the revelations of Mike Wheeler

Зима 1994       – Мне… Мне просто… Мне не нравятся девочки. Вернее, нравятся, но не так, как вам.       Эти, казалось бы, такие простые слова поражают Майка в самое сердце. Бьют под дых. Так вот почему. Гора спадает с плеч. Половина из присутствующих, кажется, не удивлены. Они не удивляются и тогда, когда Майк вскакивает со своего места, вихрем подбегает к Уиллу, чтобы стереть его слёзы, а затем целует, так порывисто, так нежно, так, как будто слова Уилла принесли облегчение и ему. «Он не успел ничего сказать про невзаимность и грёбаную Тэмми, слава Богу.»       Майк резко распахивает глаза. Он лежит на своей кровати в общежитии, одна нога свешивается вниз, руки разбросаны в стороны, на лбу выступила испарина, сердце колотится в горле. Осознание приходит к нему не сразу, но оно пробивает всё его существо.       «Это просто сон.»       Поцелуй ощущается на губах так, как будто бы он был наяву. На коже застыло фантомное ощущение тепла и горячих слёз Уилла. Уилла, который счастливо живёт в Нью-Йорке. Уилла, у которого есть любимая работа. Уилла, у которого есть любимый парень.       Нет, не этого Уилла. В этом сне это был всё ещё его Уилл.       Стоп. Был ли когда-то Уилл вообще его? Зачем Майку вот уже который месяц снятся именно те сны, где он обрывает Уилла, чтобы тот не успел сказать, что он, Майк, уже пройденный этап? Когда вообще всё это началось?..

***

      Майк не помнил, с каких пор летние каникулы и Уилл в одних шортах для него стали не обычным зрелищем, а пыткой. Вернее, кажется, нечто такое он заметил почти что два года назад, но именно после этого лета всё превратилось в то, во что не могло для него превратиться. Впрочем, оглядываясь назад и, наконец-то, рефлексируя, теперь Майк понимает, что, в целом, очень даже могло. Он и не представлял, что такое видеть Уилла только по праздникам, видеть, как тот только хорошеет, как говорит обо всём из своей новой жизни с горящими глазами. Он и представить не мог, как будет скучать. Майк скучает по всем ним, по каждому в отдельности, но в последнее время больше всего начинает скучать по теплу именно Байерса. Ему жаль, что он не умеет рисовать, но с каждого праздника у него остаётся по отдельной фотографии. Каждая из них буквально отпечатывается на сетчатке, настолько долго Уилер смотрит на них – и не понимает, почему делает это. Просто не думает, а только делает.       В первый год после окончания школы всё так же не очень хотелось выходить из своей комнаты, чтобы поменьше видеть, каким активным и солнечным продолжает быть этот город без них. Без неё. Пусть они не встречались последние полгода перед тем, как всё закончилось, но Майк понимал – Оди он никогда не сможет забыть, и любить не перестанет. У него для каждого своя любовь. И к Джейн она всегда была отдельной. Не такая, как к маме. Не такая, как к Холли или Нэнси. Не такая, как к Лукасу и Дастину. Не такая, как к Уиллу, – и его он всегда выделяет отдельно в своей голове, как первого и самого лучшего друга. Майк любил Оди, дорожил ей, вот только, как всегда, сказать ей об этом словами через рот было проблемой.       Потому что он всегда чувствовал, что что-то не так, но не мог понять, что именно.       После речи Уилла в фургоне он начал понимать.       После того, как он в критической ситуации не смог вытащить из себя эти три простых слова, он продолжил понимать.       И только тогда, когда он в очередной раз смотрел на Лукаса, ежедневно сидящего около больничной койки Макс, Майк наконец-то понял.       И от этого стало легче.       Не было легче отпустить Джейн, когда она сделала свой выбор, но было легче принять это, создав свою версию событий со сказочным счастливым концом. Было легче любить её. Как часть их компании, как их спасительницу, как чудо в его жизни, как… подругу. Но движение дальше всё ещё ощущалось как предательство.       И сейчас Майк с теплотой пишет строки о ней для своей книги, смотрит на её фотографии, на её портреты, которые отдал ему Уилл перед своим отъездом; вообще-то, здесь есть портреты каждого от него, которые занимают особое место на стене – Оди, мама, Холли, Нэнси, Дастин, Лукас, Макс, он сам, – но не хватает только одного. На его месте висит фотография смеющегося над какой-то шуткой Уилла, которую Майк забрал со словами «Ну, свой портрет ты же не нарисовал».       Уилл приезжает первые несколько месяцев после поступления – конечно же в художественный колледж, потому что он один из немногих, кто знал ещё с детства, с чем свяжет свою жизнь, и остался верен себе, – почти каждые выходные, если те выдаются полностью свободными; Джойс и Хоппер пока что остаются в Хоукинсе, чтобы подкопить денег на первое время для переезда в Нью-Йорк, и всё ещё нежно привязанный к матери младший Байерс не может упустить момента лишний раз обнять её, а не просто поговорить по телефону. В общем-то, телефонные разговоры у них и так происходят буквально каждый день, так что…       А ещё в Хоукинсе есть Майк, тратящий свой первый год после выпускного на наброски для книги и осознание того, чем вообще хочет заниматься. И он становится счастливее каждый раз, когда видит Уилла на пороге своего дома. Тот всегда так крепко обнимает его – после разлуки что-то будто щёлкнуло, и тактильность между ними снова нормализовалась, пусть её всё так же не много. Поэтому, когда Уилл перестал приезжать так часто, Майк начал понимать, что скучает по этим объятиям. Вот бы они были чаще.       Они всегда созваниваются шестого ноября. Уилл всегда звонит первым в этот день. Они не горюют, не грустят – иногда вспоминают что-то, иногда включают Кейт Буш и смеются над тем, как Лукас её теперь не переносит, иногда просто молчат, слушая новую музыку. Иногда Майк слушает шорох карандаша по бумаге, а Уилл стук печатной машинки. Это отличается от шумных созвонов с Дастином и Лукасом, от редких и саркастичных, но тёплых разговоров с Макс. Майк наедине с Уиллом всегда чувствовал себя не так, как с другими.       На следующий год Майк отправляется в колледж с полной уверенностью в том, чем он хочет заниматься, и он не сдаётся. Они всё так же созваниваются с ребятами, делятся всеми новостями, но с Уиллом из-за шума в общежитии теперь практически не получается устраивать те тихие созвоны, что стали привычными за прошлый год. Майк начинает скучать и по этому.       Общие фотографии с каждых праздников собираются в альбомы, фотографии Уилла вешаются на стену. В одно Рождество, когда ребята были на третьем курсе, а Майк ещё на втором, он смелеет настолько, что намеренно просит старшего Байерса сделать фото Уилла. Джонатан смотрит на него так, будто Майк только что попросил его оторвать Уиллу руку. Фото получается идеальным, в этом Джонатан точно профессионал. Майк запоминает его до мельчайших деталей, но всё ещё не понимает, зачем это делает.

