the revelations of Mike Wheeler

      Лето 1992 года пролетает быстро и ярко. Затем наступает шестое ноября. День Благодарения. Рождество. Новый Год. Выпускные Лукаса, Дастина и Уилла – о, Майк прилагает большие усилия, чтобы успеть на все. И наступает лето откровений. Лето осознаний. Лето 1993 года.       Все вновь возвращаются в Хоукинс. Они, как и всегда, болтают о работе, о личной жизни, о трудностях, о счастливых моментах, и, в отличии от остальных, Майк и Уилл молчат на моментах обсуждения интрижек, девушек и парней.       Только у них двоих нет ответа на вопрос «Как там на личном фронте?», потому что… никак. Уилл с лёгкими смешками отмахивается и говорит о том, что он был слишком занят учёбой, а в этом году ещё и стажировкой. Майк безразлично говорит, что ему тоже некогда. Он никогда не уточняет, почему.       Вряд ли он когда-либо вообще уточнит, что он не может ни на кого даже посмотреть с искрой в глазах и до сих предпочитает списывать всё на произошедшее с Оди, потому что ему всё ещё страшно погружаться вглубь себя, где всё обклеено рисунками и фотографиями Уилла, как и стены в его общежитии и комнате в родном доме. Хоппер порывается устроить ему очередной «мужской разговор» о движении вперёд, но Джойс и Уилл своими деликатными просьбами всё же действуют на него вполне убедительно.       Вряд ли Уилл когда-нибудь скажет, что, спустя столько лет, он всё ещё не смог найти человека, который мог бы выбить себе уголок в его сердце таких размеров, чтобы вытеснить оттуда Майка Уилера хотя бы наполовину, задержаться в его жизни чуть дольше, чем на месяц или два. О таких случаях он обычно рассказывает только Макс. Только она знает истинную причину отсутствия бойфренда у Байерса и, как верная подруга, молчит, не говоря об этом даже Лукасу.       Это лето проходит ещё солнечнее и энергичнее, чем прошлое, как будто каждый из них старается зацепиться за малейшую секунду времени, проведённого вместе, и это ощущается горько-сладким где-то на кончике языка.       Майк не сразу понимает, что изменилось. Может, всё дело в окончании колледжа всеми, кроме него? Может, что-то ещё, чего он не видит, а просто будто бы чувствует? Он раздумывает первые две недели, перебирает возможные варианты, старается анализировать – учёба привнесла в его жизнь частичку саморефлексии, и спасибо ей за это, – и на третью неделю понимает. Уилл. Что-то не так с Уиллом.       Сначала это пугает – Майк всегда был чересчур пытающимся защитить Уилла от всего, и, хоть тот больше в этом и не нуждался, первой мыслью было: «Какой-то мудак обидел Уилла.»       Второй мыслью по-змеиному приползла ревность. Уилер легкомысленно называл это ревностью, потому что, что ж, ведь она бывает и дружеской, не обязательно же ей иметь связь с романтикой. Ревность приползала к нему потому, что Уилл Байерс никогда не говорил о своей личной жизни. Разве они не лучшие друзья? Майк вот всегда говорил о своих попытках наладить хоть что-то с очередной девушкой, но, оказывается, очень сложно найти кого-то, кто будет заинтересован в таком гике, как он. Может быть, дело было не только в том, что он гик. Может быть, он упускал нечто очень важное, чего понять так до сих пор и не смог.       Может быть, он не видит этого «важного» и сейчас, когда понимает, что Уилл стал намного более сдержанным в прикосновениях, в словах, улыбках, жестах, и всё это – только по отношению к нему. Майк специально наблюдал за его общением с остальными – изменений не было. Изменения были только с ним. Теперь это он тянулся, а Уилл держал дистанцию. Теперь он пытался найти предлог для общения, а Уилл лишь вежливо отвечал на его болтовню, включался в любой сторонний разговор или вовсе ссылался на то, что сейчас не может вести какие-то длительные беседы.       Он ведёт себя точно как сам Уилер тогда в Калифорнии.       Майк судорожно пытался отыскать причину такой резкой перемены. Что-то произошло у Уилла, о чём он не говорит ему? Нет, иначе, наверное, он был бы таким отстранённым со всеми. Он сам что-то сделал не так, но не знает об этом? Возможно, но как он вообще может узнать об этом, если Уилл практически с ним не разговаривает, а Майк не ощущает себя достаточно смелым для того, чтобы спросить у него напрямую.

