the revelations of Mike Wheeler

      Рождество 1993 года проходит просто отлично. Все собираются в доме Уилеров, как и обычно, и до того, как отправиться за стол на праздничный ужин, так по-детски весело играют в снежки и лепят снеговиков, ведь в этом году им повезло со снежной зимой.       Подросшие Холли и Дерек воюют и мирятся по три раза за час как минимум – Лукас и Макс вспоминают себя в школьном возрасте и смеются, и Дастин подкалывает их, мастеря из подручных средств снегомёт, ведь «Зимние праздники созданы для того, чтобы вернуться в детство».       Робин наконец-то привозит Вики, которая обычно слишком занята работой в больнице и выбивает себе возможность приехать очень редко, и поэтому большую часть времени счастливо мурлыкает с ней о чём-то, иногда отвлекаясь на разговоры с другими.       Нэнси появляется со своим избранником; статный и галантный Николас оказывается одобрен всеми без исключения, а Уилер сияет и даже, кажется, смущается, когда её спрашивают о том, где же она нашла такого красавчика.       Стив всё время болтает о своей любимой работе, от которой, видимо, никогда не устаёт; впрочем, он делает это абсолютно каждый раз, когда приезжает. Джонатан по сложившейся традиции снимает семейные видео, делает кучу фото и периодически очень мягко переключает внимание Стива на себя, пропадая из поля зрения. Возвращаются они каждый раз через пару минут, оба явно довольные, и после этого Харрингтон обычно задумчиво молчит какое-то время, что спасает от его очередного чесания языком, а Джонатан с двойным энтузиазмом продолжает фотографировать, делая вид, что ничего не произошло.       Уилл тихо смеётся, глядя на это, и подкалывает маму о внуках, шепча об этом ей на ухо, но та делает страшные глаза и говорит, что она в любом случае всё ещё не готова быть «бабушкой Джойс», умоляюще глядя на Хоппера, который стоически молчит, пытаясь не рассмеяться. Впрочем, если между Стивом и Джонатаном всё так и останется ещё какое-то время, то ей придётся мириться с выводком из шести маленьких наггетсов, которых Харрингтон при большом желании откуда-нибудь да достанет, и Уилл также говорит об этом, что вызывает бурю всеобщего хохота.       Майк в это праздничный день находится большую часть времени где-то в стороне, молчаливо наблюдая за всеми. Он открыто тащит из нагрудного кармана сигареты и периодически закуривает – основательно начал, кажется, где-то в начале этого учебного года. Чаще всех его взгляд мечется к младшему из Байерсов. Они снова оба без пары (Карлтон, оказывается, изначально не собирался оставаться на само Рождество, предпочитая провести его со своей семьёй), но теперь Майк знает – у Уилла эта пара есть, а вот у него вряд ли будет.       Потому что Майк Уилер чувствует что-то к Уиллу Байерсу, и это худший момент, когда это могло случиться.

