испачкана. И они были там. Все десять. Они не отдыхали. Они не бродили. Они стояли. Сбившись в тесную, молчаливую группу, как будто ожидали его. Как будто знали, что он вернётся. Высокий клон, их лидер, сделал шаг вперёд из группы. На его бесстрастном лице не было ни удивления, ни триумфа. Было лишь ожидание. Спокойное, уверенное, как у палача, видящего, как приговорённый сам поднимается на эшафот. - Вернулся, - констатировал он голосом, лишённым интонации. - К месту службы. К своей функции. Я знал, что ты не такой тупой. И именно в этот самый момент, на пике этой ледяной ярости и абсолютной решимости, его предало собственное тело. Адреналин, подпитывавший его после увиденного, иссяк, как вода в лопнувшем бурдюке. Ноги, только что несшие его с такой твёрдостью, вдруг превратились в ватные столбы. Они подкосились, не выдержав веса отчаяния. В глазах поплыла чёрная, густая пелена, закружилась голова. Он тяжело, как подкошенный, рухнул сначала на колени, издав глухой стон, а потом повалился вперёд, на четвереньки. Он отчаянно, судорожно пытался вдохнуть, но воздух, казалось, не содержал жизни, он лишь обжигал лёгкие. Запыхавшись, он мог только кашлять, хрипеть, глотая поднятую с асфальта едкую пыль. Его великое, последнее решение разбилось о простую физиологическую немощь. Они не стали ждать. Не дали ему опомниться, отдышаться. Они накинулись на него не с яростью оскорблённых хозяев, а с какой-то странной, почти ритуальной, безэмоциональной стремительностью. Как бригада рабочих, приступающая к необходимой, не очень приятной, но требующей выполнения процедуре. Несколько пар сильных, не знающих усталости рук скрутили его, перевернули на спину, с силой прижали к холодному, неумолимому асфальту. Он попытался вырваться - последний, жалкий рефлекс. Из его горла вырвался низкий, звериный рык, но его запястья были зажаты в стальных хватках, ноги распластаны и придавлены коленями. - Держи крепче, - спокойно, деловито сказал один из них, прижимая его локоть к земле. И началось не насилие в привычном, грубом смысле. Началось нечто более тонкое, более проникающее, более отвратительное. Они начали коллективно облизывать его. Не целовать, не кусать. Именно облизывать. Как большие, чистоплотные кошки вылизывают свою шерсть или рану. Их языки, на удивление шершавые и холодные, как наждачная бумага, скользили по его грязной, потной, покрытой коркой засохших выделений коже. Они не делали это со страстью или наслаждением. Они делали это методично, исследующе, с отвратительным, почти научным любопытством. Клоны искали и находили места, где выступил свежий пот от бега и ярости: влажные, солёные впадины подмышек, член, кожу на груди и животе, шею. Их движения были медленными, тщательными. - Солёный, - пробормотал один, вылизывая ему ключицу, его голос был задумчивым. - Очень концентрированный. - Интересный микс, - добавил другой, уткнувшись лицом ему в живот и проводя широким, плоским языком от лобка до пупка. - Пахнет тлением и адреналином. Редкое сочетание. Друг корчился под ними, пытаясь вывернуться, сжать мышцы, но его держали с невозмутимой силой. Это было хуже ударов, хуже изнасилования. Это было проникновение на таком интимном, биологическом уровне, которое не оставляло даже иллюзии сопротивления или отдельности. Он чувствовал себя не вещью. Он чувствовал себя жалкой едой. Которую пробуют, оценивают, дегустируют. Его человечность стиралась этим простым, животным актом. - Хватит игр, - раздался властный, знакомый голос высокого клона. Он стоял чуть поодаль, наблюдая. - Рот. Основное питание. Его приказ был выполнен мгновенно. Челюсти Друга грубо разжали, и в рот, глубоко, до самого спазмированного горла, вошёл крупный, уже возбуждённый член одного из баклажанов. Друг подавился, забился, но его голова была жёстко зафиксирована между двумя руками. Он мог только смотреть вверх, в вечно синее, безразличное небо, чувствуя, как клон начинает ритмичные, удушающие движения, перекрывая дыхание. Вокруг, на его теле, продолжалось облизывание, словно он был общим банкетным столом, а они - гостями, пробующими разные блюда. Прошло несколько долгих, мучительных минут. Высокий клон издал низкий, протяжный стон, его тело напряглось, бёдра совершили несколько последних, судорожных толчков. Густая, горькая, с характерным привкусом сперма хлынула в горло парня, заставляя его давиться, кашлять и глотать одновременно, захлёбываясь в этом последнем акте подчинения. Едва высокий клон освободил его, отступив, Друг откашлялся, извергая часть спермы на свой подбородок и грудь. Но передышки не было. Трое других клонов, как по отлаженному сценарию, встали над ним, заняв позиции. - Ополаскивание, - коротко, без эмоций сказал один, как оператор, объявляющий следующую стадию техпроцесса. И снова полили его. Тёплые, жёлтые струи мочи хлестали ему прямо в лицо, заливая глаза, нос, рот, стекали на