***

      Они решают сыграть в «я никогда не» в один из прохладных дождливых дней, потому что он идеально для этого подходит. Для того, чтобы собраться всем вместе, снова напрячь несчастную миссис Уилер приготовлением тонн еды – впрочем, она явно не выглядела несчастной, когда их дом снова оживал с наступлением праздников или каникул, – и заняться чем-то поинтереснее рассказов историй из жизни. Конечно, они уже играли и не раз, но тем и было интереснее, что каждый раз приходилось придумывать новые «я никогда не», из-за чего вечно разгорались дискуссии, а было ли это в прошлый раз или всё же нет. Пару игр назад было решено вести записи. Обычно, уже наученные опытом, они заканчивали игру на втором круге, чтобы никто не имел возможности напиться до состояния половой тряпки, раз их было девять человек, либо когда у всех заканчивались варианты, что бы ещё такого сказать.       В этом году к ним наконец-то легально присоединилась выпускница Эрика, которая абсолютно весь вечер спорила с Лукасом по поводу того, имеет ли она право пить алкоголь, и припоминала ему пьяные посиделки с баскетбольной командой в его шестнадцать. Майк смотрел на их перепалки без раздражения, но с теплотой и усмешкой, иногда говоря «Лукас, она права», чем вызывал новый взрыв дискуссий и обиженное «Кто тебе друг, я или она?!». Макс тоже не упускала своего шанса абсолютно серьёзным тоном поддержать Эрику в её аргументах, честно стараясь не смеяться; кажется, они прекрасно сходились на обоюдном желании побесить Синклера.       На втором круге изрядно подвыпивший Уилер теребил немеющий от алкоголя нос, пытался игнорировать всеобщий шум, чтобы сосредоточиться, сверялся с записями и думал о том, что на этот раз он может придумать, пока очень простая мысль не пришла неожиданно.       – Я никогда не… врал друзьям по-крупному, – он произносит это почти торжественно, зная, что это чистейшая правда о нём самом. Вокруг раздаётся улюлюканье, но одобрительное, и некоторые из присутствующих остаются победно сидеть, а некоторые всё же пьют, пожимая плечами; неудивительно, ведь со всей ситуацией из-за Изнанки врать по-крупному приходилось многим. Возможно, кто-то припоминал ситуации из ещё более ранних периодов их жизни.       Майк скосил глаза вправо, стараясь не выдавать себя.       Уилл отпивал из стакана, и на его лице было нечитаемое выражение.       У Уилера только что будто выкачали весь воздух из лёгких и вдогонку пнули под дых. Врал. По-крупному. Друзьям. Он уже не слышал, кто произносил следующее «я никогда не». Ему нужно было выйти отсюда.       Поставив стакан на стол, он направился прочь из подвала, игнорируя вопросы о том, что случилось и куда он идёт. Честно говоря – куда глаза глядят, и оказалось, что они глядели в сторону его комнаты. Первым, что эти самые глаза увидели, была та самая картина. Майк не сразу понял, на что он смотрит, а когда понял, то обессиленно опустился на кровать.       Что, если Уилл врал не об этом? Что, если не только об этом? Вдруг он настолько драматичен, что воспринял всё это на свой счёт, а Уилл думал вообще не про картину, да и не про него? Он догадывался, даже знал, что Байерс лгал ему, но всё это было нечто эфемерное, висевшее в воздухе, ничем не подтверждённое. Сейчас же выражение лица Уилла всё сказало само за себя, и это оказалось громом среди ясного неба, пусть это их небо никогда нихрена и не было ясным.       Майк тяжело вздохнул и резко откинулся назад, ложась поперёк кровати и раскидывая руки в стороны. Не хотелось думать ни о чём, но гул в голове никак не утихал. Вдох. Выдох. Закрыть глаза. Нет, так ещё хуже, от выпитого начинала кружиться голова.       