***

      Он начинает осознавать это летом, когда ловит себя на мысли, что фантомное ощущение близости Уилла из сна преследует его каждый раз, когда он оказывается в своей кровати, и иногда даже спит в подвале, жертвуя удобством. Он думает, что это прекратится, когда он вернётся в общежитие и будет погружён в учёбу, но в одно утро спросонья буквально физически ощущает на себе руку Уилла и понимает, что ничего не прекращается.       Уилл звонит – и от его голоса начинает покалывать кончики пальцев. Уилл смеётся – и в животе всё скручивается. Уилл с жаром и интересом рассказывает о своей работе – и в груди разливается что-то горячее. Майк шепчет: «Я уже скучаю», когда кладёт трубку, потому что он выглядел бы жалко, говоря это до того, как звонок прекратится.       Он ощущает это с каждым днём всё сильнее, всё неумолимее, как будто лежит на рельсах, а на него очень медленно едет поезд. Встать бы и отбежать в сторону, но не хочется. Майк не думает, что у него получится, потому что все успехи в попытках уйти с рельс оборачиваются прахом после каждого звонка Уилла.       Уилер не называет это влюблённостью, потому что это слово прозвучало бы ужасно по отношению к Уиллу, который так долго был влюблён в его, намеренно своими же руками разбил своё сердце, только чтобы не разрушить их дружбу, которую Майк сам чуть не разрушил как-то раз, только чтобы Майк не чувствовал себя виноватым, что не может ответить на его чувства. Теперь Майк может. Может, блять, ответить на чувства семнадцатилетнего Уилла Байерса, потому что с двадцатидвухлетним Уиллом Байерсом ему не светит ничего, кроме дружбы.       Он знает, что всегда вспыхивает быстро и горит долго. Знает, что бесполезно бороться. Знает, что надеяться глупо. Но слова Робин из летнего разговора звенят в голове, ручка летает по бумаге, и Майк пишет письмо. Оно начинает выглядеть как сочинение к концу первой недели ежедневных правок и дополнений. К концу первого семестра оно выглядит как небольшой рассказ. Уилер пишет туда всё, что есть у него в голове, всё, о чём вспоминает, всё, что хочет спросить и о чём рассказать, потому что да, он хорош в этом, он хорош в словах на бумаге, а не в тех, которые нужно произносить ртом.       Это письмо для Уилла, и до поездки в Хоукинс Майк надеется, что незаметно подсунет его куда-нибудь в подарок, чтобы оно обязательно было прочитано, но на безопасном от него расстоянии, после праздников, чтобы не видеть лица Уилла, когда тот прочтёт его и разочаруется в человеке, которого он считал своим лучшим другом. Потому что Майк понимает, что это нечестно.       После поездки в Хоукинс Майк надеется, что это письмо никто никогда не увидит. По возвращении в общежитие, он складывает его, убирает в коробку и запинывает ногой под кровать, вспоминая о нём только тогда, когда собирается переезжать на съёмную квартиру. Вернее, Уилер и не забывает о нём практически ни на секунду: оно жжёт спину, когда он ложится на кровать, напоминает о себе, пока не заканчивается ручка, которая выводила в нём каждую букву, точку и запятую, всплывает в памяти при телефонных разговорах с любым человеком, потому что на кончике языка всё время зудят слова       «Эй, знаете, я тут написал эссе о своих чувствах к Уиллу, не хотите послушать?»       «Привет, Уилл, как дела? Ты случайно не влюблён в меня всё ещё и не хочешь бросить своего парня? У меня есть одно классное письмо для тебя, которое разрушит всю нашу дружбу.»       Существование грёбаной коробки с письмом всегда ощущается буквально физически.       Это всё тот же самый Уилл, который был рядом с ним так долго, что любить его не ощущается чем-то неправильным. Неправильным ощущается сам Майк.       Из-за того, что не разобрался раньше в своих чувствах к двум таким важным людям в его жизни.       Из-за того, что разобрался только тогда, когда стало уже слишком поздно.       Из-за того, что никогда не мог подумать, что в том, что тебе нравится другой парень, есть что-то нормальное.       Из-за того, что так долго боялся и причинял боль Уиллу своим страхом. Страхом самого себя.       