грудь, на ноги. Они смывали слюни, сперму, пот, оставляя после себя новый, едкий, липкий слой отвратительной грязи. Друг лежал, не сопротивляясь больше, с закрытыми глазами, пытаясь отключиться. Казалось, всё действительно кончено. Последняя искра погасла. Он был пуст. Но когда потоки прекратились, и он, морщась, открыл глаза, чтобы через пелену жидкости увидеть мир, над ним возникло лицо. Того самого коренастого клона. "Помощника". На его губах играла та же знакомая, хищная, самодовольная ухмылка. Он смотрел вниз, как на интересный экспонат. И эта ухмылка, этот последний символ насмешки, стала спичкой, брошенной в бензин. Что-то в самой глубине, ниже сознания, ниже воли, ниже даже инстинкта, взорвалось. Со звуком, который был не криком, а хриплым, сиплым рёвом, вырвавшимся из самых недр, он рванулся вперёд. Не пытаясь освободить руки. Просто всем телом, как таран, налетев на этого клона. Он сбил его с ног, и они оба, сплетясь, рухнули на асфальт. На мгновение Друг оказался сверху. Его пальцы, словно клещи, снова впились в фиолетовую, уже помятую шею. - Сдохни! - прохрипел он, его голос был полон слюны, мочи и нечеловеческой ненависти. - Сдохни, чмо! Хотя бы ты! Хотя бы ты один! Но его триумф, его последний бросок, длился лишь секунды. Кто-то очень сильный схватил его сзади за плечи, под мышками, и оттащил, как мешок, с лёгкостью, демонстрирующей всю разницу в их состоянии. Это был высокий клон. На его обычно бесстрастном лице впервые появилось выражение. Не гнева. А холодного, безразличного нетерпения. Как у взрослого, уставшего от истерики ребёнка. - Заебал, - произнёс он ледяным тоном, в котором звучала окончательность приговора. - Совсем. Думал, ты научился. Его резко толкнули вперёд, снова поставив на четвереньки. Высокий клон, не тратя времени на прелюдии, с силой вошёл в него сзади. Каждый грубый, глубокий толчок сопровождался резким, звучным шлепком широкой ладони по его ягодицам, по пояснице, по бёдрам. Это было не просто для боли. Это было для акцента. Для унижения. Для подчёркивания ритма, для напоминания о его месте. Звук шлепков раздавался в такт движениям. - Вот так. Вот так, наш маленький бунтарь, - шипел клон ему прямо в ухо, его дыхание было горячим и ровным. - Думал, ты что-то изменишь? Думал, твой гнев что-то значит? Ты - функция. Ты - отверстие. И ничего больше. Когда он кончил, с долгим, удовлетворённым выдохом, он вытащил свой член и, сделав шаг вперёд, встал над согбенной спиной Друга. Он облил его голову, волосы, шею и плечи тёплой, липкой, пахучей спермой. Она стекала по лицу, затекала за воротник (которого не было), капала на асфальт перед его глазами. Запах, знакомый и ненавистный, заполнил всё его существо. Друг не дёрнулся. Не попытался стереть. Он сидел на коленях, сгорбившись, чувствуя, как эта жидкость медленно, неумолимо стекает по его коже, впитываясь в грязь. Он смотрел в землю, в маленькую лужу из мочи и спермы у своих коленей. И наконец, это понимание, тяжёлое, окончательное, неотвратимое, как гранитная плита, легло на него всей своей массой. Он не одолеет их. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через тысячу лет, если бы они у него были. Его ярость, его отчаяние, его последний порыв - всего лишь судорога, последний всплеск электричества в умирающем мозге перед окончательным, вечным угасанием. У настоящего Сэнчоуса, сильного, сообразительного, не получилось. У него, сломанного, избитого, опустошённого - тем более. Это была не поражение. Это был констатация закона физики этого места. Он был пылинкой, а они - незыблемыми скалами. Он медленно, с невероятным усилием, поднял голову. Десять пар глаз смотрели на него. Без злобы. Без насмешки. Без удовольствия. С холодным, почти профессиональным, отстранённым интересом. Они ждали. Просто ждали. Ждали, что он сделает дальше. Как ведёт себя образец, когда понимает тщетность сопротивления. А Друг ничего не сделал. Он просто опустил плечи. Выдохнул. Последнее напряжение, последняя искра воли, последний остаток той силы, что заставляла его подниматься, - всё это покинуло его тело, вытекая вместе с потом, слезами и спермой. Ярость угасла, не оставив после себя даже пепла. Только холодное, пустое, безрадостное спокойствие. Спокойствие камня на дне океана. Парень принял это. Не с покорностью запуганного раба. А с молчаливым, безэмоциональным признанием факта, как признают смену времён года или наступление ночи. Он был здесь. Это было его место. Его функция. Его реальность. Всё остальное - воспоминания, ярость, надежда, даже сама мысль о сопротивлении - были лишь иллюзией, миражом, который его измученный мозг на мгновение принял за нечто реальное. Он больше не был человеком. Он был частью пейзажа. Неотъемлемой, как серый асфальт под ногами, как синее небо над головой, как десять фиолетовых статуй, составляющих единственное общество в этом вечном, безысходном сейчас.