***

      Летом 1992 года они вновь встречаются всей компанией, и, естественно, дружно напиваются, организовав предварительно палатки у озера Влюблённых. Самыми трезвыми оказываются Макс, Уилл и Робин, которые шушукаются и смеются, сидя на бревне и наблюдая за пьяным хаосом остальных. Майк смотрит на Уилла и Робин и думает, что если бы не Вики и не то признание его друга, то он бы подумал, что они встречаются. Почему-то от этой мысли начинает тошнить, и он уходит подальше в лес, чтобы проветриться и выкурить сигарету – поистине гениальное решение, когда ты пьян и тебя тошнит.       Краем уха он слышит какие-то шорохи и смешки – должно быть, кто-то из компании тоже отошёл, и Майк, замутнённым сознанием не осознав того, что может быть свидетелем интимного момента или, как минимум, чьего-то опорожнения на ближайшее дерево, поворачивает голову в сторону звука.       Стив и Джонатан. Стив Харрингтон и Джонатан Байерс стоят у грёбаного дерева и – Майк не был полностью уверен, что правильно разглядел в темноте, – целуются. Два парня. Целуются. В губы. Честно говоря, он был бы не так потрясён, если бы это были, к примеру, Дастин и Лукас, потому что, знаете, они пару раз доставали Уилла с расспросами, а как это – целоваться с парнем.       Уилер застывает, чувствуя, что его сейчас вырвет, и в следующую секунду срывается с места, отбегая за ближайший куст и издавая страшные звуки, потому что сейчас его просто выворачивало наизнанку во всех смыслах. Голова кругом, организм содрогается в судорогах, и с каждой из них приходит облегчение, физическое и почему-то моральное. Сотни мыслей в секунду, но среди них, как ни странно, не мелькает ни одной об отвращении, пусть из него сейчас и исторгается всё, что он съел и выпил за сегодняшний вечер. Только вопросы. Почему? Как? Зачем? Когда? Как произошло так, что он ни разу не замечал ни одного признака? Как такое вообще могло случиться? Почему он не думает о том, что это ненормально?       Серьёзно, ловелас Стив со своими вечными историями о девушках и Джонатан, который так долго встречался с его сестрой? О, Боже, ладно, он просто перепил, и ничего такого не видел, не разглядел в темноте, и…       «Ты видел то, что ты видел.»       Майк сплёвывает на землю, шмыгает носом, вытирает губы и мотает головой.       Может, стоит спросить у них? «Хэй, Стив, Джонатан, я тут отходил проблеваться, вы случайно не целовались там в лесу за деревом?» – Майк мысленно передразнил сам же себя. Нет, всё не то. Ему просто надо сделать вид, что он ничего не видел, вот и всё. Это не его дело. Это… нормально.       Это нормально.       Два парня могут целоваться, даже если они встречались с девушками, ведь так? Кажется, это как-то называлось, он что-то читал… Блять, кажется, ему нужно экспертное мнение в этом вопросе. На трезвую голову он бы и не подумал хоть с кем-то заговаривать о такой теме, но сейчас срочное подтверждение нормальности происходящего требовалось как никогда раньше. Наверное, это должна быть Робин? Или спросить у Уилла? Нет, у него будет слишком подозрительно…       Занятый мыслями, пошатывающийся парень даже не заметил, как вышел обратно к месту их сбора. Все были на своих местах, и Стив со старшим Байерсом тоже сидели там и, как ни в чём не бывало, разговаривали с Нэнси, поэтому Майк подумал, что у него, видимо, всё же были галлюцинации, но у костра не было только…       – Майк, чувак, хреново выглядишь, – Лукас, сама вежливость, подошёл к другу и хлопнул его по плечу, оставляя мокрое пятно на ткани футболки. Только тут Майк заметил, что друг весь блестит от воды в свете костра, но даже рта раскрыть не успел, как его потащили к кромке воды. – Пошли, тебе надо освежиться, это работает!       Перед тем, как улететь в воду, он успел только скинуть футболку. Прохлада озера окутала и отрезвила, отбила все мысли, чему Уилер был благодарен.       – Лукас, ты же говорил, что протрезвел! – раздаётся смеющийся голос за спиной, и Майк чувствует толчок, а затем и долетающие брызги, прилетающие на его шею и плечи. – Ох, Майк, извини…       – А, ничего… – Майку не надо оборачиваться, чтобы понять, кто это, но он оборачивается. В слабом лунном свете перед ним предстаёт Уилл, прекрасен, словно русал в какой-то грёбаной сказке, и, когда он смахивает со своих полусухих волос капли воды, для Уилера это происходит будто в замедленной съёмке. «Он всегда был таким красивым?» – Лукас и тебя утащил? Ты не выглядишь так, будто тебе нужно было освежиться, – Майк растерянно скользит взглядом по его чертам лица, по плечам… Стойте, когда они успели стать такими широкими? Даже на секунду становится стыдно за то, что он сам всё ещё такой тощий по сравнению со всеми ними.       – Вообще, это я его потащил, чтобы он мог смыть пыль с себя, а он вдруг утянул меня за собой и… вот, – Уилл улыбается и совсем не выглядит огорчённым ситуацией. Глаза блестят от чего-то вроде азарта, передние зубы закусывают нижнюю губу, будто сдерживая смех; Майк заторможенно смотрит на эти губы и приоткрывает свои. Он ловил себя на подобном столько раз, что это уже считается нормой. Что-то сегодня слишком много явно не нормальных вещей, которые он описывает этим словом.       Майк поднимает глаза и встречается со взглядом Уилла, и он смотрит… не прямо. Это первый раз, когда Уилер абсолютно чётко ловит взгляд, который направлен ниже его глаз, и первый раз, когда этот взгляд не прерывается неловким отведением его в сторону. Ему кажется, что глаза Уилла сейчас такие же тёмные, как его, и на секунду хочется сделать шаг вперёд, посмотреть, что же будет дальше, что они оба будут делать, когда их взгляды перекрещиваются в одной точке, которая ниже глаз друг друга.       Из-за спины Уилла взмывает веер воды, и напряжение между ними растворяется в ней, потому что Байерс вскрикивает и разворачивается, чтобы создать такой же веер брызг в сторону Лукаса. Всплеск – и Майк вдруг ощущает крепкие руки вокруг своих плеч, сбитое дыхание на шее сбоку, тяжесть тела, прикосновение чужой груди к спине, столкновение ног под водой.       – Тайм-аут! Я за щитом! – раздаётся весёлый голос над его ухом. От слова «щит» Майк почему-то автоматически тянет руку назад и кладёт ладонь на бок Уилла, чувствуя, как его руки чуть сжимаются на нём. – Ты ведь защитишь меня, мой паладин? – Байерс хихикает, и Майк понимает – тот точно не настолько трезв, насколько кажется. Да, проще списать это на то, что они сегодня все пьяны. Просто расслабиться. Слишком много странностей для одного вечера, мозг уже не вывозит обработку каждой.       Очередная волна брызг прилетает теперь уже прямо в лицо Майка, и тот возмущённо фыркает, а Уилл хохочет и вжимается холодным носом в его шею, прячась.       – Зови Дастина или кого-то ещё, а то получается нечестно! – снова звонкий и чуть хрипловатый голос раздаётся над ухом. Уилл вздыхает, но всё так же держится за плечи Майка, сцепив руки спереди, на его груди, даже когда Лукас уходит за подмогой. – Извини, ты как? – он мягко спрашивает, оставаясь всё в том же положении. Майк не знает, как он.       – Всё нормально, – отвечает он, улыбнувшись. Всё лучше, чем было за все последние годы. Рука Майка всё ещё на боку Уилла. Как он вообще мог избегать прикосновений с ним в школе, почему забыл, что от них всегда становилось теплее? Да и зачем он это делал…       – Сегодня очень классный вечер. Я рад… рад, что у тебя всё нормально. Слова Уилла звучат тихо, искренне; Майк слышит в них тоску и какую-то… нежность.       – И я рад. То есть, надеюсь, у тебя тоже всё нормально, – он издаёт короткий смешок, а Уилл шлёпает его по груди ладонью.       – Конечно!       Уилл расцепляет руки только тогда, когда в воду врывается Лукас, ведущий за руку бурчащего, но явно заряженного энтузиазмом Дастина. Они всё ещё такие же дети, думает Майк. И это греет душу.