Ему не нравились исключительно парни, он понял это очень отчётливо, когда листал книгу о сексуальности и буквально открывал для себя новый мир, которым почему-то не считал нужным интересоваться ранее. Слово «бисексуальность» подсветилось как правильный вариант сразу же, как Майк увидел его определение, и от этого почему-то вдруг так захотелось расплакаться и рассмеяться одновременно. Всё вдруг стало таким… понятным. Почему ему всегда нравилась красота девушек, их мягкость, их внешность, и, одновременно с этим, он ловил себя на затягивающихся взглядах в сторону парней, потому что, ну, их красота была совершенно другой, но она тоже иногда вызывала что-то волнующее. Майк запирал это ощущение в свой внутренний шкаф и панически пытался его поджечь, потому что думать о таком – это не то, что делают нормальные парни. Если он думает – он ненормальный. В глубине души Майк отчаянно хотел быть нормальным хотя бы в этом.       С того момента, как он переехал из Хоукинса в Иллинойс, он видел достаточно много девушек, которым нравятся девушки, уже не так много парней, которым нравятся парни, но почему-то никогда полноценно не думал, что есть и промежуточный вариант. Да, рядом была Вики, но Майк никогда особо не вдавался в подробности её личной жизни, да и не контактировал с ней так часто, чтобы сблизиться, как и с Робин, хотя в груди что-то тянуло при понимании, что человек может плевать на осуждение и целовать тех людей, которых захочет, а не тех, которых надо.       Тем более, если это была девушка, то всё казалось почему-то более-менее обычным в любом случае. Она с парнем? Прекрасно, так и должно быть. Она с девушкой? Странновато, но некоторые считали это либо милым, либо несерьёзным. Майк испытывал какое-то лёгкое отвращение к таким людям, потому что какого чёрта, разве человек не может выбрать человека своего же пола без того, чтобы это не считалось несерьёзным и «какой-то дуростью, которая со временем пройдёт»?       Возможно, девушка и девушка не воспринимались так серьёзно и фундаментально, потому что, ну, знаете, его мама целует в щёку своих подруг и часто обнимает их, разве это что-нибудь значит?       Макс и Оди часто обнимались и ходили за руки, спали в одной кровати – и это было приемлемо всеми. Приемлемо, если одна девушка засыпает во время просмотра фильма в обнимку с другой, чмокает её в щёку при встрече, плачет на её плече, держит её за руку, говорит ей о том, какая она красивая или даже секси.       Неприемлемо, когда это делают два парня.       Майк даже не мог представить, как на него посмотрят и что скажут, если он возьмёт за руку Уилла при всех – полноценно, переплетая пальцы, или же даже просто зацепляя мизинцем мизинец, – или заснёт на его плече, или просто без причины обнимет, а уж тем более просто по-дружески чмокнет в щёку, потому что ему действительно хотелось этого, иногда настолько сильно, что внутри что-то ныло. И Майк стал неосознанно отдаляться, чтобы не дать случиться тому, что обрушит всё, старался не замечать, не думать, не чувствовать.       До тех пор, пока летом 1992 года не запустился механизм под названием «Джонатан и Стив».       Да, когда девушки клюют друг друга в губы при встрече, это нормально.       Когда ты видишь двух целующихся парней, которые всю твою сознательную жизнь были только с девушками, – это переворачивает твой мир.       Может быть, если бы эти парни были не знакомы Уилеру, то это не воспринималось бы как то, что вызывает маленький ядерный взрыв в голове. Может быть, если бы кто-то из его однокурсников сказал ему как-нибудь: «Хэй, я би», он бы вообще не придал этому значения.       Но он знал, что Стив был дамским угодником всё то время, что они учились в школе. Он знал, что Джонатан действительно любил Нэнси. Но, чёрт, Майк был настолько несведущ в человеческих отношениях, несмотря на то, что сам в них находился такое долгое время, что, естественно, не заметил, как что-то начало рушиться между его сестрой и старшим Байерсом (как и не заметил тогда, когда всё начало закручиваться), не заметил, как это что-то сломалось окончательно, оставив взамен тёплую многолетнюю дружбу, и как что-то новое, совершенно, казалось бы, невообразимое начало появляться между Харрингтоном и Джонатаном. Это было откровением, взрывной волной которого его вынесло к переосмыслению всех норм. Изнанка и даже Бездна не вызвали у него такой тряски, как переосмысление личных моментов, которые он всегда глушил и отодвигал на второй план. О чём говорить, если он сам в своих же отношениях не видел и не замечал стольких вещей…       В Оди он действительно влюбился. Да, сначала больше был очарован её супергероической частью, но вспышка чувств не дала подумать, когда это переросло во что-то большее. Он всегда был таким импульсивным – делал, а потом думал, потому что с последствиями зачастую приходилось разбираться вообще не ему. Вот только с Уиллом и Оди он всегда должен был принимать ответственность за свои решения, потому что иначе рисковал потерять обоих.       