Попытки привести голову в порядок прервал стук в дверь.       – Да?       – Это Робин.       – Входи.       Майк прозвучал немного удивлённо – он ожидал кого угодно, но явно не того человека, с кем контактировал, кажется, меньше всех остальных. Приподнявшись на локтях, он посмотрел на дверной проём. Робин уже стояла там, щёлкая замком двери за спиной.       – Думаешь, о чём же соврал Уилл? – спросила она без предисловий, медленно прошла вперёд и неловко опустилась на самый край кровати, с интересом оглядывая убранство комнаты.       – Это не имеет значения. Если он хотел бы, то сам рассказал.       – Уф, грубо. Но справедливо. Только для тебя это имеет значение.       Майк посмотрел на Бакли прямо, немного воинственно, собираясь уходить в защиту, но тут она подняла взгляд на красочное полотно над изголовьем кровати, задержавшись на сердце, изображённом на щите.       – Как вариант… – задумчиво произнесла она, кивая своим собственным мыслям.       – Ты… знаешь? – только и смог выдавить Уилер, тут же садясь и выпрямляясь так, будто палку проглотил.       – Честно говоря, я больше удивлена, что ты знаешь. Сам догадался или вы с… – Робин неловко помахала рукой, и Майк не дал ей договорить.       – Мы.       – Оу. Извини. В общем-то, хорошо, что ты знаешь, иначе я бы сгорела от стыда, зная, что спалила одну из тайн Уилла.       Нет, она бы точно не сгорела. Ладно, по крайней мере, точно не от стыда.       – Стоп. Одну из?       – Упс, – а вот теперь Робин выглядела как будто бы действительно виноватой. Она явно не была уверена, что Майк знает прямо… обо всём. Собственно, как и обо всех деталях о картине. Этого у малыша Байерса она не спрашивала.       – Ладно, можешь не прямо. Просто намекни, – Уилер вздохнул, понимая, что так действительно будет хоть чуточку честнее.       – Хм… Восемьдесят седьмой, ноябрь...       – Признание Уилла?       Майк ответил практически в следующую же секунду, потому что это было самым ярким воспоминанием из того времени, связанным именно с Уиллом.       – Бинго! – Бакли выставила пальцы пистолетиками, и парень повернулся к ней практически всем телом, полностью включаясь в диалог.       – Он что, соврал, что он…       – Нет-нет-нет, вот это была самая правдивая часть! – она замахала руками, и Майк продолжил выдвигать предположения.       – Про… влюблённость? – осторожно использовал он именно то слово, которое тогда прозвучало из уст Уилла. Робин вздохнула, находясь в сомнениях, и только хотела затараторить, объясняя всё, как Уилер тихо продолжил: – Я знаю, что он говорил обо мне.       На этих словах на лице Робин отразилось неподдельное удивление.       – Так ты… Ого. Вау. Это было неожиданно.       – Ага. Я понял в тот момент, когда он говорил. Он слишком нервничал, и почему-то всё равно решил сказать всю эту часть с его бывшей влюблённостью, и Тэмми, и…       – И вот мы здесь, – бесцеремонно перебила Бакли. Майк моргнул.       – Где?       – Останавливаемся на Тэмми.       – На грёбаной Тэмми Томпсон?       – На грёбаной Тэмми Томпсон, йеп.       – Причём тут вообще она?       – Она была моей настоящей любовью, – с абсолютно серьёзным лицом ответила Робин, и Уилер не сдержался от смешка.       – Прости. Серьёзно?       – Конечно! Она была как ангел, спустившийся с небес, и… я думала, если она полюбит меня в ответ, то я буду целой. Правильной, – усмешка Робин была чуть печальной, но без горечи и сожалений. – А потом появился блистательный Стив Харрингтон! – она хлопнула ладонями по коленям и широко улыбнулась. – Пам-пам! И красотка Тэмми была вся его.       