***

      Остаток лета они проводят в бесконечных ночёвках друг у друга, походах на озеро, в лес, не представлявший теперь опасности, – ладно, возможно, только для них, – в игровых автоматах, в поездках на машине в соседний город за бургерами… Всегда вместе, никогда по одиночке. У Майка есть время побыть наедине с собой только иногда, ночью, когда он лежит, бесцельно смотрит в потолок и пытается заснуть, но каждый день, когда он видит Уилла, воспоминания о его бицепсах, бисеринках пота на шее, шортах, которые могли бы быть и длиннее, честно говоря, не дают ему сделать этого так быстро, как хотелось бы после очередного активного дня.       На бицепсы Лукаса он не смотрит так.       На шорты Дастина он не смотрит так.       Уилер даже представить себе не может, что мог бы когда-нибудь посмотреть так на кого-то из этих двоих. С Уиллом же это было… естественно. В какую-то из ночей пронзает невозможная по своей очевидности мысль – так было всегда. Майк всегда смотрел на Уилла так, как ни на кого больше, как на какую-то хрупкую хрустальную статуэтку, которую он во что бы то ни стало убережёт от чего угодно. Хотел защищать его. Быть его паладином. Быть его щитом. Быть важным для него. Уилл, как истинный волшебник, всегда исцелял его простым присутствием рядом, был его эмоциями, его якорем, тем, что всегда заземляло. И так было с самого начала их дружбы.       А затем Уилл из Волшебника превратился в Чародея, и всё изменилось. Его больше не нужно было защищать. Майк больше не чувствовал, что он нужен. Нет, он был безмерно горд, он был счастлив, что Уилл теперь Чародей, что он сражается наравне с другими, потому что он видел, как тот расцветал от того, что все наконец-то перестают гиперопекать его и принимают его начинающую проявляться решительность и самостоятельность, на что даже Джойс обратила внимание должным образом. Майку просто оставалось наблюдать в сторонке, как уверенность младшего Байерса росла не с каждым днём – с каждым часом. С этим была как-то связана и Робин; да, были глупые мысли о том, что у них что-то есть, но они не успели развиться – Уилл открылся быстрее, чем Майк успел хоть что-то понять в своих ощущениях по этому поводу. И в тот момент, глядя на такого уязвимого в своей честности лучшего друга, Майк наконец-то понял. Он понял в с ё. И ощутил такой острый укол вины, что стало физически больно.       «Не моя вина, что тебе не нравятся девочки!»       Какой же ты идиот, Уилер. Это была полностью твоя вина. Как вообще этот светлый человек тебя простил и остался с тобой лучшими друзьями, когда его сердце разлеталось на куски каждый раз, когда ты открывал свой исторгающий глупые и неправдивые слова рот? Влюблённый в тебя парень помогал склеить твои же отношения, соврал тебе ради этого, затолкал свои чувства в самый тёмный угол. В тот момент Майку кажется, что он никогда не перестанет думать об этом. Что он никогда не простит себя.       – Мы… всё ещё друзья?       – Друзья? Нет уж, спасибо.       Майк видит страх на лице Уилла. Он не хочет думать о том, что это надежда.       – Лучшие друзья.       Он не хочет думать о том, что путает облегчение с разочарованием.       Он не хочет думать о том, что Уилл мог солгать снова.