Время, когда Байерсы с Джейн уехали в Калифорнию, переосмыслилось настолько, что Майк до сих пор не мог уложить в голове, насколько же всё было, оказывается, просто. Боже, да он ведь тогда краем сознания уловил, что вся эта романтика с Оди ему не нужна: она сказала ему, что любит, поцеловала, а что он? Не чувствовал, что был рад этому, не чувствовал, что может сказать то же «люблю», но зато почувствовал, что в момент объятий с Уиллом совсем не хочет отпускать его, что настоящее счастье ощутил, когда Уилл сказал, что не присоединится к другой партии, и бум – отстранился от вызывающего непонятные чувства Уилла и прилип к Оди ещё больше на эти полгода, потому что так было правильно.       А сам даже лицо своё не мог удержать от какого-то ревностно-противного выражения, когда увидел картину в руках Уилла в аэропорту. Конечно, он ведь знал, что она для девочки, которая нравится Уиллу. Поэтому решил поверить в его ложь тогда, в фургоне, хотя и понимал, что картина явно не была заказана Оди, которая ничего не понимает в D&D и которая написала ему о том, что ей не дают посмотреть, что на этой самой картине, – потому что так опять же было правильно.       Вообще, тогда он в целом мало что понял, потому что просто пялился на лицо Уилла и улыбался как идиот. Чёрт, Байерс становился всё красивее, и Майк думал об этом в тот самый момент, когда его друг пытался сохранить их с Оди отношения и дать ему какой-то комфорт, жертвуя своим. Если бы тот только сказал бы тогда правду. «Майк, я нарисовал это для тебя. Майк, я скучал по тебе. Майк, я постоянно думал о тебе.» Но Уилл всегда ставил на первое место кого угодно, только не себя.       Мелочи в своих откровениях Уилер не особо учитывал, но практически каждый день вспоминал что-нибудь новое. Сойти с ума вместе. Мимолётные взгляды. Желание защищать. Желание быть рядом.       Вот они мирятся перед тем, как Хоукинс раскалывается на части, и Майк снова ощущает желание взять Уилла за руку, но не позволяет себе. Он оправдывает это тем, что это не очень по-дружески, что Байерс сочтёт это странным, но позже понимает, что всё время думал за него. Уилл был бы счастлив, если бы Майк делал то, что действительно хотел.       Вот он предлагает Байерсам пожить у них; мама смотрит на него так, как будто он сейчас предложил взорвать их дом, что, в общем-то, было недалеко от реальности. Он предлагает Уиллу делить с ним комнату, и тот не против, выглядит радостным, даже смущённым (теперь Майк понимает, почему, и, наверное, он тоже бы засмущался на месте Уилла), но их мамы решают, что в подвале всем будет вполне нормально. Майку интересно, знала ли Джойс что-то уже тогда, потому что, судя по её взгляду, понимала она куда больше, чем кто-либо, кроме Джонатана.       А он скучал так сильно, что просто хотел глупую затяжную ночёвку, пока наступило затишье. Только они вдвоём. Иногда Уилл тихо пробирался в его комнату по ночам, и тогда они долго разговаривали шёпотом, читали комиксы, слушали музыку и иногда засыпали вместе на кровати, плечом к плечу. В такие моменты Майк чувствовал себя слишком хорошо, так хорошо, что было плевать, насколько это правильно.       После расставания с Оди несчастный Уилл, наверное, был в шоке от резкого скачка тактильности со стороны Майка, потому что, что ж, теперь стыда у Уилера явно поубавилось. Случайные столкновения локтями, колени, прижатые друг к другу, пока они сидят за столом (о, грёбаный Майк никогда не двигался первым, делая вид, что всё нормально), смешливые взгляды, искренне беспокойные вопросы «всё в порядке?», обязательно сопровождаемые прикосновением то к локтю, то к плечу, то к спине Уилла.       Теперь Майку было жгуче стыдно, потому что Уилл при этом всегда выглядел так, как будто его сначала пнули, а потом погладили. Должно быть, он так хотел, чтобы это что-то значило…       Майк думает, будь у них больше времени, это обязательно бы что-нибудь значило. Будь Оди здесь, она бы обязательно всё заметила. Может быть, уже замечала. О, она бы точно посадила их друг напротив друга после того, как всё закончилось, и заставила бы серьёзно поговорить со своим вечным «друзья не лгут». И, может быть, на месте Карлтона сейчас был бы Майк.       Но он не на его месте.       Демоны вырвались наружу из их чёртового шкафа и перевернули мир Майка Уилера, одарив его всем набором жгучих и рвущих сердце чувств, которые больше не хотели оставаться игнорируемыми.