Майк невольно улыбнулся. То, с какой лёгкостью Робин говорила о том, как долго она не могла принять себя, и тот результат, который был перед ним сейчас, было поистине чем-то завораживающим. Как будто…       Как будто Майк тоже чувствовал это.       – Так… ты пытаешься сказать, что я был для Уилла «Тэмми»? – он показал пальцами кавычки в воздухе, и только потом смысл своих же слов догнал его. О Боже. Уилл думал, что если Майк полюбит его, то он станет правильным? У него же даже свой «Стив» был в виде Оди… Прежде чем он развил эту мысль, в закручивающийся водоворот мыслей и самобичевания прорвался голос Бакли.       – Нет. Я пытаюсь сказать, что ты Майк.             Он моргнул отсутствующе и поднял непонимающий взгляд.       – В смысле?       – Понимаешь… говорить я это не должна, совсем не должна, если уж начистоту, но и не сказать не могу, раз ты так мучаешься в своих догадках, потому что он уж тебе точно не выдаст это вот так просто, и вообще, я на твоём месте хотела бы знать… – она снова затараторила, абсолютно не уверенная, что делает правильную вещь, но этот взгляд брошенного щенка напротив просто не оставлял никаких шансов молчать, а Робин всегда нравились щенки! – Уилл сказал так, чтобы никто не беспокоился о том, что его всё ещё что-то тяготит. Он, конечно, наверняка не думал, что ты можешь догадаться, но хотел сохранить вашу дружбу, поэтому перестраховался.       Майк ощутил, как его только что переехал десятитонный поезд, и иначе это ощущение резкой тяжести было не описать.       Уилл. Уилл сказал, что был влюблён. Уилл назвал его своей «Тэмми», и для чего? Для того, чтобы он, идиот, не мучил себя тем, что его лучший друг влюблён в него. Для того, чтобы не разрушить то, что было у них.       «– Друзья? Нет уж, спасибо.»       В его глазах была надежда.       Ох.       – Так, Уилер, ты дышишь? Дыши, вернись на Землю, – Робин беспокойно потрепала его за плечо, пытаясь вытянуть из омута мыслей в реальность, но Майк уже не был уверен, что ему хочется выплыть оттуда, а не утонуть с концами.       – Как долго? – голос оказался внезапно осипшим и надломленным.       – Как долго… что?       – Как долго Уилл ещё…       – Оу. О. Ты об этом… Я не… могу сказать, потому что мы давно с ним не говорили об этом, так что я думаю, что уже нет, – из Робин плохой лжец, поэтому она идёт ва-банк и надеется, что Майк купится. Они действительно не поднимали эту тему с прошлого лета, но Робин знала. Она видела. Этим летом Уилл наконец-то со всей решимостью пытается отрывать свой старый и накрепко приклеившийся пластырь. Что ж, может быть, после сегодняшних откровений пластырь сможет понять хоть что-то, пока не станет оторванным полностью.       Сейчас Майк выглядел таким опустошённым, таким… Робин бы даже сказала разочарованным. До распознавания Уилла как «своего», она зачастую думала, что тот, кто из них безнадёжно влюблён, – это именно Уилер. Что ж, кажется, её гей-радар всё же иногда ловит неверные сигналы.       – И нет, я не могу просто взять и спросить у него об этом, – она поднимает руки в защитной позе.       – Не надо. Я не… уверен, что хочу знать, иначе мне точно придётся прыгнуть с обрыва ещё раз, – он нервно хохотнул.       – Прыгнуть… чего? – Бакли выгнула бровь, понимая шестым чувством, что на метафору это не тянет. Майк решает, что раз уж у них вечер откровений, то почему бы не вывалить и одно из своих. Может, даже несколько, если у него хватит сил, потому что всегда проще говорить что-то человеку, с которым вы контактируете значительно реже всех остальных. Но в тот момент, когда он открывает рот, слова как будто идут сами собой, и практически никогда не делящийся своими переживаниями и мыслями Уилер внезапно просто даёт им выйти.       – Ну… Ничего такого секретного. Когда Уилл пропал, мы искали его. Все искали. Я не хотел верить, что его реально больше нет, и… в один из тех дней мы были с Дастином рядом с обрывом. Парни из школы начали доставать нас. У одного из них был нож. В общем… либо я прыгаю с обрыва, либо он навредит Дастину. Я прыгнул. Я был готов тогда. Уилла не было, я всё ещё сомневался, что его можно было спасти, и…       Робин поджала губы, не зная, что сказать.       – Тогда меня спасла Оди, – Майк улыбается всё той же мягкой и светлой улыбкой, что и всегда, когда вспоминает о ней. Робин улыбается вместе с ним. – Честно говоря, я не знал, что она меня спасёт. Просто прыгнул. Даже не помню, о чём я думал тогда.       Они оба в молчании переваривают прозвучавшие слова, каждый думая о своём.       – Что ж, око за око, зуб за зуб, хранительница секретов. Мы с Оди расстались весной восемьдесят седьмого, – снова говорит вдруг, даже для себя неожиданно, Майк и усмехается. Эти слова впервые звучат вслух, не в его голове, и искренне шокированное выражение лица Бакли заставляет захотеть хихикать. Почему она вообще на него действует, как какая-то сыворотка правды?       – Вы с Оди...       – Не были парнем и девушкой последние полгода перед последней вылазкой. И об этом совершенно никто не знал, – Уилер больше не выглядел печальным и замороженным. Лицо и тело как будто обмякли, потому что теперь, спустя несколько лет, почему-то пришло облегчение от того, что теперь есть хотя бы один человек, который знает. – Об этом можешь рассказать Уиллу, я буду даже рад, если он узнает, потому что теперь… – он снова на секунду нахмурился, – мы вряд ли об этом поговорим.       – Так вот почему тогда… Э-э, так, забудь, –сначала Робин ударила кулаком по своей раскрытой ладони, явно вспомнив, как Уилл спрашивал её про знаки, но быстро опомнилась. Может, и правда тогда он надумал себе что-то. Потому что, судя по всему, всё, что делает Майк все эти годы, до сих пор нельзя назвать осознанным или облачить в определение «чувства». – Почему это вы не поговорите?       – Раз ты такая внимательная, то… видно как-то со стороны, что Уилл отдалился от меня? – Майк звучал как-то по-детски робко, как будто спрашивал, а любит ли его мама.       – Что? Хм… – она сделала вид, что задумалась. – И правда, есть такое. Как насчёт того, чтобы я с ним поговорила? Око за око, зуб за зуб, да, юный Стивен Кинг? – Бакли посмеялась и неловко взъерошила тёмные кудри.       – Звучит неплохо, – Майк улыбается то ли прозвищу, то ли возможности того, что младший Байерс всё же перестанет отдаляться.       Они говорят ещё достаточно долго, и Майк узнаёт очень много нового. Те детали о Джонатане и Стиве, которые, честно говоря, предпочёл бы не знать, но которые почему-то заставляют его чувствовать себя лучше, случаи с работы Робин, от которых они оба хохочут, кажется, на весь дом; он наконец-то может поговорить об интересующей его литературе – Робин оказывается весьма начитанной и обладает интересным восприятием, – и рассказать о своей книге, которая ещё находится в процессе. Майк даже делает некоторые заметки со слов Бакли, хватая стоящую рядом печатную машинку.       Он всё же остаётся в своей комнате после этого разговора, отправляя Робин обратно и заверяя, что ему нужно сейчас побыть одному. Она понимает. Ему надо подумать обо всём и сразу, не откладывая это на потом, а в шумной компании сделать это не представляется возможным.       Уилл заглядывает в комнату только тогда, когда Майк уже провалился в глубокий спокойный сон. Он задерживается на пороге, смотрит на спящего Уилера, скользит взглядом по расслабленному лицу, затем на картину над его головой, поджимает губы и тихо закрывает за собой дверь.