***

      В очередном разговоре с Лукасом посреди паузы в обсуждении предстоящего лета Майк неожиданно для себя выпаливает:       – Чувак, как бы ты отнёсся к тому, если бы мне нравились парни?       На другом конце провода повисает тишина.       – Э-э… чего? – Синклер медленно и неверяще спрашивает.       Вот почему сейчас первой мыслью-молнией пронеслось то, что Майк говорит про Уилла? Может быть потому, что, когда он задался вопросом, а кто же всё-таки нравился Уиллу, Макс ему сказала, закатывая глаза: «Разве не очевидно, что это Уилер?», и Лукас ещё несколько дней ходил и серьёзно обдумывал это, пока не достиг просветления и не понял, что и раньше замечал что-то такое. Знаете ли, это многое бы объяснило со стороны Уилла, как и, впрочем, со стороны Майка – даже Дастин замечал это их особое отношение, о чём говорил неоднократно, но обычно они сходились на мнении, что Майк и Уилл просто ближе друг другу, так как их дружба длится дольше, поэтому Майк так привязан и так оберегает ранимого и эмоционального Уилла, который действительно нуждается в его заботе. Они всегда списывали повышенное внимание Уилера к Байерсу на то, что случилось незадолго до и после их знакомства с Изнанкой; всё же Уилл оказался тем, кто подвергся наибольшему влиянию иного мира непосредственно.       Нет, конечно, всё это точно сказалось на них обоих, потому что Майк в том ноябре 1983 года был депрессивнее их всех вместе взятых, но… Синклер хоть и был всегда дубовый немного в делах любовных, но не слепой и явно не тупой, потому что только слепой и тупой не заметил бы изменившейся атмосферы после временного переезда Байерсов к Уилерам, а Хендерсон был натаскан Стивом на всякого рода подразумевающиеся «знаки», чтобы понимать, нравишься ты кому-то или нет (и чтобы потом подкалывать самого Стива по этому поводу). Вот только они предпочитали не обращать на это чересчур много внимания, хоть и всерьёз беспокоились после всего произошедшего. Их друзья разберутся сами, когда это будет нужно им самим.       Тогда, ещё в школьные годы, Лукас и Дастин были поражены этим открытием и даже слегка расстроены – безответная любовь тяжёлая штука, и они хоть и не могли понять этого полностью в силу своей симпатии именно исключительно к девчонкам, но сочувствием к другу прониклись. Должно быть, во сто крат тяжелее, когда влюбляешься в лучшего друга, который иногда страшно тупит, да ещё и встречается с девушкой, которая впоследствии становится твоей названной сестрой.       – Ну… Парни. Мне девушки нравятся, но просто… я предположил, это гипотетический вопрос, – сбивчиво продолжил сдувшийся и пытающийся сразу же сдать назад Уилер, а потом тяжело вздохнул.       – Ты же знаешь, я нормально к этому отношусь. Положительно даже. – Синклер всегда говорил прямо. Даже если бы Дастин вдруг сказал ему такое, он бы охренел, конечно, но ничего бы между ними не изменилось. От Майка такое слышать было как будто бы… ожидаемо. В какой-то степени. – А что, нравятся всё-таки?       – Не знаю. Наверное. Я тут… думал много.       – О-о.       – Заткнись, умоляю, – Майк цокнул языком и закатил глаза, физически ощущая, как Лукас пытается не сказать что-то вроде «Так ты всё-таки умеешь думать?». Это всё Мэйфилд на него плохо влияет. – Погоди. Тебя это, типа, не удивляет?       – Честно? Не особо. Не то, чтобы я об этом думал, просто, знаешь… как-то верится и всё.       – Оу. Вау.       Стало на секунду панически неловко. Неужели он настолько очевиден?       – Знаешь, после вообще всего произошедшего за последние годы, я вряд ли могу чему-то удивиться. Даже если Дастин скажет, что решил стать женщиной, – в отдалении слышится хрюкающий смешок.       – Так. У тебя что там, Макс? – Майк не паникует, но хмурится и сразу же закрывается.       – Ну, она же не слышит, о чём мы с тобой разговариваем…       – О том, что ты, Уилер, наконец-то признал, что влюбился в Уилла? – раздаётся из трубки смешливый, но ничуть не насмешливый голос Макс, и несчастного Майка чуть инфаркт не хватает прямо у телефона.       – Твою мать, а она-то откуда знает… – шепчет он, тем самым выдавая себя, становясь в одну секунду обессиленным.       – Она… в смысле?! – голос Лукаса поднимается на тон, и он сжимает трубку в руке так, что слышно, как она скрипит. – Что-то происходит, и я опять не в курсе?       – Ничего, Лукас, ничего не происходит, у меня вообще девушка есть, а у Уилла парень! – Уилер начинает закипать и шипит в динамик как бешеный кот.       – Какая девушка? Погоди, ты рассказывал?       – Нет у тебя никакой девушки, Уилер. Так, ну-ка, кыш, – в трубке раздаётся шуршание и шлепок; по всей видимости, по руке Лукаса, чтобы тот отдал трубку, и тут голос Макс становится ближе. – Слушай, сейчас только не урчи на меня как обычно, Лукас не для этого страдал. Так что, Уилл? – она говорит серьёзно, без насмешки, и это заставляет понять, что подкалывать она не собирается, поэтому всё ещё напряжённый Майк тихо и нехотя выдыхает сквозь зубы:       – Да.       – Плохо дело… Что ж ты запоздал на полгодика со своими озарениями, а? – Мэйфилд вздыхает и звучит так, как будто она действительно расстроена.       – Не знаю, – он снова пытается уйти в защиту, потому что Макс никогда не говорит серьёзно, но, скорее, это только потому, что своими саркастическими комментариями она слишком часто затрагивает что-то внутри него, от чего Майк взрывается. Было всё ещё слишком странно говорить о чём-то подобном именно с ней, было в целом странно осознавать нечто огромное, что зрело годами, чувствовать вину, стыд, страх, надежду, всё вместе, одновременно наваливающееся на плечи и давящее так, что хотелось уже сломаться. Майк думает, что если такое испытывает он, будучи уже взрослым человеком, то Уилл, будучи подростком, должно быть, испытывал все эти вещи во сто крат сильнее.       – Не бурчи, расслабься, – вздох и пауза. – Майк, – она вдруг говорит тихо и печально, понимающе, и Уилер чувствует, что ему хочется разреветься, потому что когда он вообще слышал от Макс такой тон по отношению к нему в последний раз? – За тебя никто не поговорит с ним. Я не знаю, что он тебе скажет, ты тоже не знаешь, но просто… поговори, ладно? Мы все знаем, что это не твоя сильная сторона, но мы с Лукасом в тебя верим. Да, Лукас?       – Ауч! Да, Майк, чувак, мы типа… вообще все будем очень рады, если вы всё проясните, – голос Лукаса звучит уверенно и серьёзно, но в то же время очень мягко.       – Ладно. Ладно, да, я и так хотел ещё летом, так что я поговорю с ним, – тяжело вздыхает Майк, чувствуя, как нависшая вновь гора начинает сползать с плеч. – Только об этом никто не должен знать больше, ясно?       – Ясно, ясно. Только, знаешь, не затягивай, потому что из-за того красавчика тебе явно стоит поторопиться, – усмехается Макс, явно зная, что масла в этот огонь нужно подлить, а не то чёртов Уилер затянет с разговором ещё на годик, когда Уилл уже женится и переедет в уютный коттедж, чтобы завести пару кошечек с собачками.       – Да понял я, всё, до связи! – Майк закатывает глаза и со звоном кладёт трубку, краем уха ещё слыша возмущения Лукаса по поводу того, действительно ли она считает парня Уилла красавчиком, и смех Макс.       На этих выходных он едет в Нью-Йорк.